После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

— Лен, давай на последнем курсе поженимся.

Елена не ответила сразу. Смотрела на его руку, на затягивающийся розовый шрам между большим и указательным пальцами.

С Сашей ей было спокойно. Он никогда не заставлял угадывать, что чувствует, не исчезал, не выбирал между ней и кем-то ещё. Он любил её открыто и просто. За эти недели она привыкла знать, когда ему пора менять повязку, как ему удобнее застёгивать рубашку, сколько сахара он кладёт в чай. Ей казалось странным сомневаться в чувстве, если жизнь уже так естественно устроилась вокруг другого человека. Наверное, любовь и была именно этим.

Лес всплыл на секунду — мокрая хвоя, тёплая ладонь между лопаток, и она сама отодвинула это живое воспоминание. То было невозможно.

— Пока не знаю, подумаю, — сказала она.

К этому разговору он потом возвращался не раз, а она так же откладывала окончательный ответ. Но постепенно будущее с Сашей перестало казаться одним из возможных и стало просто будущим.

Весной 1984-го они расписались. Когда Саша ставил подпись, шрам натянулся между большим и указательным пальцами. Елена смотрела на его руку и чувствовала спокойствие. Всё было правильно: они были вместе уже столько времени, знали друг друга, помогали друг другу. Ей тогда казалось: другого доказательства любви и не нужно. К тому же возвращаться домой, в Ростов, в тесную квартирку к матери с братом ей совсем не хотелось. Там ее не ждали. Да и она помнила, как после рождения брата Кирилла на нее, еще школьницу, легла значительная часть домашних обязанностей, и не хотела опять оказаться послушной дочерью и сестрой, стирающей брату носки и убирающей разбросанные им по всему дому грязные майки.

Тогда, в ЗАГСе она сказала «да» не только Саше, а своей новой, самостоятельной жизни, которую она выбрала, как ей казалось, сама.

К рождению Ивана Елена уже почти не вспоминала лес и ветку, за которую они с Игорем взялись одновременно. Зато шрам на Сашиной ладони видела каждый день, и он был ей напоминанием об этом ее личном выборе.

Он белел, когда Саша тащил домой тяжелые сумки с провизией, и краснел от слишком горячей воды, которой Саша мыл посуду на их общей кухне семейного общежития, куда их поселили как молодоженов.

Глава 3. Место

Восемь месяцев ожидания мелькнули как один миг. На последний экзамен пятого курса Елена пришла с огромным животом, не помещавшимся между стулом и столом аудитории. Отвечала стоя, и немолодой добрый преподаватель в круглых очках, сидевших на крупном мясистом носе, только кивал, не перебивая, и поставил «отлично».

В тот же день врач-гинеколог в женской консультации, прослушивая стетоскопом живот Елены, сказала: «Активный ребенок, толкается резво. Готовьтесь, мамочка, к родам!». Елена вышла на мороз, дошла до почты с междугородними телефонами-автоматами, глотавшими по 15 копеек за каждую минуту разговора, и позвонила матери. Так почему-то вышло само: первой сказать о близких родах нужно было ей, родившей ее саму.

— Мама, врач говорит, скоро. Что мне делать?

В трубке помолчали. Потом мать сказала коротко, как всегда, когда речь шла о деле:

— Не волнуйся. Жди. Я к вам выезжаю.

И Елене сразу стало спокойнее от этих уверенных слов. Не «не бойся», не «всё будет хорошо», а «я выезжаю». Мать не умела говорить нужных слов, зато умела приезжать вовремя.

Оставалось понять, куда её поселить.

В общежитие на Ленинских горах она поднималась на лифте Их комната в семейном общежитии смотрела окнами на Ленинские горы из зоны Б, на десятом этаже Главного здания МГУ. Тесный пенал пах старой мебелью из карельской берёзы, стоявшей здесь ещё со сталинских времён: секретер с откидной крышкой, два стула, неширокая кровать, на которой они с трудом помещались вдвоём. Еще была «гостевая» раскладушка, позаимствованная у приятелей по этажу и детская коляска, купленная у таких же как они, студентов на барахолке по случаю. Морские карты Баренцева моря висели там, где другие студенты прикалывали к стенам вырезанные из журналов фотографии любимых актёров.

* * *

В тот же вечер она рассказала мужу: роды скоро, приедет мать, поможет на первых порах, научит, как обращаться с малышом. Саша замялся: «А как мы тут поместимся вчетвером?». Елена не нашлась, что ответить, об этом она просто не подумала.

Но выход нашёлся неожиданно, благодаря друзьям. Игорь с Галей решили пожениться и на неделю после Нового года собирались в Калининград, к Галиной родне: познакомиться, объявить о помолвке. С собой они позвали и Сашу — близкого друга и будущего свидетеля на их свадьбе.

Саша не сразу решился сказать жене об этом приглашении.

Океанолог, он мечтал побывать на Балтике, а случай за эти годы так и не представился. Он долго мялся, поглядывая то на живот жены, то на карту течений, и наконец осмелился сказать ей об этой поездке.

— Езжай, — сказала Елена.

— Правда, езжай. Меня мама из роддома заберет, она завтра приедет. Мы как-нибудь справимся вдвоем. Куда мы втроём в этой комнате: ты, я и мама? Только мешаться будешь.

Он посмотрел на неё, потом на синюю коляску в углу, уже готовую к приему нового жильца.

— Тебе твоя мама тут нужнее, чем я, — сказал он наконец, будто уговаривая себя. — Когда я вернусь, сын уже родится. Точно?

— Точно, — сказала она. — Врач сказала послезавтра ложиться. Срок уже вышел, если сама не рожу, будут решать, что делать дальше.

Она верила, что все пройдет нормально просто, безо всякого предчувствия.

Саша уехал утром на следующий день. Уходя, поцеловал её в висок, погладил живот теплой ладонью с белевшим на ней шрамом, и уже с порога ещё раз спросил, обернувшись: «точно?» — и она махнула рукой: езжай.

Место в комнате освободилось. В тот же день его заняла мать.

* * *

Мать приехала поездом, с одной сумкой, и, ещё не сняв пальто, оглядела комнату быстро, оценивающе, без умиления. Через час у неё уже был собран отдельный пакет для роддома. Елена и не знала, что нужно столько всего, хоть и готовилась, покупала пеленки и соски, чепчики и распашонки для малыша. Но мать знала всё: что взять, куда звонить, что спросить, где находятся ближайшие роддома и какой из них лучше.

— Ляг, — сказала она Елене. — Береги силы. Завтра пойдем в роддом.

С утра мать без суеты вызвала такси ко входу в Главное здание МГУ, спустилась с ней на десять этажей вниз, поддерживая под локоть, усадила, села рядом. Всю дорогу держала, легко сжимая, её руку своей сухой, крепкой, всё умеющей рукой.

Иван родился через сутки. Роды она не запомнила, все прошло как в тумане, нахлынувшим от сильной боли, разрывающей тело. Его, новорожденного сразу положили ей на живот, и она внезапно ощутила его тельце частью своего, истерзанного болью тела. И одновременно он стал и ее частью и ее избавлением от этой уже утихающей боли.

Ее мать увидела внука первой через стекло перехода от родильной комнаты: покрасневшего от натужного крика мальчика с синими глазами и легким пушком на младенческой головке. Мать и бабушка были первыми близкими, которые встретили его в этом страшном, огромном и непонятном мире. Отец в этот час был на Балтике, смотрел на серое зимнее море, которое так любил, и ещё не знал, что стал отцом; телеграмму он получит только через день.

* * *

Домой её выписали через несколько дней. Она вышла на морозный январский воздух в старом коричневом пальто с узким кроличьим воротником, прижимая к себе голубой конверт. Мальчик тихо спал на ее руках. Мать потянулась к ребёнку, осторожно взяла его на руки и заглянула в ещё сморщенное личико.

— На отца похож, — обронила мать вдруг. — Не в нашу породу.

Они вместе поднялись на десятый этаж. Мать несла голубой свёрток с малышом, а Елена тянула тяжёлую сумку с вещами, которые мать собрала ей в роддом, чувствуя непривычную пустоту в теле и почти невесомую лёгкость. Всё уже произошло. Она теперь тоже мать.

Их комната теперь стала другой — комнатой, где жил её ребёнок.

Ночью, после кормления, когда сын затих у нее на груди, перестав чмокать и искать сосок, Елена сидела и смотрела на него, освещаемого в неярким ночным уличным светом. Крошечные ногти, каждый меньше спичечной головки, мягкое, чуть подрагивающее место над виском. Она вспоминала, как его рот только что искал грудь, как он пах — молоком и ещё чем-то совсем незнакомым, чему она не знала названия.

Он просто был, и был весь ее.

Днём мать, держа его на руках, вдруг заговорила с ним, и Елена не узнала ее голос. Вместо обычного, строгого, он стал тихим, воркующим, какого Елена за ней не помнила. Елена смотрела и думала: вот, значит, как. Наверное, и со мной она когда-то была такой, любящей и нежной, а не строгой и требовательной, какой я ее всегда знала. Но она приехала, помогла, подставила плечо, когда мне оно стало нужным. Не муж Саша, а она.

Это и была ее любовь.

* * *

Саша вернулся через несколько дней после ее выписки из роддома. Вошёл, еще пахнувший балтийским ветром и морской солью, и почувствовал: он — чужой в этой комнате, где за неделю переменилось всё. Постоял на пороге, не зная, куда положить свой рюкзак среди разложенных повсюду детских вещей и влажных пеленок.

Коляска стояла в углу, и из нее доносился негромкий, но уже требовательный плач малыша.

Саша подошёл к ней, долго смотрел на своего ребенка, не решаясь взять на руки это хрупкое живое тельце.

— Возьми его на руки, — сказала Елена.

— А как?

Она осторожно взяла сына сама и показала, как: одну ладонь под голову, другую под спину. Он взял осторожно, будто нёс что-то очень хрупкое, и застыл, боясь дышать. Иван, гулявший в коляске в детской распашонке, зачмокал, зевнул и вдруг ухватился крохотными пальцами за его большой палец, у основания которого белел шрам, оставшийся с того леса, с той весны, с той крови, из-за которой она когда-то решилась выбрать эту руку.

Теперь за эту же руку держался их новорожденный сын.

Саша поднял на Елену глаза, но ничего не смог сказать. И хорошо, что не смог: любые слова были бы меньше того чувства, что отразилось на его лице.

* * *

Так и прошли первые дни — тесные, недосыпающие, но счастливые. Мать уехала почти сразу после возвращения Саши, оставив полный холодильник и список указаний по уходу: как купать, как пеленать, сколько кормить и гулять. На прощание сунула Елене свёрнутую трёшку на пеленки и не позволила отказаться.

Той же ночью, уже без матери, раньше помогавшей укачивать беспокойного малыша, Иван снова проснулся и заплакал. Елена приподнялась, но Саша встал к нему первым.

— Лежи, — сказал он в темноте. — Я принесу.

И вернулся с ребёнком, неловко, но крепко прижимая его к груди повреждённой рукой. Отдал ей не сразу, положил рядом с ней, тихо бормоча ему что-то про море, кажется, про течения, про то, чего младенец ещё не мог понять.

Елена, повернувшись, смотрела на них двоих, устроившихся в тесной кровати рядом с ней, и понимала, что в этой тесной комнате на десятом этаже наконец всё встало на свои места.

Но счастье было недолгим. На третьей неделе Иван заболел. Грудное молоко фонтаном выходило из него сразу после кормления. И вскоре она узнала это странное страшное слово: «пилоростеноз».

Глава 4. Глаза собаки. Первый круг

Собаку эту Елена знала давно — с того самого лета, когда сдавала вступительные.

На «Площади Революции», под мраморными арками, стояла бронзовая пограничная овчарка — одна из четырёх, у ног пограничника. Утреннее метро дышало тёплой волной, запахом разогретого камня и чужих пальто, поезда выталкивали людей, и люди, не сбавляя шага, тянулись рукой к собачьему носу и на бегу его тёрли. Нос от тысяч ладоней, отполированный до зеркала, горел жёлтым. Всё остальное было тёмным, а нос — золотой.

Первый экзамен на экономический был по математике — самый страшный. Школу с математическим уклоном Елена закончила с золотой медалью, но математику не любила: теоремы заучивала наизусть, как стихи на чужом языке — знала, что за чем, но не понимала почему. И боялась, что спросят именно это: почему так. За две недели до экзамена она перестала спать, переписывала доказательства, пока они не начинали ей сниться.

— Ты что, без собаки пойдёшь? — подруга схватила её за локоть у турникета.

Они побежали через переход и протёрли носы всем четырём собакам — на удачу, чтоб уж наверняка.

На экзамене попались два вопроса, которые она повторяла позавчера, — свежие, ещё тёплые в памяти. Пятёрка.

В те годы верить в приметы было легко. Она была молода, и мир ещё расплачивался по счетам, которые она ему выставляла.

* * *

Пилоростеноз она выучила за одну ночь. Сужен привратник желудка, пища не проходит: младенец ест и тут же отдаёт всё обратно, фонтаном, и тает на глазах, делается прозрачным и лёгким, как птенец, которого унесёт первым же ветром. Спасёт только операция.

В палате их было двое — две матери с двумя мальчиками, один и тот же диагноз. Накануне до ночи шептались о пелёнках, о сцеживании, о том, что всё ещё наладится. Сына соседки повезли первым. «Быстро, легко, не волнуйтесь», — сказали им обеим. Каталку выкатили в коридор; маленький свёрток смотрел на всех широко открытыми синими глазами; двери закрылись.

А через час по этажу прошла новость, тихая, как сквозняк, и такая же холодная. Мальчик не выдержал наркоза. Тот самый, синеглазый.

Ещё накануне они были одинаковы. Наутро одна ждала операции сына, а другой ждать было уже некого.

Ивана увезут завтра утром.

Весь тот день, оставив сына в реанимации, Елена металась между церковью и метро. То стояла в полутёмной церкви перед Богородицей, горячо шепча слова молитвы, то бежала под землю, к бронзовой собаке, гладила холодный нос. Потом возвращалась в церковь, падала на колени и целовала образ. Она делала всё, что можно было сделать руками, губами, ногами, потому что не делать было нельзя, а сделать по-настоящему было нечего. И где-то к вечеру поняла: ни собака, ни икона ей не отвечают. Она просила, и впервые ясно знала, что просит в пустоту.

Сына увезли на той же каталке, в те же двери.

Елена осталась в палате, сползла на пол под дверью операционной и сидела так, держась: за стену, за себя, за то, что ещё держало.

Ивана вернули. Слабеньким, но живым.

Потом ей скажут: повезло, и она будет кивать по привычке, чтобы не объяснять. Будет вслух благодарить Богородицу, и, тихо, про себя — золотой нос. Но сына спасли врачи: чужое умение и усталые глаза хирурга над столом. А она в ту ночь просто дожила до утра.

* * *

Дома, в комнате семейного общежития МГУ, которую им выделил комендант, Иван спал в кроватке с деревянными прутьями, и Саша по ночам вставал к нему, грел бутылочки, мыл их горячей водой, от которой шрам на его ладони наливался розовым. Они были бедны, молоды и почти счастливы — той несмелой радостью, какой радуются, когда только что не потеряли первенца.

Ночью, внезапно пробудившись, Елена смотрела на них обоих, сына и мужа, тихо сопевших в разных кроватях, и думала: теперь она знает цену каждому новому утру своего сына. Она ещё не знала, что за это спокойное утро однажды спросят цену — и платить придётся не деньгами.

Глава 5. Десятый этаж

Ночью на десятом этаже плохо закрывалось окно. Холодный ранневесенний ветер с Ленинских гор находил щель, раскачивал раму, тянул холодом по полу, и Иван просыпался и плакал. Елена одной рукой укачивала сына, а другой пыталась примотать открывавшуюся створку к раме куском проволоки. Шпингалет был сломан, и окно не закрывалось. Саша третью неделю был в море.

На стене висела его карта Баренцева моря, та самая, с которой когда-то всё началось. Тёплое течение заходило с запада и разворачивалось. Елена смотрела на неё почти с неприязнью: это море и отнимало у неё мужа.

Утром она позвонила Игорю. Они с Галей после свадьбы жили пока в Черёмушках, в просторной квартире её родителей. Те же родители оплатили им первый взнос за квартиру в строящемся кооперативном доме.

Игорь радовался: после института можно будет остаться в Москве, попробовать закрепиться на кафедре. Он говорил об этом спокойно, как о естественном продолжении учёбы.

Галя хотела другого. Ей казалось, что с его образованием и языками сидеть при кафедре за небольшую зарплату — просто глупость. Отец уже обещал познакомить его с нужными людьми.

Однажды при Елене она сказала, вроде бы между прочим:

— Иногда мне кажется, что Москва тебе нужна больше, чем жизнь со мной.

Игорь поднял на неё глаза.

Галя сразу засмеялась:

— Ладно. Ерунду сказала.

И потянулась поправить ему воротник.

После родов Елена с друзьями виделась редко: все время поглощал маленький человечек в кроватке да дипломная работа по оценке кредитоспособности заёмщиков.

Игорь пришёл в тот же день.

Быстро, не разуваясь, прошел в комнату, снял шпингалет, поставил новый. После свадьбы они впервые остались вдвоём. И впервые Елена сама позвала его. Оба старательно вели себя так, будто майского леса никогда с ними не случалось.

— Саша надолго? — спросил Игорь, не отрываясь от окна и орудуя отвёрткой.

— Ещё две недели. Если погода не задержит.

— А вы с Ваней?

— Что мы? Нормально, — поторопилась она ответить, вложив в голос всю свою уверенность и даже намек на счастье.

Он усмехнулся, закручивая последний винт:

— Ты всё ещё отвечаешь «нормально» раньше, чем спросят, как тебе.

Больше он ничего не сказал. Проверил шпингалет, он держал, собрал инструмент и ушёл, оставив на полу едва заметные следы пыли от ботинок. А Елена ещё долго стояла у окна, глядя вниз, на Ленинские горы, где дымила вечерняя Москва.

* * *

Саша вернулся из морской экспедиции загорелый, пропахший табаком, солёной робой и смазкой корабля. Привёз Ивану деревянный кораблик, Елене — банку печени трески из мурманского пайка. Он был счастлив: рассказывал про шторм, когда заливало палубу, а он работал, цепляясь за снасти, про то, как брали пробы воды, как измеряли температуру течения на разных глубинах. Иван уже начал понемногу подниматься с пола и ходить. Он не сразу узнал отца, отполз, спрятался за материнскую юбку, и Елена видела, как Саша напрягся от этого, как от удара.

Ночью, когда сын уснул, и они, лежали обнявшись в одной постели, она спросила:

— Когда следующая экспедиция?

— В июне, наверное.

— Но…ты же только приехал.

— Лен, это работа.

— У тебя там всё время работа. А здесь тогда что?

Он обиженно замолчал, искренне не поняв обвинения, отвернулся к стене. Он ведь работал для них, для семьи, а не гулял. Именно поэтому Елене стало нечего ответить: он был прав — и всё равно неправ. Она смотрела на него в темноте и узнавала то, что когда-то видела в отце: человек умеет отдаться делу целиком и не заметить, что рядом кто-то, кому очень нужно его тепло, давно остался один.

* * *

Ивану шёл третий год, когда Елена вышла на работу — бухгалтером в кооператив, один из тех, что выпускали небольшими партиями женское белье, трусы-«недельку», каких в те годы становилось всё больше. Ее там встретили комнатка при каком-то НИИ с двумя столами, калькулятор с бумажной лентой, копирка, кассовая книга. Директор, быстрый человек в спортивном костюме под пиджаком, любил повторять:

— Главное, чтобы по бумагам всё было чисто. Остальное решим.

Эта фраза Елену настораживала. Она сверяла цифры внимательнее, чем от неё требовали, быстро поняла всю нехитрую систему движения денег и то, что директор предпочитал не обсуждать вслух. Там она стала тем бухгалтером, на которого можно положиться. В качестве неожиданной премии Елена получила от директора в конверте сумму, почти равную Сашиному окладу на кафедре. С ней пошла на рынок и купила Ивану ботинки на вырост и кусок хорошего мяса.

Вечером Саша увидел свёрток на кухонном столе.

— Мясо?

— Угу.

— Сколько заплатила?

Елена назвала цену.

Он машинально полез в карман потертого пиджака, достал бумажник, пересчитал деньги — несколько купюр, мелочь.

— Ты же вроде до зарплаты ещё…?

— Я премию получила.

Он всё ещё держал бумажник раскрытым. Потом посмотрел на мясо, на новые Ванины ботинки у двери и медленно убрал деньги обратно.

— Понятно.

— Я почти как твой оклад получила, представляешь?

Она сказала это радостно, думая, что он тоже обрадуется.

Саша провёл большим пальцем по краю бумажника, закрыл его и сунул в карман.

— Очень рад за тебя, — сказал он.

Елена посмотрела на него.

— Ты чего?

— Ничего.

Он взял с доски нож и начал срезать с мяса плёнку. Елена уже протянула было руку за ножом, но остановилась.

* * *

Перестройка вошла в их комнату через холодильник. По телевизору говорили о переменах, ускорении и гласности, а в магазинах по привычным ценникам нечего было купить. На рынке все было, но втрое дороже. Елена стояла в очередях после работы, пытаясь отоварить «паек» университетского работника: несколько килограммов гречки, рыбные консервы, сахар и муку, а Саша задерживался на кафедре допоздна. В их маленьком холодильнике из еды и было, что банка варенья, яйца, молоко для Ивана и половина пачки масла.

Когда Саша получил командировочные, он предложил отложить немного на летний отпуск к морю, всем вместе, когда вернется из экспедиции.

— На что откладывать, Саш? — вырвалось у Елены. — Деньги есть, а купить нечего. На рынке всё втрое дороже.

Он обиделся. Она тут же смягчилась, обняла его, сказала, что устала, что не то имела в виду, снова погасив в себе тот всплеск недовольства и Сашей, и его безденежной работой, что медленно росло в ее душе.

* * *

На Новый год к ним в гости пришли старые друзья. Они уже перебрались в свою кооперативную квартиру в тех же Черёмушках, ту самую, первый взнос за которую сделали родители Гали. Галя достала к столу копчёной колбасы — сервелата, была модно одета и явно напряжена. Нарезая сервелат слишком тонкими аккуратными ломтиками, она отвечала невпопад и всё чаще посматривала на Игоря. Расслабившись после второго бокала шампанского, она вдруг сказала, глядя на Игоря:

— У тебя была такая специальность, такие возможности, а ты отказался от места, которое тебе мой отец предложил...... Я думала, ты человеком в Москве станешь…

— Галь… — начал Игорь.

— Что «Галь»? Я тебе двери открыла. Провинциальной лимите такие двери сами собой не открываются.

За столом стало тихо. Галя осеклась, торопливо поднялась и ушла на кухню резать торт, и оттуда донеслось, как слишком громко звякнул о тарелку нож.

Елена посмотрела на Игоря и вдруг узнала выражение его лица. Так она сама молчала перед строгой матерью, перед Диной Петровной, перед всеми, кто был вправе. Игорь перевёл разговор, пошутил, разлил ещё по бокалам, и беседа потекла дальше, как будто не было этой короткой реплики.

Позже, когда гости собрались уходить, они решили их проводить немного, до автобусной остановки. Саша с Галей уже вышли из тесной прихожей, освобождая им место, чтобы одеться. Игорь, застегивая вдруг заевшую молнию на потрепанных ботинках, вдруг сказал, не глядя на Елену:

— Галя в одном права. Я не умею крутиться.

— А обязательно? — спросила Елена, внимательно взглянув на него.

— Похоже, теперь стало обязательно.

Он поднял на нее глаза, поймав ее вопросительный взгляд. И первым отвёл глаза.

* * *

Наступила весна, а с ней и новые перемены. Саша пришёл днём непривычно рано и сел за стол, уронив голову на скрещенные руки. Он был раздавлен: при реорганизации кафедры его ставку ассистента сокращали. Экспедиционное финансирование, которое им очень помогало, урезали ещё раньше, в этом году выходов в море больше не предвиделось. А место в семейном общежитии держалось на его работе в университете, значит, скоро придётся освобождать и эту комнату.

Почувствовав холодок под рёбрами, Елена собралась с силами и сказала ободряюще:

— Ничего. Найдём тебе что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Нужно поискать. Все что-нибудь находят.

Он искал по знакомым. Вакансий, где платили бы за то, чему он учился пять лет, не было. Предлагали временное, случайное, почти без денег. Он не хотел становиться человеком на подхвате.

— Я океанолог, Лен. Я пять лет на это учился.

— А я филологом хотела быть, — вдруг сказала Елена.

Он удивлённо посмотрел на неё:

— Что?

— Да ничего, — отмахнулась она.

И снова проглотила главное.

* * *

Вечером они сидели над тетрадкой, куда Елена записывала расходы. Ивану недавно исполнилось три года, нужен был садик, а к зиме — шубка, он часто простужался, болел, и Елена привыкла закутывать его потеплее, выходя на пронизывающий ее до костей зимний ветер. В общежитии оставаться было уже нельзя. Саша опять рассказывал про какую-то открывшуюся на кафедре временную возможность — интересную, но почти без оплаты. На жизнь пока, хоть и с трудом, хватало: её премия почти компенсировала то, чего недоставало в Сашином заработке. Но дело было не только в деньгах. Елена всё чаще ловила себя на том, что перестала верить, что Саша когда-нибудь захочет изменить их жизнь.