После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

За стеной звякнуло стекло, кто-то пьяно захохотал; в дверь качнувшись заглянул хозяйский приятель, извинился, ушёл. Иван, бросив недостроенную башню из кубиков, съёжился под этим взглядом.

Лидия Ивановна перевела глаза на него.

— Ребёнок твой здесь живёт? — спросила она.

Елена не успела ответить.

— Собирай вещи, — сказала бабушка спокойно, и от этого спокойствия делалось страшнее, чем от крика.

— Куда?

— Домой, со мной поживёте.

— А… — начала Елена.

Договорить «…как же Саша» ей бабушка не дала.

— Этого не возьму, — сказала Лидия Ивановна так легко, будто уже делала это однажды и знала все движения наизусть. — У меня есть всё. А у него — ничего. Не было и не будет.

— Тогда… — начала Елена.

— Тогда выбирай.

Елена обвела глазами комнату, будто искала, за что удержаться. Холодильник, где стояли полбатона и початая пачка масла. Тубус под диваном, где спала свёрнутая карта Баренцева моря, та, с которой всё когда-то началось. За окном ровно горел факел — Ванино «солнышко на палочке». Сын сидел на полу и, ничего не понимая, строил башню из кубиков.

— Он же вернётся вечером. Мне ведь нужно ему объяснить, — попыталась она оттянуть решение. — Даже записки не оставить?

— Оставь. На столе, чтобы сразу увидел. — И, помолчав: — Долгие проводы — лишние слёзы. Собирайся, Лена.

* * *

Елена села на кровать. За стеной снова налили, звякнули рюмки. На стене тикали чужие часы, отсчитывая минуты. Иван поставил последний кубик, башня задрожала, качнулась, но устояла.

Чем она наполняла чемодан, потом не могла вспомнить. Брала всё, что попадалось под руку, и слёзы застилали глаза. На дно легли детские ботинки, заяц с оторванным ухом, свидетельство о рождении сына, две фотографии новорождённого. Своего — почти ничего. Красный блокнот она сунула между бельём, не глядя. Свадебная карточка: она, грустная, в платье, взятом напрокат, рядом Саша, стояла на полке. Елена взяла её, повертела в руках и поставила обратно.

На листе бумаги, вырванном из красного блокнота, написала: «Мы у бабушки Лидии Ивановны. Вечером позвони». И ниже — домашний номер, который Лидия Ивановна продиктовала цифра за цифрой. Одна слеза попала в неровно написанную семёрку, и та поплыла, превращаясь в единицу.

— Мы гулять? — спросил Иван.

— Да, — сказала она, вытерев ладонью мокрые следы на щеках, и почти не соврала.

Неся один чемодан, Елена вышла вслед за бабушкой, уже уводившей Ваню и так не заметившей её слёз. За окном горел факел, которому не было дела до того, что они уходят.

* * *

Сначала был лифт, старый, с зеркалом и деревянными панелями. Он поднимался медленно, и в зеркале ехали трое: женщина в старом пальто с чемоданом, женщина в богатой шубе и пятилетний мальчик.

В квартире их встретили высокие потолки с лепниной и паркет, на который страшно было наступить в уличной обуви. В гостиной висел портрет: пожилой мужчина в очках с золотой оправой, умное лицо; на корешках книг за стеклом стояла его фамилия, очень известная в Союзе писателей. Лидия Ивановна была его вдовой. Так её и звали — вдова, и в этом слове было больше веса, чем в имени. Здесь было чисто, тепло и сытно, и пахло хорошим кофе.

Сначала Елене показалось — это спасение.

Но Ивану квартира понравилась меньше.

Пока взрослые разбирали чемодан, он вытащил со дна свою машинку: облезлую, с болтающимся задним колесом, и пустил её по длинному коридору. На гладком, натёртом до блеска паркете она разогналась так, как никогда не разгонялась на кривом полу в Капотне, стукнулась колесом о плинтус и перевернулась кверху дном.

— Ещё! — засмеялся Иван и побежал за ней, шлёпая по паркету босыми пятками.

Из кабинета вышла Лидия Ивановна. Она не повысила голоса, но в нём прозвучал холод.

— Ваня. Машинками по паркету не ездят.

Иван поднял машинку, прижал к животу.

— Почему?

— Поцарапаешь. Паркет старый, его ещё при дедушке клали.

— Но она маленькая-я-я, — протянул просительно мальчик.

— Маленькая тоже царапает. — И Лидия Ивановна показала рукой с крупным аметистовым перстнем в сторону гостиной. — Иди туда, играй на ковре.

Иван перенёс машинку на толстый шерстяной ковёр с красными и синими цветами, вьющимися по краю, сел на корточки, толкнул. Она немного проехала и увязла колёсами в густом ворсе. Он толкнул сильнее — тот же результат. Ваня посидел над ней, подумал и потащил её обратно в коридор.

— Ваня, — произнесла Лидия Ивановна всё так же ровно.

— Там не едет, бабушка.

— Я сказала — на ковре.

Иван прижал машинку к груди обеими руками и посмотрел на бабушку исподлобья.

Елена узнала это бабушкино спокойствие, помнила из своего детства. Оно не спорило, а ожидало, что сказанное исполнят. Спорить с ним было всё равно что спорить со стеной, обтянутой шёлком.

— Вань, иди сюда, — позвала она.

Он подошёл неохотно, волоча машинку за собой. Елена взяла её, повертела. Заднее колесо еле держалось.

— Смотри, оно сейчас совсем отвалится.

Иван мгновенно встревожился, потянулся отобрать:

— Не отвалится!

— Отвалится. — Она сама не знала, зачем это сказала. — Папа бы подкрутил.

Лицо у Ивана прояснилось.

— Папа починит.

Лидия Ивановна, уже уходившая в гостиную, остановилась в дверях и обронила в пространство, как решённое:

— Купим новую, на батарейке.

Иван посмотрел на неё так, будто она предложила выбросить не его любимую игрушку, а что-то живое.

— Не надо новую. Мне эта нужна.

— Новая будет лучше, — настаивала бабушка и протянула руку к машинке.

— Мне эта нужна. — Мальчик спрятал машинку за спину и повторил громче, защищая её разом от обеих женщин: — Папа починит.

Лидия Ивановна поджала губы, тонко, едва заметно.

— Хорошо. Никто твою машинку не трогает.

И ушла, унося с собой запах дорогого крема и чего-то ещё, властного, устоявшегося, как воздух в комнате, куда давно не пускали чужих.

Иван постоял, потом дёрнул маму за рукав:

— Мам. А папа когда придёт?

Елена присела перед ним на корточки. До этой минуты всё катилось слишком быстро: бабушкино «выбирай», чемодан, зеркальный лифт, чужая большая квартира. Сын, наверное, до сих пор считал, что папа просто задержался и придёт позже.

— Папа не придёт, — сказала она.

— Почему?

— Он пока поживёт в нашей комнате, той с факелом.

Иван вспомнил вечный огонь над заводской трубой, который они с отцом называли «солнышком на палочке», и подбежал к окну.

— Это далеко, отсюда не видно, — сказал он и задумался. — Тогда мы обратно пойдём, к папе, машинку чинить.

— Не сегодня, — сказала Елена.

— Завтра?

Она не ответила. Иван уже смотрел не на неё, а на болтающееся колесо, крутил его пальцем туда-сюда.

— А ты не умеешь починить, — вдруг спросил он.

— Не умею. — призналась Елена и прижала его к себе.

Вечером Иван не захотел ложиться в постеленную ему отдельную кровать.

— Я буду с мамой спать, — упрямо повторял он.

— Большие мальчики спят одни, — строго сказала Лидия Ивановна. — Тебе пять лет. Ты уже мужчина.

— Я не мужчина.

— В нашей семье мужчинами становятся рано. — Она сказала это с гордостью, разглаживая ладонью складки покрывала на его кровати.

Иван мотнул головой и вцепился в Еленину юбку.

— Папа мне всегда про море рассказывает!

На секунду перед Еленой встала Капотня: Саша сидит на краешке детской кровати, тубус со свёрнутой картой Баренцева моря заткнут под диван, за окном горит «солнышко на палочке». А Иван всё спрашивает и спрашивает полусонно: про корабли, про то, почему вода не выливается из моря за край.

Там, в Капотне, было тесно, холодно и нечем набить холодильник. Но там был отец.

— Сегодня я тебя уложу, — сказала она.

— А завтра папа?

— Посмотрим.

В прихожей висело зеркало в тёмной раме. Проходя мимо, она мельком увидела своё отражение. Что-то в линии рта вдруг показалось ей бабушкиным, и она, отвернувшись, поспешила на кухню.

Вечером позвонил Саша.

— Мы ушли. Будем жить у Лидии Ивановны, — сказала она. — Тебя она не примет.

Он помолчал.

— Давай встретимся, поговорим.

— Встретимся в субботу, в двенадцать, у Парка культуры, — сказала она и положила трубку раньше, чем успела услышать его ответ. К горлу снова подступили слёзы.

* * *

На следующий день начались правила нового дома.

— Паркет так не моют.

— Чашки не туда поставила.

— Ребёнка не так одела.

— В этом доме громко телевизор не включают.

Никто не кричал. Замечания звучали каждый день, ровно, без раздражения, и оттого их было не оспорить. Кабинет покойного держали как при нём: пишущая машинка на дубовом столе с зелёным сукном, кресло, на которое никто не садился. Принимая в свой дом Елену, о её матери бабушка не спросила. О ней Лидия Ивановна вообще говорила редко, а, вспоминая, всегда называла или «она», или «твоя мать», и ни разу по имени.

Вечером Лидия Ивановна принесла показать Елене тяжёлый семейный альбом. Листая его, остановилась на фотографии: она, молодая, с мальчиком на руках, а рядом — пусто, никого. Помолчала, разглаживая пальцем уголок снимка.

— Сына я поднимала одна. Мужчину в семье беречь надо, — сказала она, как бы между делом. — Вот, разведёшься — вернёшь себе девичью. И Ване дадим нашу.

«Нашу» — не громкую фамилию писателя, чужую и красивую, как титул, который надевают на выход. Свою, девичью — Вершинину. После разрыва с первым мужем, из докторской семьи, так и не принявшей её, Лидия Ивановна вернула себе девичью фамилию и дала её сыну.

— У Вани сейчас отцовская, Вершков, — продолжала бабушка так, будто речь шла о временном неудобстве, которое рано или поздно исправят. — Мальчик должен носить фамилию, за которой что-то стоит. Вершковых полстраны, а наша — одна.

* * *

Саша, выпускник МГУ, проверял билеты в московских трамваях: на прежнюю работу его уже не брали, свободных ставок на кафедрах не было, предлагали временные полставки. Целыми днями он кружил в чужих вагонах, мёрз на остановках и возвращался в пустую комнату в Капотне затемно, пахнущий железом и холодом. Карта течений Баренцева моря, вычерченная им когда-то для диплома оставалась в его чемодане под старым диваном на съёмной квартире.

С Сашей Елена встретилась в субботу в Парке культуры. Лежал снег, на голых аллеях стояли пустые лавочки, на фоне серого неба торчали скелеты старых, ещё советских аттракционов. Он пришёл раньше, сидел, ёжась, с пакетом в руках. В пакете была машинка для Вани, купленная на те деньги, что оставались до получки.

Елена подошла, увидев его одинокую фигуру еще издали. Он встал навстречу, и остался стоять, не пытаясь ни подойти ближе, ни обнять. Они помолчали, и Елена отвела глаза.

— Я не могла иначе, — сказала она первой.

Она стала объяснять, даже слишком подробно, будто убеждала не его, а себя: бабушка уже устроила Ваню в садик, её возьмут на работу по её звонку, они живут в нормальной квартире, там у них с Ваней есть всё, а у…

Она осеклась. Следующее слово было бабушкино. Выговорить его про отца своего сына она не смогла.

Он не спорил. Спросил тихо:

— А как же мы?

Она долго молчала.

— Она сказала… — пауза, — …что тебя в её доме не будет.

Он кивнул. Помолчал. Потом улыбнулся — очень устало:

— Значит… я не справился.

— Нет. Нет. Ты старался, — заплакала она, размазывая слёзы.

— Иногда этого мало, — ответил он почти шёпотом. — У неё есть всё, а у меня — только я. Выходит, немного.

Перед тем как проститься, Елена достала из сумки старую Ванину машинку с болтающимся задним колесом.

— И ещё просьба. — Она протянула её Саше. — Ваня сказал, что ты починишь.

Саша взял игрушку, повертел в озябших пальцах, качнул колесо.

— Подкрутить колесо?

— Угу.

— Починю, — сказал он просто, будто иначе и быть не могло.

И только потом достал из пакета новую, блестящую игрушку и протянул:

— А это ему от меня. Передашь?

Елена взяла новую машинку и положила в сумку, взамен старой.

Он проводил её до автобусной остановки. Шли как чужие, не касаясь плечами, будто прикосновение ещё могло что-то изменить. Подошёл автобус. Она поднялась, придвинулась к заднему стеклу. Автобус тронулся, а Саша остался стоять без шапки под снегом и делался всё меньше, меньше, пока снежная стена его не скрыла совсем.

Через несколько дней он позвонил — сухо сказал, что уезжает в Нижний, к родителям: они теперь брали своего сына обратно. Машинку обещал прислать по почте.

* * *

Ивана бабушка устроила в хороший садик одним звонком. Елену взяли экономистом на небольшое предприятие тоже по её слову. То, на что в их прежней жизни ушли бы месяцы, здесь решалось за один день.

С первой зарплаты Елена купила сыну новые тёплые ботинки, мальчик рос быстро. Себе — ничего. Даже мысли такой не возникло.

По четвергам к ним приходила наводить порядок Валентина Павловна.

В первый раз Елена подумала, что эта женщина — дальняя родственница. Полная женщина лет пятидесяти пяти с усталыми добрыми глазами сняла в прихожей пуховый платок с поношенного пальто, переобулась в принесённые с собой вязаные тапочки и, не спрашивая, прошла на кухню, спокойно и уверенно, как по своему дому.

— Лидия Ивановна, я молока взяла, магазинного. Молочник сегодня не приехал.

— Хорошо.

Она открыла шкаф и, не глядя, поставила банку с чаем, который только что заварила Елена, на верхнюю полку, туда, где ей было место. То место, которого Елена ещё не успела запомнить. Потом женщина заметила Елену.

— А это, стало быть, внучка Ваша, Лидия Ивановна?

— Внучка. Вот взяла к себе. С ребёнком теперь тут живут, — сказала Лидия Ивановна, и в этом «теперь тут живут» они прозвучали как какой-то предмет, недавно внесённый в квартиру и пока не нашедший себе полки.

— Валя, — представилась женщина и улыбнулась просто, по-доброму.

Работала она быстро и почти бесшумно: сменила бабушке постель, пропылесосила ковёр, натёрла полы, обмахнула пыль с книжных корешков, на которых стояла фамилия покойного писателя. Паркет мыла не шваброй и мокрой тряпкой, как накануне Елена, а тёрла маленькой, почти сухой, встав на колени и пятясь задом наперёд, оставляя за собой тёмную полосу, которая на глазах высыхала.

— Я помогу, — сказала Елена, остановившись в дверях.

— Да что Вы. — Валя не подняла головы. — Я этот паркет двадцать лет мою. Он воды не любит, старый.

Проходя мимо, Лидия Ивановна уронила, ни к кому не обращаясь:

— Посмотри, как надо, Лена. Пригодится.

В следующий четверг Валя уже не меняла бельё в кроватке Ивана.

— Я сама, — сказала Елена. — Это же наше, детское.

— Правильно, — одобрила Лидия Ивановна. — За ребёнком мать должна сама смотреть. Чужие руки ребёнку ни к чему.

И Елена даже обрадовалась: это и вправду казалось естественным.

А дальше пошло само собой.

— Лена, ты во сколько сегодня домой? Зайди-ка по дороге в гастроном, за пайком. Вале тяжело все таскать. Деньги возьми в тумбочке.

— Лена, чашки из китайского сервиза давно от пыли не протирали. Не звать же Валю из-за трёх чашек.

— Лена, на лепнине пыль. Валя без стремянки не достаёт, а ты молодая, не упадёшь.

Всё говорилось ровно, вполголоса, без нажима, и оттого не оставляло щели, куда можно было бы вставить «нет».

Однажды в четверг, день уборки, у Вали поднялось давление, и она не пришла. Лидия Ивановна, не отрываясь от журнала, сказала:

— Постель мне сегодня поменяешь. Белье возьми в шкафу.

— Сейчас?

— Когда тебе удобно. — Сказано это было так вежливо, что отказать стало невозможно.

Елена уложила Ивана, сняла с тяжёлой бабушкиной кровати покрывало, поменяла бельё, взбила подушки. Было почти одиннадцать.

— Спасибо, — сказала Лидия Ивановна. — Видишь, и Валю из-за ерунды не дёргали.

Однажды Валя пришла, когда бабушки не было дома. Огляделась, провела пальцем по книжным полкам, полировке секретера, где стоял перламутровый сервиз.

— Чисто-то как. Твоя работа?

— Да, — сказала Елена и почему-то обрадовалась похвале, как в детстве радовалась редкому материнскому «молодец».

Валя помолчала, комкая в руках платок.

— Лен, а мне теперь каждый четверг не приходить?

— Почему?

— Лидия Ивановна намекнула: мол, раз в две недели хватит. Ты ж теперь всё сама. — Она заторопилась: — Ты не думай, я не в обиде. Мне и ездить далеко. Только знать бы, искать ещё дом или нет.

Внутри у Елены что-то коротко сжалось.

— Конечно, ищите, — сказала она быстрее, чем успела подумать, будто отталкивая от себя тревогу.

Вечером Лидия Ивановна подтвердила, как о решённом:

— Валя нашла другую семью. Пусть приходит два раза в месяц. Нам хватит.

— Нам?

— А зачем чаще? Ты молодая, здоровая. В доме всё равно кто-то должен убирать. — Она отложила журнал. — В нашей семье женщины всегда умели содержать дом, Лена. Учись, это воспитание, которое твоя мать дать тебе не способна.

Проговорив это, бабушка вышла из кухни, а Елена посмотрела на свои руки. Утром эти руки держали Ивана за ладонь в автобусе, по дороге в садик, днём складывали столбцы цифр на работе, вечером меняли бабушке постель и мыли пол. На кухонном столе после ужина остались грязные тарелки, крошки от хлеба. Она смахнула их в ладонь, вытерла стол, и стала мыть посуду.

* * *

Вечером Елена укладывала Ивана. Он уже привык, что ночную сказку ему теперь читала мама.

— А папа скоро придёт? — пробормотал он в полусне, вдруг вспомнив отца.

Елена наклонилась, поправила одеяло и поцеловала тёплый лобик ребёнка.

— Спи, Ванечка.

Иван повозился, притянул к себе того самого зайца с оторванным ухом и почти сразу задышал ровно. С каждым днём он спрашивал про отца всё реже.

В дверях, в дорогом китайском халате, стояла Лидия Ивановна и смотрела на них, внимательно и строго, как воспитатель в детском саду, следящий за порядком в детской группе. Постояла, и неслышными шагами ушла к себе.

Когда сын заснул, Елена подошла к окну, за которым был центр Москвы, тихий двор старого дома, без завода, без вечного факела над трубой...

За стеклом ровно и бесшумно ложился на богатый город снег.

— Не знаю, — тихо сказала она, отвечая то ли сыну, то ли самой себе.

Глава 7. Возвращайся

— Лена, завтра сними в кабинете занавески. Валентина Павловна в четверг не придёт.

— Хорошо.

Елена дописала в столбик под «молоко, хлеб, Ване сандалии»: занавески. Рука сама вывела слово ровным круглым почерком, тем самым, каким она когда-то переписывала в красный блокнот чужие стихи. Она посмотрела на список: молоко, хлеб, сандалии, занавески, аптека, забрать из починки бабушкины часы, и не сразу нашла в нём себя. Елены в нём и не было.

Уже несколько дней она носила в себе один разговор. Гена, одноклассник, живущий в Ростове, позвонил ей на прошлой неделе. Гена закончил ростовский мехмат и неожиданно выбился в замы председателя небольшого регионального банка, курировал программу операционного дня. Столкнулись они случайно в московском метро: она спешила на работу, он — на конференцию по банковским вычислительным системам, обменялись телефонами.

А через неделю в кабинете писателя, куда она лишний раз опасалась заходить, боясь недовольства бабушки, прозвучал звонок.

— Тебя, — недовольно крикнула бабушка. — Долго не занимай, я звонка жду.

Елена взяла трубку.

Это был Гена. Разговор был недолгим, он явно спешил, сказал главное: «Тебе с твоим экономическим у нас самое место, чего ты киснешь. И платить будем побольше, не пропадёшь».

А она ответила «подумаю». И думала, стоя по ночам у окна, глядя на тихий двор в центре Москвы. Оставаться на своём месте, куда её когда-то по одному звонку устроила Лидия Ивановна в плановый отдел небольшого предприятия, она не хотела. В новые времена предприятие еле держалось на плаву: скучная работа без роста и перспектив. А в Ростове — всё-таки растущий банк.

Она сказала о своём решении после завтрака в субботу, стоя у мойки, опустив руки в тёплую мыльную воду. Лидия Ивановна пила зелёный чай из тонкой полупрозрачной чашки китайского фарфора, звучно отхлёбывая из неё.

— Мы поедем в Ростов, к матери, — тихо сказала Елена, не отрываясь от посуды.

— Надолго?

— Насовсем.

Бабушка поставила чашку. Фарфор коротко цокнул по блюдцу.

— Зачем?

— Меня пригласил одноклассник Гена на работу в новый филиал банка. Там есть перспективы. И мама рядом — будет кому побыть с Ваней.

— Тебе здесь со мной плохо?

Елена не смогла сказать «да», только покачала головой, глядя в мыльную воду. Почти год назад бабушка пришла ей на помощь: дала крышу над головой, работу, выбила садик для Вани.

— Тогда я не понимаю. Кто в Ростове тебя ждёт? Мать? Ты сама рассказывала, как тесно вы жили. Забыла? — Лидия Ивановна встала и зашагала по кухне. — А здесь Ваня в хорошем саду, ты на спокойном месте. Здесь у вас есть дом.

Вот это попало точно.

— У нас здесь есть комната, — тихо сказала Елена.

Лидия Ивановна бросила на неё недовольный взгляд:

— Какая разница?

И она уже начала привычно предлагать решение, убирать причину за причиной, будто разбирая завал.

— Мало платят? Ладно, поговорю, попрошу добавить.

— Бабушка, дело не только в деньгах…

— Если с Ваней тебе тяжело, хорошо, буду звать Валентину дважды в неделю. Всё?

— Бабушка…

И чем больше Лидия Ивановна предлагала, тем яснее становилось Елене: дело было не в зарплате, не в Вале и не в садике. Когда бабушка наконец спросила прямо:

— Так чего тебе не хватает?

Елена знала ответ, но произнести его не смогла.

— Не знаю, — сказала она.

Труднее всего было с шестилетним Иваном. Он услышал про Ростов и нахмурился.

— А в какой сад я буду ходить? Там и Серёжа будет?

Про Серёжу, друга по детскому саду, с которым они часто менялись машинками и вместе строили замки в песочнице, Елена в своих расчётах забыла.

— А когда мы домой вернёмся? — спросил он.

— Куда домой?

— Сюда. — И Ваня показал рукой на угол комнаты, где лежали его игрушки.

* * *

Они собирались недолго. Когда приехали сюда, у неё был один чемодан, а теперь вещей набралось на две большие дорожные сумки: Ванина одежда, его игрушки и любимая машинка, её вещи, красный блокнот, засунутый между бельём, как всегда. Хоть своего было немного, но и это немногое нужно было везти с собой.

Валентина Павловна пришла в четверг, как обычно, увидела в коридоре собранные сумки.

— Уезжаете?

— Да.

— Надолго?

— Насовсем.

Валентина Павловна помолчала, кивнула каким-то своим мыслям и сказала буднично:

— Тогда я, значит, по четвергам снова приходить буду.

И ушла на кухню, к разложенной гладильной доске и горе постельного белья — гладить.

На кухне уже лежали собранные в дорогу пирожки, варёные яйца, завёрнутый в фольгу кусок курицы. Ваню Лидия Ивановна нарядила в новую синюю куртку на вырост, сунула ему в карман горсть любимых карамелек, поправила шарф, хотя на дворе стояла весна, и обняла, как взрослого, присев на корточки.

Иван обнял её в ответ, поцеловал в щёку. Он обожал прабабушку, которая по воскресеньям пекла для него любимый торт «Ванечка». Елена смотрела на них, и к горлу подступала вина: её уход что-то отнимал и у сына.

В прихожей, возле зеркала в тёмной раме, Лидия Ивановна поправила Елене воротник, почти как ребёнку. В зеркале на секунду оказались рядом два похожих профиля. Бабушка задержала ладонь у её плеча, но обнимать не стала.

— Так и оставишь его Вершковым, — спросила она, глядя в сторону.

— Да. Оставлю фамилию его отца. И ему, и себе.

Лидия Ивановна поджала губы, но спорить не стала. И уже у самой двери, когда Елена открыла дверь, готовясь переступить порог, сказала:

— Если что-то не получится, возвращайся.

— Хорошо, — сказала Елена. Но подумала: не вернусь.

Дверь закрылась мягко, без стука. Зеркальный лифт принял их и с ровным гулом повёз вниз, как когда-то поднял наверх, в новую жизнь. У Елены на миг ёкнуло под сердцем, так бывало, когда пол уходил из-под ног.

— Мам, — Иван потянул её за рукав. — А книжка со сказками, что ты мне читала на ночь, осталась у бабушки?

— Нет. Мы её взяли.

Он заглянул в сумку, нашёл книжку, успокоился и стал смотреть, как в окошке лифта сменяются цифры этажей. Елена смотрела на те же цифры и старалась не думать о завтрашнем дне встречи с матерью. Как она её встретит?

Уже во дворе, поправляя на плече сумку, Елена нащупала во внутреннем кармане пальто что-то плотное.

Это был конверт. В конверте лежала пачка денег и короткая записка твёрдым бабушкиным почерком: «На Ваню».

От денег на ребёнка отказаться было нельзя, и Лидия Ивановна это знала.