Звучала музыка

Надо было уходить: тетка бдительная – и позвонит,

и вызовет товарищей с погонами. Опять вспомнился

Кречет. «Если сразу что-то пошло не так – нужно ухо-

дить».

Он зашагал вдоль улицы. Ему некуда было спе-

шить. Он расслабился, но внутри была досада.

Люди стали злыми, констатировал Егор, и подозри-

тельными. Люди ставят охранные системы и понавешали везде камеры. Стало трудно жить и работать. И

опять Егор почувствовал – кольцо сдавило его еще

сильней.

Утро, переходящее в день, играло желтыми краска-

ми. Солнце кидало сверху свет и тепло. Но Егор не

замечал этого…

«Народ стал злой, – опять думал Егор. – А кто в

этом виноват? Шишки наверху! Шишки дают воровать

богатым и сами жируют. И к тем и к другим – не под-

ступись. У всех – электронная наблюдаловка по всему

периметру их особняков. Богатые на то и богатые, что-

бы добро свое оберегать. Сволочи! Народ видит такую

великую несправедливость – звереет. Богатые за гор-бушку хлеба посадят. Бедные – могут убить. Такая, брат, философия нынешней жизни. «Верхи» – могут, и

сидят крепко на этом «могут». «Низы» – не хотят. Что-

то им не хотящим мешает захотеть – остается звереть».

«Что он этой тетке – на мозоль наступил, что она на

него как на врага?..»

Кречет не пустил Кольку – не дал уехать. Почти

удержав силой.

68 Алексей ДЬЯЧКОВ

– Чѐ бродяжить. Погоди, осмотрись. Поживи здесь.

Чего-нибудь придумаем.

Он накормил Кольку. Накормил от пуза. Так, что

тот удивился: среди прочих деликатесов была икра.

– Люблю икру, – сказал Кречет, когда Егор удивленно вытаращился на все, что тот доставал из холодильника. – Память о детстве. Тогда икру хавали, как

сейчас пестициды.

В животе стало тяжело. Егор обмяк. И хотя глаза

еще жадно таращились на стол, есть он больше не мог.

И еще подумал, что Кречет внешним видом не тянет на

человека, который вот-так-вот лопает килограммами

икру. На нем были непонятно какого фасона штаны с

растянутыми коленками, до полгруди расстегнутая за-стиранная рубаха, обрезанные – под галоши – сапоги

на ногах. Небритое лицо. И только волосы были под-стрижены прилично. Было в Кречете – худо-бедно Егор

разбирался в людях – несоответствие внешнего вида и,

как говорят, внутреннего содержания. Тот был совсем

не деревенский.

– Ладно, переваривай. – Кречет встал, воткнул у

двери ноги в сапоги-калоши. – Пойду баню затоплю.

Попаримся.

Дом Кречета внешне не отличался от других – бре-

венчатая серая изба под шиферной крышей. Но внутри

было уютно. Большая комната с большой печкой. Еще

комната – вроде гостиной, с печкой поменьше, с теле-

визором и множеством книг в нескольких шкафах. И

еще – маленькая, вроде спальни.

После бани Егор уснул – как провалился. Но

проснулся рано, недоумевая спросонья, где он. Тут же

вспомнил все. И взгляд его снова стал равнодушен.

Окно светилось серым проемом. В оцепенелом рав-

нодушии, он опять попытался заснуть, чтобы не думать

ни о чем – и не мог. Сон раздражающе не приходил.

Тогда он встал, оделся и вышел на улицу.

Степень сжатия 69

Кречет (тот так и назвался Егору при знакомстве, просто – Кречет) сидел на ступенях крыльца и курил, пуская дым в рассветно-мутное, влажное пространство

перед собой.

– А-а, – оглянулся он на Егора. – Не спится на но-

вом месте?

Егор промолчал – все давило сейчас на него: непо-

нятный Кречет, сидящий в трусах, в накинутой на пле-

чи телогрейке и всунутыми наголо в кирзачи-калоши

ступнями, утро, хмурое и недоброе, и, больше всего –

неопределенность теперешнего его положения.

– Иди, пройдись по деревне, осмотрись.

Кречет встал, пристально-колючим взглядом погля-

дел Егору в глаза – словно притянув к себе и тут же

оттолкнув. – Потом чай будем пить.

В полную воды бочку стукнулась капля с крышного

слива. Егор черпнул ладонью и брызнул в лицо водой.

Смахнул прохладную влагу рукавом. И все еще видел

перед собой лицо Кречета, с таким колючим, казалось,

хищным взглядом, за который его, наверно, и прозвали

именем хищной птицы.

Деревня спала, или, казалось, что спала. Было тихо.

Он пошел по дороге, разбито-колейной и лужистой от

прошедшего ночью дождя. Тишина не обманывала.

Егор увидел: многие дома заброшены. Да и было их

немного. Редкие, темно-серые хмуро глядели на Егора

своими глазами-окнами. На толстой старой ветле сиде-

ла ворона. Тоже, как Егор, спросонья недобро огляды-

ваясь вокруг. А увидев Егора, любопытно уставилась

на него: видно и человек был здесь в диковину.

Другой дом. Другой подъезд. У двери закурил. А

внутри все напряжено.

Через какое-то время дверь подъезда открылась.

Молодой парень с несвежим лицом – небритый и видно

только со сна – вышел из нее. Пахнуло перегаром. В

руках – пустой пакет. И Егор подумал про парня: ско-

70 Алексей ДЬЯЧКОВ

рей всего в магазин, за опохмелкой. Такому все равно, кто ошивается у подъезда, – у него душа горит и сохнет. И это хорошо.

Парень скореньким неверным шагом поковылял по

дороге в сторону центра. Шевельнулась мысль, что тот

может быстро вернуться. Но все уже завертелось во

внутреннем Егоровом механизме – сосредоточенном,

но все же азартном.

Дверь была железная. С выдавленным даже каким-

то рисунком. Бедные таких дверей не ставят. А замки –

как учил Кречет – это не помеха. Любой замок можно

открыть.

Звонок внутри квартиры отзывался на нажатие

кнопки затейливой веселой мелодией. Раз, второй, тре-

тий. Звуки тонули в пустоте. Отмычка заползла в ли-чинку и должна была провернуться. Но…

– Я тебе поковыряюсь, – прозвучало вкрадчиво за

дверью. Не поймешь, с какой интонацией – то ли с

угрозой, то ли с испугом. – Я сейчас в милицию позво-

ню, ворюга.

«Вот-так-так, – Егор быстро сбежал по лестнице. –

Вот, жук! Мог бы на звонок ответить. Дома я, мол.

Нельзя ко мне. Занят». – Зло цедил Егор, быстро уходя

за дом, скрываясь в кустах.

Неудачи бывают, думал он. Но в последнее время –

он чувствовал – они были не случайны. Опять остро

почувствовал – кольцо сжимается все туже…

Уже часто деревню накрывали обложные осенние

дожди. И холодными утрами слышался журавлиный

крик. Журавли снимались с местных болот, кружили

недолго, прощаясь с окрестностями, и улетали. Егор

остался в деревне, хотя все еще обида и ѐжистая злость

трепали его за холку.

Кречет не то втолковывал Егору, не то больше раз-

мышлял сам с собой:

Степень сжатия 71

– Обижаться, конечно, можно. Живут и в обиде. Но

разве это – жизнь. Жизнь с обидой – не жизнь.

Лицо Кречета становилось напряженно-спокойным.

– Волка когда-нибудь видел?

– Нет. Ну и что?

– Волка не любят. Травят. А он – не обижается. Он -

берет свое. А будешь жить в обиде – станешь собакой.

Видел собаку?

– Видел.

– Собаку жалко. Она не может даже себя прокормить. Хочешь быть собакой?

– Нет.

– Даже кошка – лучше. Кошка мышей ловит, птиц.

В общем, сама себе жратву добывает.

В глазах Кречета был лед. Егор поежился.

На колени Кречету прыгнула кошка.

– Мурка, Мурка, – погладил он кошку, и лед в его

глазах как будто растаял.

– Вы не любите собак?

– Дело не в любви, – Кречет поморщился. – Мне их

жалко. Сделали из волка попрошайку с вечно голодными глазами.

А овчарка?

Овчарка без хозяина – та же попрошайка. Это она с

хозяином смелая и гавкает.

И опять лицо Кречета стало жестким.

– Ты в лицо запомнил тех, что тебя привезли?

– Запомнил, а что?

– А то, что не обижаться надо…

В избе было жарко натоплено – Кречет любил теп-

ло, обмолвившись однажды, что намерзся на севере.

По телевизору крутили про ментов. Кречет усме-

хался:

– Ловко менты вяжут, а? Только в жизни все не так.

Бакланье берут. Настоящий вор вот так ментам не

дастся. Я бы этих писак-сценаристов на зону определял

72 Алексей ДЬЯЧКОВ

на год, на два. Им бы там, фраерам, рассказали, как бывает.

Но смотрел все же с интересом, прицелив жесткий

глаз на экран. В насмешливом лице его проглядывала

злость.

Кречет был почти старик. Худой, но, видно было, таится в нем не разжатая еще до конца пружина жизни.

«Странный все же дядька»,

Айсберг Егоровой жизни как будто вошел в теплое

течение. Сидеть на нем холодно – но в лицо подул теп-

лый ветерок. Что будет дальше – неизвестно. Но, спа-

сибо и на этом…

В подъезд он вошел, когда из него вышла уборщи-ца. Войдя, привычно прислушался. Тихо. Пахнет сы-рым цементом вымытых лестниц – так пахло в детдоме, когда мыли полы. Детдом был где-то далеко, и Егор

старался не думать о нем, не вспоминать. Но запах сы-

рого подъезда помимо воли выдавил воспоминание. И

если его не блокировать сразу, не постараться убрать –

оно разрастется и не даст думать ни о чем другом. Не

даст, потому что там прошли тринадцать лет жизни.

Но этого ему делать не пришлось – наверху заскулила собака. Егор поднялся на третий этаж. Собака

взвизгивала у самой двери: еѐ били палкой, – и попадая, и не попадая. Удары были то тихие, попадающие в

мягкое, то громкие, промахивающиеся, попадающие в

дверь и в стену. И злой голос выкрикивал ругательства.

Все это хорошо было слышно в подъезде, и Егор -

конечно, не нужно было этого делать – нажал кнопку

звонка. Звонок не работал. Егор постучал в дверь кулаком. И сразу стало тихо за дверью. А Егор уже не вла-

дел собой – как будто это били его самого. Дверь при-

открылась и он, дернув, распахнул ее до конца. Увидел

лицо мужика лет сорока, с лицом, с которого еще не

ушла злость.

Степень сжатия 73

– Собаку бьешь?! – спросил Егор, хоть было все и

так ясно. Но ему нужно было, чтоб мужик сам признал:

что – да, бью; чтобы потом уже не задавать ему никаких вопросов.

– Она нассала вон на пол, – предчувствуя нехорошее, сказал тот.

– Выгуливать надо.

– А я выгуливаю, я… – и больше Егор не дал ему

ничего сказать.

Егор ударил его с той степенью злости, которая

скопилась в нем уже за этот короткий временной про-

межуток.

Мужик, быстро заваливаясь назад, упал тяжело и

мягко своим упитанным телом на пол и не двигался.

Егор прикрыл дверь. Осмотрелся: один ли тот был в

квартире.

Все три комнаты были пусты. На кухне на столе

стояла бутылка водки.

Егора все еще колотило от злости. «Подонок…» -

билось в голове.

Собака, черная с белыми пятнами, кудряво-

пушистая дворняга, ушла в комнату, легла в углу и

смотрела настороженно. Егор подошел, присел перед

ней на корточки.

– Ничего, все будет хорошо. Хозяин у тебя – подонок. Не повезло тебе с хозяином. Но он больше не бу-

дет.

Собака смотрела на Егора недоверчиво.

Мужик лежал не двигаясь. Егор испугался: не убил

ли? Но – нет, – на его запястье бился пульс; он просто

потерял сознание.

Егор прошел опять на кухню, вылил остававшуюся

в бутылке водку в раковину.

В коридоре зашуршало. Мужик пришел в себя, по-

старался встать. Но Егор, подойдя, сжал его горло

пальцами руки, глядя ему в глаза прошипел:

74 Алексей ДЬЯЧКОВ

– Если я еще узнаю, увижу, услышу, что ты, гаденыш, бьешь, собаку – я тебя убью. Ты меня понял, подонок?

Мужик зашевелился, перебирая ногами и пытаясь

отползти и встать. Но Егор сильней сдавил пальцы.

Мужик захрипел, что-то пытаясь сказать, но сказать

ничего не мог и только кивнул коротко головой.

Егор разжал пальцы, встал, увидев палку, переломил ее о колено пополам.

– А теперь я пойду. А ты пять минут будешь лежать

и думать, что животных бить нельзя.

И нервы расходились что-то в последнее время.

Натянулись, звенят, как струны, вытягивают аккордно

какой-то не то бравурный, не то похоронный марш.

«Так до ручки дойдешь, психом станешь. В психушку

кому охота! Последнее дело – в психушку». Кольцо

вокруг снова поджалось: почувствовал – труднее стало

дышать.

Кречет внушил Егору, что тюрьма – это плохо, и

потому волей нужно дорожить. Кто не знает, что

тюрьма – это плохо?! Любой сопляк знает! Но крече-

товское «плохо» было «высиженным» в буквальном

смысле. И потому вошло в Егора крепко-накрепко.

Он шел вдоль поселка, дворами. А вокруг шла дру-

гая жизнь. Где никто не боялся ни тюрьмы, ни психуш-

ки. Люди жили обычной, и, наверно, счастливой жизнью. «Вот бы и ему так».

Кольцо чуть разжалось, когда он представил, как

бы и он жил – как другие. Он дошел до окраины посел-

ка, упершись в ДК – Дом Культуры. С асфальтирован-

ной площадкой, с лавочками по бокам, с афишами –

бумажными листами в стеклянных витринах. За здани-

ем ДК была хоккейная коробка, справа – футбольное

поле. Между ними – сооружение с табличкой «Спорт-

бар».

Степень сжатия 75

Или проголодался он, или увидел слово «Бар», -

захотелось есть.

Место было тихое, и он поднялся по ступеням, дер-

нул дверь. Дверь поддалась.

Внутри было пусто и тихо. Егору понравилось – он

не любил шума.

Он глянул на девчонку в нарядном белом передни-

ке, чем-то гремящую за стойкой. И она, оторвавшись от

того, чем была занята, тоже глянула на него.

Она понравилась ему: не зло смотрела, не как на

надоедливого клиента, – почти приветливо.

– Борща бы, – сказал Егор, хотя запаха борща не

учуял, но почему-то захотелось ему борща.

– У нас первого нет, – сказала девчушка, чуть приподняв ресницы. – Солянка с мясом… правда, вчераш-

няя. Разогреть?

– Разогреть, – легко и быстро согласился Егор, и ве-

село посмотрел в светлые приветливые глаза.

Кольцо еще немного разжалось. Ему хорошо было

сидеть в полумраке зала. Девчушка хотела включить

свет, но он сказал, что не нужно…

– Правило номер один, – говорил Кречет, – не связы-

вайся ни с какой шушерой – работай один. Погоришь –

с кем-нибудь свяжешься. Но это, – осекался он, – это я

так… А вообще: двигай Егорище в машинисты элек-тровоза, – почему-то он уважал машинистов электрово-

зов. – Катишь себе – рельсы сами ведут. А ты смотришь-глядишь: природа – леса, поля; все тебе дорогу

уступают… – На, посмотри, – давал он Егору какой-нибудь новый замок, – интересная конструкция. – Егор

крутил, вертел «конструкцию», приспосабливаясь, какой отмычкой еѐ легче «взять». Но «брал», только по-

сле того, как показывал Кречет. Замок в его руках чуть

щелкнув послушно засовывал свой язык в массивное

металлическое чрево.

76 Алексей ДЬЯЧКОВ

«Нет, что ни говори, Кречет был – спец».

Время от времени Кречет исчезал. Уезжал, не гово-

ря Егору: куда и зачем. Возвращался через несколько

дней, был возбужден, нервен. Устало валился в кресло, и, наказав Егору топить баню, долго полулежал, вытянув ноги и закрыв глаза. Потом шел в баню и долго

парился. Егор догадывался, куда и зачем пропадает

Кречет, и об этом молчал. Не говорил об этом и Кречет.

Егор часто думал, почему Кречет живет в этой глу-

ши. Зимой здесь можно было свихнуться. Зимой сюда,

бывало, не проехать на машине. И в магазин: ходить

пехом – три километра до трассы. Там, на заправке –

магазин. Ведь воля – везде воля, – думал Егор. Но язык

в ту сторону не тянул. Значит, есть причина. Зверь живет там, где живет. Живет, где ему хорошо.

Иногда у Кречета собирались люди. Это не была

«малина». Люди были солидные, приезжали на дорогих

иномарках. И Егор поначалу удивлялся. Потом понял –

бывшие дружки. Они звали Кречета в бизнес. Кречет

отвечал, что «волк сена не ест». Завязывалась пьянка.

Солидные люди превращались в приблатненных.

Напивались и вспоминали бурное прошлое время. Пели

песни под гитару.

Кречет пил мало. Ему все это не нравилось. Но он

не выгонял гостей. Егор наедался «до отвала» – гости

привозили полные баулы дорогой жратвы.

– Смену себе готовишь? – спрашивали у Кречета, тянули Егору стакан с водкой.

– Не болтай лишнего, – отвечал Кречет, отводил от

Егора стакан, – вором он не будет.

На следующий день гости разъезжались в приехав-

ших за ними дорогих лимузинах, еще не протрезвев-шие. Лезли к Кречету обниматься и опять звали в биз-

нес, недоумевая, как он может жить в такой глуши и в

такой «хате».

Степень сжатия 77

Вечерами Кречет садился на ступени крыльца и го-

ворил Егору, глядя на заходящее солнце:

«На зоне человек не видит природы; сквозь проволоку чего увидишь? – и замолкал, закуривал и тянул в

себя, казалось не дым, а вольный воздух. – Хорошо

жить, Егор, а кто не умеет жить, тот… – он долго под-

бирал слово и не мог подобрать. – Не все могут – не

каждому природа дает. Солнце восходит и заходит – и

человеку нужно так. Успеть подняться. Высоко чтоб.

Перед тем как зайти».

Егор ему верил.

Потом он надолго замолкал. Все смотрел на солнце

– на его уже последние проблески меж листьями ви-шен.

Закончил Кречет свое существование на земле рез-ко, без всякой плавности, умер ночью, тихо. Наутро

Егор увидел его белое лицо, впаянное гипсовым баре-льефом в подушку, позвонил по двум-трем телефонам,

записанным пьяной рукой кречетовских дружков пря-мо на обоях в комнате. Дружки приехали, похоронили

Кречета пышно на недалеком местном кладбище. И

укатили на поминки в Москву, забыв про Егора, не взяв

с собой.

Егор, просидев весь остаток дня в раздумьях, на

следующий день обшарил весь дом, нашел в подполе

кречетовский тайник (не мог такой вор, как Кречет, не

иметь загашника). В тайнике были деньги – доллары и

рубли, и пистолет – ТТ. Деньги Егор сунул в собран-

ную сумку, а пистолет бросил, проходя мимо, в пруд.

Бог, говорят, любит троицу. И Егор пошел на третий заход. Замок тихо щелкнул. Егор прислушался: было тихо. Надавил ручку – дверь подалась. Он зашел,

опять прислушался. Прикрыл дверь. Медленно тянулась каждая секунда. Он оглядел прихожую, заглянул в

одну комнату, в другую – да, квартирка была неплоха,

78 Алексей ДЬЯЧКОВ

и жили здесь явно не нищие люди. И недавний ремонт,

и обстановка – все говорило, что чутье его не обману-

ло. Выдвинул ящик в прихожей под зеркалом – пачка

денег, оставленная хозяином на мелкие расходы. Теперь нужно внимательно осмотреться: у такого хозяина

должна быть и хорошая заначка – не на виду, но и не-

далеко спрятана. На технику не глядел – громоздкого

ничего не брал. Думал-представлял владельца – мужчина? женщина? семья ли? дети? А в нос лез запах ле-

карств – не понравилось ему это. Значит, кто-то болен?

Может вот-вот вернуться? Быстрее стал шарить по

шкафам – еще пачка денег – в шкафу в баре за бутыл-

ками. Тут все. Зашел в другую комнату, по виду спаль-

ня. Шкаф выпирает, сразу справа от двери.

– Ты чего, милок? – тихий-тихий голос. Почуди-

лось? – Чего, милок, тут? Иль привиделось, Господи, мне.

Вот он прокол – не заглянул за шкаф; нет, не почу-

дился голос: старушечье лицо из-под одеяла торчит –

вот кто болен в этой квартире.

Остановился, замер. Нужно бы сразу повернуться,

уйти. Но уж больно неожиданно, да и прямой опасно-

сти нет.

– Я уж подумала: не архангел мне встретился? Нет

вроде, вроде дома я еще, – старуха обвела взглядом

комнату и опять стала глядеть на Егора. – Да и ты на

архангела не похож, – сказала и вздохнула, как будто

даже пожалев, что незнакомец не архангел.

Егор все стоял оцепенело. Бабка гладела на него, он

– на бабку, укутанную в одеяло. В голове его шевель-

нулась нехорошая мысль: бабка его запомнит. Но ведь

это только в фильмах – свидетель умирает. Егор же ни-

кому зла не желал.

– А я думала, кто там звонит в двери.

Бабка устало прикрыла глаза, сглотнула слюну, и

опять, открыв их и взглянув на Егора, сказала:

Степень сжатия 79

– Ты меня не бойся. Я уж последние деньки на этом

свете досчитываю. Мне ни до каких ваших земных дел

думы нету. Мне уж всѐ архангелы мерещатся – не то

мерещатся, не то, взаправду, проведывают. Как, мол, ты, бабка, готова переселяться или еще погодишь денек?

На ее лице появилась легкая улыбка.

– Дай воды, – попросила она, – в горле пересохло.

В изголовье у старухи стояли пузырьки с лекар-

ствами, лежали таблетки в упаковках, стоял стакан с

водой. Егор взял стакан, протянул старухе, но она не

взяла, видно тело уже не слушалось ее. Егор поднес

стакан к ее сухим серым губам. Она сделала несколько

глотков.

– Спасибо, – сказала она.

А Егору стало и вовсе не по себе.

Вдобавок, стукнула входная дверь.

– Ты стой, ничего не бойся, – сказала старуха, – это

сын пришел.

– Мать – это я, – пробасил голос из прихожей, и в

комнату вошел ее сын. Это был здоровый мужичина в

форме майора милиции.

Он тут же прицелился на Егора своим цепким, бы-валым взглядом. У него был в руке пакет с чем-то, что

он, видать, нес матери. Он положил пакет на стул у

двери и, прикидывая все варианты появления здесь по-

стороннего человека, протянул: