После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

Елена Иванова-Дзор

После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

Часть I. То, что выбрали за неё

Глава 1. Меланхолия

Всё началось с одного слова.

Она сказала его в пятом классе, у вешалок, наматывая на руку шарф. Устала, серое небо за окном, домой не хотелось. «У меня меланхолия», — сказала она девочке из своего класса. Сказала просто так, для себя: слово нашлось где-то в книге, показалось точным, как ключ к замку, и легло на то, чему у неё до сих пор не было названия. Девочка ничего не ответила, только посмотрела странно и передала слово дальше.

Классные часы Дина Петровна вела по средам. Садились прямо, руки на парту, и разбирали поведение по очереди, по той форме, которой их выучили: «Я считаю, что…» В ту среду разбирали Елену.

— Я считаю, что Лена задаётся, — говорил голос с соседнего ряда.

— Я считаю, что Лена говорит непонятными словами, — подхватывал другой.

— Думает, что умнее всех, — добавлял третий, не начиная с «я считаю», но никто не поправил.

Елена сидела за своей партой у окна, сложив руки, как велели, и смотрела невидящими глазами на чернильное пятно на крышке, чтобы не смотреть на лица.

— Меланхолия, — повторила Дина Петровна и обвела класс взглядом, приглашая улыбнуться. Класс улыбнулся, зашептался. — Скажи проще, Лена. Настроения нет — вот и весь сказ. Зачем нам твоя меланхолия?

Елена молчала. Молчание тоже сочли высокомерием.

Дина Петровна говорила спокойно, без злости. Коллектив, сказала она, не любит, когда кто-то выставляется. Будешь выставляться, коллектив отвернётся, объявит бойкот. Никто тебе не враг, Лена. Мы тебе добра хотим. Просто не выделяйся.

Елена не заплакала. Это она умела с семи лет — не заплакать вовремя, а заплакать потом, дома, в ванной, пустив воду, чтобы за её шумом не было слышно всхлипов.

Придя домой, она привычно легла на свой неудобный диван, сжалась в комок и отвернулась к стене, думая об этом суде.

Вечером она всё-таки решила рассказать матери про классный час: не пожаловаться, а просто чтобы кто-то за неё заступился.

На кухне было жарко и тесно от пара. Окно запотело, по стеклу ползли мутные струйки. Мать, стоя у плиты спиной к двери, снимала с супа серую пену, сгоняла её ложкой к краю кастрюли. Крышка на соседней конфорке подрагивала и позвякивала, выпуская запах разварившейся картошки.

Елена остановилась в дверях, привалившись плечом к косяку.

— Мам…

— М-м? — Мать не обернулась.

— У нас сегодня Дина Петровна…

Договорить она не успела. Из комнаты, топоча, вылетел брат Кирилл, красный, зарёванный, с размазанным по щекам лицом. Ему было три года, и плакал он всем телом: захлёбываясь, дёргая плечами, будто его обидели непоправимо.

— Ма-ам! Мам! — Он с разбегу вцепился в мамин передник и повис на нём.

Мать обернулась мгновенно, забыв про суп на плите.

— Что случилось? Что такое?

— Ку-убик!

— Какой кубик?

— Мо-ой! Он туда закатился! Далеко! — Кирилл тянул её за руку к двери, всхлипывая на каждом слове и оглядываясь: идёт ли она за ним.

Мать наклонилась к нему, вытирая слёзы.

— Ну, куда закатился, показывай.

Прежде чем пойти в комнату, она протянула руку и повернула ручку конфорки. Газ коротко хлопнул и погас, синий венчик пламени втянулся под кастрюлю.

— Пойдём, — сказала мать, вытирая руки о передник, и пошла за сыном.

Елена осталась одна между запотевшим окном и кастрюлей с остывающим супом.

Из комнаты доносилось:

— Вот сюда! Под диваном! Я не достаю!

— Погоди, Кирюш, не реви. Сейчас достанем.

Что-то заскребло под диваном. Мать орудовала там линейкой или ручкой швабры. Потом — торжествующий крик брата, громко, без слёз:

— Есть!

Мать вернулась, неся кубик в ладони. Смыла пыль под струёй воды, вытерла углом передника и отдала сыну.

— Ну и стоило так реветь, сынок?

Она смотрела на него нежно, и на губах стояла улыбка, такая, которой Елена не помнила обращённой к себе.

Мать снова зажгла газ. Суп даже не успел остыть.

— Ты что-то хотела? — сказала, не оборачиваясь.

Елена посмотрела на её спину.

— Классный час был. Из-за меня.

— Что ты натворила?

— Ничего. Слово одно сказала.

Мать снова мешала суп, слушая уже вполуха, и по тому, как ровно ходила ложка, было видно, что мыслями она не здесь.

— Не надо выделяться, — выслушав, сказала она наконец. — Дина Петровна права.

Тогда Елена решила сделать ровно то, чего от неё хотели: убрать странное слово из речи, которая была «для всех». Спрятать, как прячут вещь, за которую могут наказать. Назавтра, когда снова было затянуто осенними тучами низкое ростовское небо, было серо и ничего не хотелось, она сказала однокласснице: «Настроения нет». И никто не посмотрел на неё странно.

Слово «меланхолия» Елена не выбросила совсем. У неё в ящике стола, под общей тетрадью по алгебре, лежал небольшой красный блокнот в твёрдой обложке — подарок бабушки Милы. Туда Елена переписывала полюбившиеся строчки и иногда, стесняясь себя самой, придумывала свои. Туда же убрала и это слово, как убирают под замок то, что нельзя показывать.

* * *

К десятому классу слово «меланхолия» почти перестало всплывать в её обычной речи. Зато на выпускном сочинении оно вернулось само: Елена писала о «Евгении Онегине», о том, как Татьяна взрослеет через отказ, и рука шла легко, будто кто-то диктовал изнутри. Комиссия поставила высший балл.

— Иванова — пять, — объявила Дина Петровна и задержала на Елене взгляд, в котором было почти материнское тепло. — Вот что значит работать над собой.

Позже, проходя мимо учительской, Елена услышала через приоткрытую дверь её же голос:

— Я эту девочку пять лет вытягивала на золотую медаль. Способная, только характер был непростой, всё выделиться старалась.

Елена прошла мимо, не останавливаясь. В её школьном портфеле лежал тот самый красный блокнот, который никогда не хотелось показывать Дине Петровне.

* * *

Тем же летом на кухонном столе легли рядом два листа — программы вступительных экзаменов в МГУ. Елена сама положила туда программу филологического факультета, тайком гордясь тем, что в семнадцать лет уже видит свой путь.

Мать, стоя у плиты за варкой супа, посмотрела на эту программу почти без интереса, как смотрят на письмо, адресованное не тебе. Потом она вышла из кухни и принесла другую — экономического факультета, накрыв ею программу Елены.

— Тут хотя бы будет на что жить, — сказала она. — Из стихов суп не сваришь. Отец твой тоже думал, что можно прожить на одной науке, за которую и платят-то копейки.

На слове «отец» она сильнее обычного стукнула ложкой о край кастрюли и сразу отвернулась к плите.

Отец ушёл от них и маленького брата Кирилла два года назад, к своей аспирантке, и с тех пор виделся с дочерью редко. В те несколько встреч на Пушкинской, сидя на лавочке, он смотрел под ноги и тихо спрашивал, как учёба и какие у неё планы. Он хотел, чтобы Елена пошла в физику, стала, как он, кандидатом физических наук. Она любила его и остро пережила уход, так остро, что где-то внутри навсегда осталась догадка: может быть, он ушёл из-за неё? Может, она была слишком громкой, слишком заметной, мешала ему по ночам, когда под кухонной дверью светилась полоска и слышались его раздумчивые шаги. Спросить об этом отца она так и не решилась.

Спорить с матерью тогда Елена не стала. У неё вообще редко получалось спорить с родителями вслух: нужные слова находились только потом, наедине с собой, с опозданием на сутки.

Летом она уехала из Ростова в Москву, впервые одна, с одним чемоданом и обеими программами в сумке. Казанский вокзал оглушил её гулом, эскалатор в метро увозил под землю бесконечную людскую многоголосую ленту. Втиснувшись в вагон на станции «Комсомольская», съёжившись и пытаясь занимать как можно меньше места, она доехала почти до конца красной ветки. И прямо у выхода из метро увидела её: высотку МГУ имени Ломоносова, когда-то пришедшего в этот город из глухой рыбацкой деревни под Архангельском. Шпиль высотки, отливавший золотом, манил своей горделивой мощью. И Елена сказала себе: «Я в лепёшку разобьюсь, но буду учиться здесь!»

На следующий день она несла документы в приёмную комиссию. В сумке лежали обе программы. На той, филологической, возле списка литературы, стояли её карандашные галочки: она давно отметила всё, что уже прочла. Экономическая программа была абсолютно чистой, без единой её пометки.

На развилке дороги Елена остановилась. На одном указателе значился гуманитарный корпус, на другом — экономический факультет, куда тянулся поток абитуриентов со строгими папками в руках. Она достала обе программы и несколько секунд переводила взгляд с одного указателя на другой.

Экономический был разумнее. Это Елена теперь и сама понимала. Закончив математическую школу, лучшую в городе, она была уверена: экзамены сдаст. Экономисту всегда найдётся работа. Ну а книги читать можно и без филологического диплома, и переводить тоже. Мать ведь ей этого не запрещала.

Она сложила филологическую программу вчетверо, убрала в сумку и пошла направо.

Много лет, вспоминая тот день, Елена помнила главное: у развилки она стояла одна. И направо пошла сама.

Сложенную программу филологического факультета она так и не выбросила. Убрала в тот же красный блокнот, где уже лежали «меланхолия» и переписанные стихи. Иногда, когда в комнате затихали соседки, Елена доставала его и записывала перевод пары куплетов французской песни. А утром снова шла на лекции по экономической статистике.

* * *

Однажды после занятий, когда она поднималась по лестнице общежития, сверху что-то гулко застучало по ступеням и остановилось у самых её ног.

Это был картонный тубус.

— Не наступите! — крикнул сверху мужской голос.

Глава 2. Географ

По лестнице кубарем скатился взъерошенный парень, кудрявый, светловолосый, в сером свитере, застиранном до полупрозрачности на локтях, и серых брюках, немного коротковатых, но чистых, со стрелками. Он подхватил тубус раньше, чем Елена успела наклониться.

— Извините, — сказал он и тут же, забыв договорить извинение, открутил крышку тубуса. — Цела? Не помялась?

Елена стояла на площадке между этажами, держа в руках посылку из дома: мать передала с оказией домашнее сливовое варенье, сладкое и тягучее, которое она любила не глотать сразу, а посасывать во рту, сидя над конспектами.

— Что не помялось?

— Да карта же. — Он вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку лист ватмана и, не спрашивая разрешения, расстелил его прямо на подоконнике лестничной клетки, придавив края локтями. — Вот, смотрите: здесь — Баренцево море. Видите, как течение заходит с запада и разворачивается? Не поверите, а оно тёплое: доходит сюда из Атлантики и согревает воду, мешает ей заледенеть...

Он говорил быстро и увлечённо, будто карта была живым существом, за которое стоило заступиться перед всем светом.

Елена поставила банку на подоконник рядом с картой и наклонилась.

— А почему всё-таки море замерзает, если это течение тёплое? — спросила она.

Он поднял глаза от карты, вдруг увидел её внимательные и доверчивые глаза и забыл, что вообще-то куда-то бежал.

За Сашей неторопливо спустился по лестнице ещё один парень, Игорь, тоже светловолосый, высокий, в синих джинсах и кожаной куртке нараспашку, — и, взглянув на них двоих, склонившихся над Баренцевым морем, улыбнулся с доброй насмешкой:

— Ты опять знакомишь девушек с морскими течениями раньше, чем спрашиваешь, как их зовут?

И, уже обращаясь к Елене:

— А вас как зовут на самом деле? Не так, как ему уже успело послышаться.

Елена почему-то запомнила именно это «на самом деле».

Так Елена познакомилась с Сашей и Игорем — студентами географического факультета. Саша был из тех, кто был способен часами рассказывать о течениях в северных морях человеку, который об этом не спрашивал, но не умел с той же лёгкостью объяснить преподавателю, почему опоздал на семинар.

Игорь был другим. Он выбрал престижную по тем временам кафедру экономической географии зарубежных стран — умный парень из провинциальной Авдеевки, после армии и рабфака вытащивший свой счастливый билет на конкурсе. Они с Сашей уже были второкурсниками геофака, ребятами, которые могли научить, поддержать и помочь вчерашним абитуриенткам.

Знакомство на лестнице постепенно переросло в дружбу. Рядом с ними Елене вдруг стало спокойно, особенно с Сашей. Своей увлечённостью океанологией он напоминал ей отца, влюблённого в физику. Саша не разглядывал её слишком пристально, не пытался угадать, что скрывается за её скользящей по губам улыбкой, ему вполне хватало своих течений, карт и того, что рядом кто-то слушает, не перебивая.

Весна 1981 года раскрасила Ленинские горы и Ботанический сад университета яркими мазками цветов. Сирень зацвела и возле общаги на Ломоносовском, где всё было устроено в обычной советской тесноте: по четыре кровати в комнатах, вечная очередь в душ на этаже и мокрое бельё, развешанное на батареях.

К весне Елена, Саша и Игорь были знакомы уже полгода и дружили той дружбой, что завязывается на общих кухнях, где спорят обо всём до утра, глотая круто заваренный индийский чай из жёлтой пачки со слоном.

Саша оставался всё тем же: неловким, увлечённым, не умеющим замечать полутона. Он мог часами объяснять Елене происхождение Эль-Ниньо или рассказывать про экспедицию, в которую мечтал попасть после диплома, и совершенно не замечал, что где-то на середине рассказа она успевала задуматься о чём-то своём и вернуться обратно, не потеряв нить только потому, что научилась кивать вовремя.

Но Игорь замечал такие вещи сразу.

Однажды на общей кухне Елена упомянула недавно прочитанную книгу Франсуазы Саган «Любите ли вы Брамса?» и, заметив, что Игорь слушает её внимательнее, чем нужно для вежливости, сама себя оборвала: «Впрочем, неважно». Он посмотрел на неё с улыбкой и сказал:

— Почему у тебя всё время «неважно»? Ты замолкаешь на самом интересном. И кого же в итоге выбрала Поль?

— Роже.

— Странно.

— Почему? — удивилась Елена.

— Потому что, как я понял, она уже знала, что он не изменит своё наплевательское отношение к ней.

Он помолчал и вдруг спросил:

— А ты бы вернулась?

Она отшутилась. Но запомнила этот его вопрос.

С тех пор он видел и другое: она никогда не садилась на свободный стул первой, дожидаясь, пока его займут другие; она понижала голос, стоило в комнату войти кому-то уверенному в себе; она извинялась перед тем, как высказать мнение, будто заранее просила прощения за то, что оно у неё вообще есть. Однажды, когда он, постучав, быстро вошёл в их комнату, она не успела спрятать красный блокнот со своими стихами и переводами, но не высказала недовольства за неожиданное вторжение. Тогда он заметил этот блокнот, задержал на нём взгляд, но ничего не спросил.

Она всё узнала про Игоря. У него была девушка Галя, москвичка, с квартирой родителей в Черёмушках и с уверенностью человека, для которого город никогда не был чужим. С Галей ему было легко: она смеялась над его провинциальной осторожностью, таскала его в театры, чувствовала себя в Москве так, будто город был большой квартирой, где ей известна каждая дверь. Галя всегда знала, где достать билеты, где занять очередь, если в магазине «выбросят» дефицит, как разговаривать с комендантом. Она уже строила разговоры о своём будущем с ним так, будто оно было почти решённым делом: защитим дипломы, потом, возможно, поживём у её родителей, потом — остальное.

Игорь хранил верность Гале, изменять не собирался, и это Елена видела. Но видела и другое: Галя была для него не только любимой девушкой. Брак с москвичкой означал возможность остаться в Москве, ту самую жизнь, ради которой он прошёл армию и рабфак. Однажды на кухне кто-то в шутку сказал об этом вслух, и Игорь не ответил, отвёл глаза, перевёл разговор на билеты в театр.

Саша и Игорь дружили уже год, жили в одной комнате в общаге и дорожили этой негромкой дружбой. Одним солнечным апрельским утром Саша, чинивший внезапно сломавшуюся настольную лампу, сказал другу неловко, по-мужски, глядя не на него, а на разобранные детали:

— Кажется, у меня с Леной серьёзно.

И Игорь решил больше не оставаться с Еленой наедине без крайней нужды.

* * *

Май 1981 года пришёл в столицу тёплыми дождями, нежной молодой зеленью и солнечным чувством, поселившимся в душе Елены: вся природа расцветает только для тебя. На первомайский пикник они поехали вчетвером: Елена, Саша, Игорь и Галя, везя с собой сумки с варёными яйцами, помидорами, огурцами, зеленью, банками кильки в томате и бутылками дешёвого крымского, купленными вскладчину. В электричке Галя, нежно поглядывая на Игоря, потянулась к нему, чтобы поправить сбившийся воротник, ненароком коснувшись его шеи. Потом достала из сумки бутерброд, завёрнутый отдельно и приготовленный специально для него — с сыром, но без масла, и протянула: «Хочешь?» Игорь засмущался: «После, давай уже на пикнике будем есть», — и вернул бутерброд в сумку. Там же лежали эмалированные кружки, алюминиевые ложки, несколько стаканов, завёрнутых в газету, салфетки и подстилки для пикника. Где-то в одной из сумок дребезжал транзисторный приёмник, а рядом с банками лежал складной нож с потемневшей деревянной ручкой. Специального консервного ножа у них не нашлось.

Место для пикника отыскали в подмосковном лесу быстро. Сначала всё было весело. Саша, сидя на подходящем большом валуне, тут же начал объяснять его происхождение, увлечённо рассказывая о какой-то ледниковой морене, о которой узнал из курса геологии. Галя беззлобно подшучивала над его серьёзностью. Игорь, выложив продукты и бутылки из сумок, нарезал овощи и хлеб, разложив их на газете, постеленной на старом пне.

Она заметила его хозяйственность раньше, чем обратила внимание, что замёрзла, сидя рядом с Сашей на огромном холодном валуне. А Игорь, заметив, как она ёжится от свежего ветра, качавшего кроны обступивших их полянку деревьев, предложил:

— Надо бы разогреться! Лена, пойдём за хворостом.

Костёр из веток, найденных поблизости, не разжигался: отсыревшие после недавнего дождя ветки не занимались огнём. Саша с Галей остались накрывать стол для пикника, а Елена с Игорем пошли собирать сухие ветки. Это дело им нашлось само собой, без чьей-либо подсказки.

Лес был мокрый и тихий, пахнущий рыхлой землёй и мокрой корой. Голоса Саши и Гали быстро стихли за деревьями, и на какое-то время они с Игорем шли молча, и шорох шагов по прошлогодней листве да птичье щебетание были единственными для них звуками в этом майском лесу.

— Послушай, на кого бы ты на самом деле хотела учиться, если бы не…? — вдруг спросил он, не оборачиваясь, будто продолжал давно начатый разговор.

— Я и поступила, куда хотела, — ответила Елена привычно.

Он ничего не ответил на это, но его взгляд сказал ей: «Не верю».

— На филологический, — призналась она вдруг, сама не понимая, зачем.

— Почему не пошла?

— Так получилось.

— Нет. Ты ведь сама не пошла, — сказал он тихо и неожиданно серьёзно.

Она вдруг разозлилась. Но не на Игоря, а на это самое слово «сама».

Они одновременно потянулись за одной длинной сухой веткой. Их руки встретились, его рука накрыла её пальцы, обхватившие ветку. Накрыла и держала их, будто согревая...

Игорь поднял глаза, тихо произнёс её имя и притянул к себе. Она мягко подалась к нему, запрокинув голову, и закрыла глаза в ожидании его губ.

Но объятие вышло без поцелуя и оказалось от этого только сильнее. Она запомнила его ладонь между лопаток, запах хвои и мокрой земли, тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки.

— Я всё время старался этого не делать, — сказал он ей в самое ухо.

— Тогда не надо, — ответила она, продолжая прижиматься к нему.

— Саша ждёт, — сказал он ещё через несколько секунд.

— Знаю, — ответила она.

Они простояли так ещё немного, прежде чем разжали руки и молча подобрали сухой хворост, будто он всё это время и был единственной целью их прогулки.

* * *

Когда они вернулись к потухшему костру, то сразу поняли: что-то случилось.

Галя стояла на коленях перед Сашей. На земле — полуоткрытая банка кильки, нож с деревянной ручкой и мокрая от крови салфетка, уже насквозь пропитавшаяся. Такое же красно-бурое пятно темнело и на клетчатом пледе-подстилке.

При попытке вскрыть банку нож соскользнул и глубоко рассёк Саше ладонь между большим и указательным пальцами.

Тепло, которое ещё несколько минут назад сохранялось между лопатками Елены от ладони Игоря, мгновенно исчезло. Перед ней была кровь.

— Руку выше, — сказала Елена. — Саша, смотри на меня.

Игорь быстро скинул куртку, рубашку, снял с себя белую майку и резким движением разорвал её по швам пополам. Разделив ткань майки на полосы, удобные для перевязки, он сложил их и туго прижал к ране, бинтуя раненую руку. Елена держала повреждённую руку поднятой, как учили в школе на уроках гражданской обороны, стараясь не смотреть слишком долго на то, как сквозь ткань повязки всё равно проступает тёмное. Галя судорожно собирала разбросанные вещи в сумку.

Саша, бледнея, пытался пошутить:

— До свадьбы заживёт!

— Молчи, — велела ему Елена, и он послушно замолчал, опустив голову.

— Хоть консервы не выбрасывайте, — сказал он ещё, и от этой его заботы о брошенной банке кильки в томате ей стало так жаль его.

До больницы добрались на попутном грузовике. Водитель, войдя в положение, сменил маршрут и довёз прямо до больницы скорой помощи. В приёмном покое, где сильно пахло антисептиком, пожилой врач, выслушав их рассказ, укоризненно покачал головой: «Эх, молодость, молодость…», и сделал противостолбнячный укол. Немного позже, посмотрев рентген, он сказал, что кость не задета, но, похоже, разрезано сухожилие и потребуется операция. Сашу оставили в больнице.

— Вы же будете приходить? — спросил он, глядя на обоих сразу, на Игоря и на Елену.

— Конечно, — ответили они одновременно.

* * *

Позже, на ступенях больницы, пока Галя отходила звонить родителям, Игорь сказал коротко:

— Он мне сказал про себя и тебя. Ещё неделю назад, до поездки. — Сказал, что у него к тебе всё серьёзно.

— А в лесу?.. — спросила она.

— В лесу я об этом вспомнил.

— Мы ничего им не скажем, — сказала она наконец, после паузы.

— Потому что он ранен?

— Не только.

— Из-за Гали?

— И из-за неё.

— А из-за меня? — вдруг спросила Елена.

Он взглянул в её глаза, где застыл этот вопрос, но ответил не сразу:

— Саша сейчас не должен потерять ещё и нас.

И отвёл взгляд.

* * *

Следующую неделю Елена ездила к Саше в больницу. Возила еду, ведь на больничном питании здоровый мужчина долго не протянет. Потом, когда Сашу выписали домой, она переписывала для него конспекты лекций его однокурсников, помогала застёгивать рубашку, жарила ему картошку на общей кухне. Игорь тоже помогал: договорился с преподавателями об отсрочке зачётов Саши, доставал конспекты, шутил, но ни разу больше не остался с Еленой наедине. Галя заботилась о Саше наравне со всеми, но по-прежнему строила с Игорем совместные планы на лето и, кажется, ни о чём не догадывалась.

Саша поправлялся. Через несколько недель он уже мог держать в руке ложку, потом — карандаш, потом осторожно, морщась, сжимал кулак, разрабатывая кисть. Однажды, когда они, встретившись после лекций, возвращались вдвоём по зелёной аллее мимо Ботанического сада МГУ, он вдруг остановился и неловко, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Лен, давай на последнем курсе поженимся.

Елена не ответила. Просто посмотрела на его руку, на затягивающийся розовый шрам между большим и указательным пальцами.

С Сашей ей было спокойно. Он никогда не заставлял угадывать, что чувствует, не исчезал, не выбирал между ней и кем-то ещё. За эти недели она привыкла знать, когда ему пора менять повязку, как ему удобнее застёгивать рубашку, сколько сахара он кладёт в чай. Ей казалось странным сомневаться в чувстве, если жизнь уже так естественно устроилась вокруг другого человека.

Майский лес всплыл на секунду: мокрая хвоя, тёплая ладонь между лопаток, но она сама отодвинула это живое воспоминание. То было невозможно.

— Пока не знаю, подумаю, — сказала она.

К этому разговору он потом возвращался не раз, а она так же откладывала окончательный ответ. Но постепенно будущее с Сашей перестало казаться одним из возможных и стало просто будущим.

Весной 1984-го они расписались. Когда Саша ставил подпись, шрам натянулся между большим и указательным пальцами. Елена смотрела на его руку и чувствовала спокойствие. Всё было правильно: они были вместе уже столько времени, узнали друг друга в беде и в радости. Ей тогда казалось: другого доказательства любви и не нужно. К тому же возвращаться домой, в Ростов, в тесную квартирку к матери с братом ей совсем не хотелось. Там её не ждали. Да и она помнила, как после рождения брата Кирилла на неё, ещё школьницу, легла значительная часть домашних обязанностей, и не хотела опять оказаться послушной дочерью и сестрой, стирающей брату носки и убирающей разбросанные им по всему дому грязные майки.