Потерянный горизонт

целенаправленно и с таким захватывающим интересом.

И, глядя на эту великолепную гору, его также охватило чувство удовлетворения от того, что

на Земле ещё оставались такие места — отдалённые, недоступные, пока нетронутые человеком. Ледяной

вал Каракорума теперь вырисовывался ярче, чем когда-либо, на фоне северного неба, которое

приняло мышиный оттенок и стало зловещим; вершины имели холодный блеск; совершенно величественные и

отдалённые, даже их безымянность излучала достоинство. Те несколько тысяч футов, на которые они уступали

известным гигантам, могли навсегда избавить их от альпинистских экспедиций; они представляли собой

менее заманчивую приманку для рекордсменов. Конвей был полной противоположностью такого типа; он

склонен был видеть вульгарность в западном идеале превосходных степеней, и лозунг «максимум для вершин»

казался ему менее разумным и, возможно, более банальным утверждением, чем «многое

для высоты». » На самом деле он не придавал значения чрезмерному стремлению, и его утомляли простые

подвиги.

Пока он ещё созерцал эту сцену, наступили сумерки, окутав глубины насыщенной, бархатной

тьмой, которая распространялась вверх, словно краска. Затем весь горный хребет, теперь уже гораздо ближе, побледнел, обретя

новое великолепие; взошла полная луна, поочерёдно касаясь каждой вершины, словно некий небесный

фонарщик, пока длинный горизонт не заблестел на фоне сине-чёрного неба. Воздух стал холодным, и

поднялся ветер, неприятно тряся аппарат. Эти новые невзгоды угнетали настроение

пассажиров; не предполагалось, что полет сможет продолжаться после наступления сумерек, и теперь

последняя надежда заключалась в том, что бензин закончится. Однако это должно было произойти в скором времени.

Мэллинсон начал спорить по этому поводу, и Конвей, с некоторой неохотой — ведь он на самом деле не

знал — высказал предположение, что максимальное расстояние может составлять до тысячи миль,

из которых они, должно быть, уже преодолели большую часть. «Ну, и куда это нас приведет?» — с тоской спросил

юноша.

«Трудно сказать, но, вероятно, в какой-то части Тибета. Если это Каракорум, то Тибет находится

за ним. Кстати, один из этих гребней, должно быть, — это К2, которую обычно считают второй

по высоте горой в мире».

«Следующая в списке после Эвереста», — заметил Барнард. «Боже, какие пейзажи!»

«А с точки зрения альпиниста — гораздо сложнее, чем Эверест. Герцог Абруцци счел

её абсолютно непреодолимой вершиной».

«О, БОЖЕ!» — раздражённо пробормотал Мэллинсон, но Барнард рассмеялся. «Похоже, ты и есть

официальный гид в этой поездке, Конвей, и я признаю: если бы у меня под рукой был глоток коньяка из кафе, мне

бы было всё равно, Тибет это или Теннесси».

«Но что мы собираемся с этим делать?» — снова настаивал Мэллинсон. «Зачем мы здесь? В чём

может быть смысл всего этого? Не понимаю, как ты можешь шутить на эту тему».

«Ну, это то же самое, что устраивать из-за этого сцену, молодой человек. К тому же, если этот человек ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сошёл с ума,

как ты предположил, то, вероятно, никакого смысла и нет».

«Он ДОЛЖЕН быть сумасшедшим. Я не могу придумать никакого другого объяснения. А ты, Конвей?»

Конвей покачал головой.

Мисс Бринклоу обернулась, как будто это был антракт во время спектакля. «Поскольку вы

не спрашивали моего мнения, возможно, мне не следует его высказывать», — начала она с притворной скромностью, «но я

хотела бы сказать, что согласна с мистером Мэллинсоном. Я уверена, что у этого бедняги не всё в

порядке с головой. Я имею в виду пилота, конечно. В любом случае, если бы он

не был сумасшедшим, ему не было бы никакого оправдания». Она добавила, доверительно перекрикивая шум: «И знаете, это мой

первый полет! Совершенно первый! Раньше ни за что бы меня на это не заставили, хотя одна

моя подруга изо всех сил пыталась убедить меня полететь из Лондона в Париж».

«А теперь вы вместо этого летите из Индии в Тибет», — сказал Барнард. «Вот так и

случается».

Она продолжила: «Я когда-то знала одного миссионера, который побывал в Тибете. Он говорил, что тибетцы —

очень странные люди. Они верят, что мы произошли от обезьян».

«Очень умно с их стороны».

«О, боже, нет, я не имею в виду в современном смысле. Они верят в это уже сотни лет,

это всего лишь одно из их суеверий. Конечно, я сама против всего этого, и считаю, что Дарвин

был гораздо хуже любого тибетца. Я опираюсь на Библию».

«Фундаменталистка, полагаю?»

Но мисс Бринклоу, похоже, не поняла этого термина. «Я раньше принадлежала к Л.М.С.,»

пронзительно воскликнула она, «но я не соглашалась с ними по поводу крещения младенцев».

Конвей продолжал считать это замечание довольно забавным ещё долго после того, как ему пришло в голову

, что эти инициалы означали Лондонское миссионерское общество. Все еще представляя себе

неудобства ведения богословской дискуссии на вокзале Юстон, он начал думать, что

в мисс Бринклоу было что-то слегка очаровательное. Он даже задался вопросом, не мог бы

он предложить ей на ночь какую-нибудь свою одежду, но в конце концов решил, что она,

вероятно, более вынослива, чем он. Поэтому он свернулся калачиком, закрыл глаза и довольно легко и

спокойно заснул.

А самолет продолжал полет.

Внезапно всех разбудил резкий рывок самолёта. Голова Конвея ударилась о иллюминатор,

на мгновение оглушив его; повторный рывок отбросил его, и он заплетался между двумя рядами

сидений. Стало намного холоднее. Первым делом он, по инстинкту, взглянул на часы; они

показывали половину второго — он, должно быть, проспал уже некоторое время. В ушах у него звучал громкий,

хлопающий шум, который он сначала принял за галлюцинацию, пока не осознал, что двигатель был выключен

и что самолёт мчится наперекор штормовому ветру. Затем он уставился в иллюминатор и

увидел, что земля совсем близко — расплывчатая и серо-улиточного цвета — проносится внизу. «Он собирается

приземлиться!» — крикнул Мэллинсон; а Барнард, которого тоже отбросило с сиденья, ответил

мрачным тоном: «Если ему повезет». Мисс Бринклоу, которую вся эта суматоха, казалось,

беспокоила меньше всего, поправляла шляпку так спокойно, словно гавань Дувра уже была видна.

Вскоре самолёт коснулся земли. Но на этот раз посадка получилась плохой — «О, Боже,

чертовски плохо, ЧЕРТОВСКИ плохо!» — застонал Мэллинсон, цепляясь за сиденье в течение десяти

секунд тряски и раскачивания. Раздался звук, будто что-то натянулось и лопнуло, и одна из шин

взорвалась. «Все, конец», — добавил он тоном отчаянного пессимизма. «Сломан хвостовой лыжник,

нам придётся остаться здесь, это точно».

Конвей, никогда не бывавший болтливым в кризисные моменты, размял затекавшие ноги и пощупал голову там, где

она ударилась об иллюминатор. Синяк, ничего страшного. Он должен что-то сделать, чтобы помочь

этим людям. Но он был последним из четверых, кто встал на ноги, когда самолёт остановился.

«Держись крепче», — крикнул он, когда Мэллинсон с усилием распахнул дверь кабины и приготовился

прыгнуть на землю; и в этой зловещей, относительной тишине раздался ответ молодого человека: «Не

нужно держаться крепче — похоже, это конец света — вокруг ни души, во всяком случае».

Через мгновение, замерзшие и дрожащие, все они осознали, что это действительно так. Не слыша ничего

кроме яростных порывов ветра и собственных хрустящих шагов, они почувствовали себя

во власти чего-то мрачного и жестоко-меланхоличного — настроения, которым были пропитаны и земля, и

воздух. Луна, казалось, скрылась за облаками, а свет звезд

освещал огромную пустоту, колыхавшуюся под порывами ветра. Даже не задумываясь и не зная ничего,

можно было догадаться, что этот мрачный мир высотой с гору, и что горы, возвышающиеся

над ним, — это горы на горах. Цепь гор сверкала на далёком горизонте, словно

ряд собачьих зубов.

Мэллинсон, лихорадочно суетясь, уже направлялся к кабине. «Я не боюсь этого парня

на земле, кем бы он ни был, — крикнул он. — Я сейчас же с ним разберусь...»

Остальные наблюдали с тревогой, загипнотизированные зрелищем такой энергии. Конвей

вскочил вслед за ним, но слишком поздно, чтобы помешать осмотру. Однако через несколько секунд

юноша снова опустился на землю, схватившись за руку и бормоча хриплым, отрезвленным, отрывистым голосом: «Слушай

, Конвей, это странно… Мне кажется, этот парень болен или мертв, или что-то в этом роде… Я не могу вытянуть из него ни слова

. Подойди и посмотри… Я, во всяком случае, забрал его револьвер».

«Лучше отдай его мне», — сказал Конвей, и, хотя он все еще был несколько ошеломлен недавним ударом по

голове, он собрался с силами для действий. Из всех времен, мест и ситуаций на земле именно эта казалась

ему сочетанием самых ужасных неудобств. Он с трудом поднялся в положение,

из которого мог видеть, хотя и не очень хорошо, в закрытую кабину. В салоне стоял сильный запах

бензина, поэтому он не рискнул зажечь спичку. Ему едва удалось разглядеть пилота, сгорбленного вперед,

с головой, свисающей над органами управления. Он встряхнул его, расстегнул шлем и ослабил

одежду вокруг шеи. Через мгновение он обернулся, чтобы доложить: «Да, с ним что-то

случилось. Надо его вытащить». Но посторонний наблюдатель мог бы добавить, что что-то

случилось и с Конвеем. Его голос стал резче, пронзительнее; он уже не казался

находящимся на грани каких-то глубоких сомнений. Время, место, холод, его

усталость теперь не имели такого значения; была задача, которую просто нужно было выполнить, и более

рациональная часть его личности взяла верх и готовилась к этому.

При помощи Барнарда и Мэллинсона пилота вытащили из кресла и опустили на

землю. Он был без сознания, но не мёртв. Конвей не обладал особыми медицинскими знаниями, но, как

и большинству людей, живших в отдалённых местах, явления болезни были ему в основном

знакомы. «Возможно, сердечный приступ, вызванный большой высотой», — поставил он диагноз, наклонившись над

неизвестным человеком. «Здесь, на открытом воздухе, мы мало что можем для него сделать — нет укрытия от этого

адского ветра. Лучше занести его в салон, и нас самих тоже. Мы понятия не имеем, где

мы находимся, и до рассвета бесполезно куда-либо двигаться».

И этот вывод, и это предложение были приняты без споров. Даже Мэллинсон согласился.

Они занесли мужчину в салон и уложили его во весь рост вдоль прохода между

сиденьями. Внутри было не теплее, чем снаружи, но здесь можно было укрыться от порывов ветра. Именно

этот ветер вскоре стал главной заботой

всех — лейтмотивом, так сказать, всей этой печальной ночи. Это был не обычный ветер. Это был

не просто сильный или холодный ветер. Это было нечто вроде неистовства, бушевавшего вокруг них,

господин, топающий ногами и разражающийся гневными тирадами над собственным владением. Он кренил загруженный вагон и жестоко тряс его

, и когда Конвей взглянул в окна, ему показалось, будто ветер

выкручивает из звёзд осколки света.

Незнакомец лежал без движения, а Конвей, с трудом ориентируясь в полумраке и тесноте, проводил

осмотр, насколько это было возможно при свете спичек. Но это мало что прояснило. «У него слабое

сердце», — сказал он наконец, и тогда мисс Бринклоу, порывшись в сумочке, произвела небольшую

сенсацию. «Интересно, поможет ли это бедняге», — снисходительно предложила она.

«Сама я ни капли не пью, но всегда ношу это с собой на случай несчастных случаев. А это ведь

своего рода несчастный случай, не так ли?»

«Я бы сказал, что да», — мрачно ответил Конвей. Он открутил пробку, понюхал и

налил немного бренди в рот мужчине. «Именно то, что ему нужно. Спасибо». Через

некоторое время стало видно едва заметное движение век. Мэллинсон внезапно впал в истерику.

«Я ничего не могу с собой поделать», — воскликнул он, дико хохоча. «Мы все выглядим как кучка чертовых дураков, зажигающих

спички над трупом… Да и красавец он не очень, правда? Китаец, я бы сказал, если он

вообще кто-то».

«Возможно», — голос Конвея был ровным и довольно суровым. «Но он ещё не труп. Если

повезёт, мы сможем привести его в чувство».

«Удача? Это будет его удача, а не наша».

«Не будь так уверен. И, во всяком случае, пока что заткнись».

В Мэллинсоне все еще оставалось достаточно от школьника, чтобы он подчинился резкому

приказу старшего, хотя он явно плохо контролировал себя. Конвей, хотя

и сочувствовал ему, был больше озабочен неотложной проблемой пилота, поскольку именно он, единственный из

них всех, мог бы дать какое-то объяснение их бедственному положению. У Конвея не было желания

дальше обсуждать этот вопрос в чисто гипотетическом ключе; этого было достаточно во время

путешествия. Теперь он испытывал беспокойство, выходящее за рамки его непрекращающегося интеллектуального любопытства, ибо осознавал

, что вся ситуация перестала быть захватывающе опасной и грозила превратиться в

испытание на выносливость, заканчивающееся катастрофой. Не спав всю ту ночь, мучительную от шторма,

он тем не менее откровенно смотрел в глаза фактам, поскольку не стал утруждать себя тем, чтобы озвучивать их остальным.

Он догадывался, что их путь пролегал далеко за западный хребет Гималаев

в сторону менее известных вершин Куэнлуна. В таком случае к настоящему моменту они уже должны были

достичь самой высокой и самой негостеприимной части земной поверхности — Тибетского нагорья, высота которого составляет две

мили даже в самых низких долинах, — обширного, необитаемого и в значительной мере неисследованного региона

высокогорья, обдуваемого ветрами. Где-то там, в этой безлюдной стране, они оказались в гораздо менее

комфортных условиях, чем на большинстве необитаемых островов. И тут внезапно, словно в ответ на его любопытство, только чтобы еще больше