Солёный зов

Она отвернулась и начала перебирать какие-то пучки трав, давая понять, что разговор окончен. Мелисса, оглушённая, вышла из лавки.

Иви ждала её снаружи.

— Что она сказала?

— Ничего особенного, — солгала Мелисса. — Что-то про травы и про то, что нужно беречь здоровье.

Иви, кажется, не поверила, но не стала расспрашивать.

Они вернулись на ярмарку. Солнце уже начало клониться к закату, и площадь осветилась тёплыми огнями — повсюду развесили бумажные фонарики, зажгли свечи на столах. Музыка стала тише, мелодичнее. Ярмарка подходила к концу. Торговцы сворачивали прилавки, дети, уставшие за день, засыпали на руках у родителей. В воздухе плыл запах мёда и расплавленного воска.

Алекс появился из толпы, слегка запыхавшийся, с довольной улыбкой.

— Всё, — сказал он. — Моя смена закончена. Костас обещал проследить, чтобы фонарики догорели до конца. А мы можем идти.

— Куда? — спросила Мелисса.

— Туда, где тихо, — он протянул ей руку.

Они отошли от площади, поднялись по узкой улочке, вымощенной белым камнем, и вышли к небольшой смотровой площадке над морем. Отсюда был виден весь залив — чёрный, бархатный, усыпанный отражениями звёзд. Где-то внизу, на площади, ещё слышалась музыка, но здесь было тихо. Только море дышало внизу, накатывая на скалы.

Алекс остановился у каменного парапета.

— Я люблю это место, — сказал он. — Здесь хорошо думается. И хорошо молчится.

Мелисса встала рядом. Они долго смотрели на море, и молчание между ними было не тягостным, а наполненным, как будто слова были не нужны.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я сегодня услышала о тебе много хорошего. Рыбаки, пекари, дети... Ты удивительный, Алекс. Почему ты один?

Он помолчал.

— Потому что я не такой, как все, — сказал он. — И рано или поздно люди это замечают.

— Я тоже не такая, как все, — она повернулась к нему. — После развода я чувствовала себя бракованной. Как будто меня вернули на полку. Но с тобой я чувствую себя... нормальной. Целой.

Он посмотрел на неё. В его глазах отражались звёзды и море, и было в них что-то бесконечно древнее и бесконечно печальное.

— Ты не бракованная, Мелисса. Ты — редкая. Очень редкая.

Где-то на площади зазвучала последняя, медленная мелодия — скрипач играл финальный вальс. Звук долетал до них, приглушённый расстоянием, окутывая их невидимой нитью.

Алекс протянул руку.

— Потанцуем?

— Здесь? — она улыбнулась. — Без музыки?

— Музыка есть. Просто слушай.

Она взяла его за руку. Он обнял её за талию — бережно, как будто она была сделана из драгоценного фарфора. И они закружились по каменной площадке — без музыки, без зрителей, под одним только звёздным небом. Её сарафан развевался от движения, его ладонь лежала на её спине, тёплая, несмотря на вечернюю прохладу, и Мелисса вдруг поняла, что смеётся — тихо, счастливо.

Мелодия со скрипки стихла. Ярмарка закончилась. Последние фонарики погасли где-то внизу. Но они не двигались. Алекс смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах больше не было печали — только бесконечная, завораживающая глубина.

— Мелисса, — прошептал он.

И она потянулась к нему.

Их первый настоящий поцелуй случился под звёздами, на краю спящего острова. Он был нежным и осторожным, как будто они оба боялись спугнуть то, что между ними возникло. Его рука скользнула по её спине, прижимая ближе. Её пальцы запутались в его волосах. Он целовал её медленно, сдерживаясь, давая ей возможность отстраниться. Но она не хотела отстраняться. Она хотела быть здесь и сейчас, с ним, под этими звёздами, под шум волн, разбивающихся о скалы.

Когда они наконец оторвались друг от друга, он прижался лбом к её лбу и прошептал:

— Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, Мелисса.

— Может, я хочу ввязаться, — прошептала она в ответ.

Он не ответил. Только обнял её крепче и долго молчал, глядя на море.

Поздно ночью, когда Алекс проводил её до бунгало и ушёл, Мелисса подошла к зеркалу. Она смотрела на своё отражение — раскрасневшиеся щёки, припухшие от поцелуев губы, счастливые глаза. И вдруг замерла. На мгновение — всего на одно мгновение — ей показалось, что её зрачки вспыхнули голубым. Тем самым, аквамариновым.

Она моргнула. Отражение снова стало обычным.

— Просто игра света, — сказала она вслух.

Но, ложась в постель, она заметила на подоконнике ещё одну раковину. Пятую по счёту. И та была ещё влажной.

Глава 8

Ярмарка закончилась. Фонарики погасли, музыка стихла, и остров вернулся к своей привычной, сонной жизни. Но для Мелиссы всё изменилось.

Первый день после ярмарки она провела в блаженной эйфории. Она вспоминала танец на смотровой площадке, его руки на своей талии, его губы — осторожные, нежные, словно спрашивающие разрешения. Она вспоминала и улыбалась, как дурочка, глядя в потолок бунгало. И ждала.

Она была уверена, что он придёт. Что он постучит в дверь, как стучал раньше, и скажет своим низким, успокаивающим голосом: «Доброе утро, Мелисса. Пойдём гулять». Она ждала его за завтраком, но за столиком у окна сидела только пожилая немецкая пара. Ждала на пляже, но волны накатывали на пустой песок, и никто не стоял у кромки воды в белой рубашке.

Она не хотела признаваться себе, что расстроена. В конце концов, он ей ничего не обещал. Один поцелуй — это не признание в любви. Один танец — не клятва верности. Но внутри неё поселилась смутная, ноющая тревога, похожая на начинающуюся зубную боль. А вдруг он пожалел? А вдруг она сделала что-то не так?

На второй день Иви, заметив её состояние, решительно взяла ситуацию в свои руки.

— У меня сегодня выходной, — объявила она, врываясь в бунгало без стука. — И мы идём гулять. Настоящая прогулка, не туристическая. Я покажу тебе город, в котором живут люди, а не открыточные виды.

Мелисса не хотела никуда идти. Ей хотелось сидеть на террасе и смотреть на море — на тот случай, если Алекс всё-таки появится. Но Иви уже тащила её за руку, и сопротивляться было бесполезно.

Они пошли пешком по извилистым улочкам старого города. Иви вела её мимо белых домиков с синими ставнями, мимо двориков, где старухи в чёрном лущили фасоль, мимо крошечных церквушек с облупившимися фресками. Она показывала места, которых не было в путеводителях: булочную, где пекли лучший хлеб на острове; площадь, где по вечерам играли в нарды местные старики; заброшенную венецианскую лоджию, увитую плющом.

Мелисса слушала, кивала, даже смеялась, но мысли её были далеко.

Почему её так тянет к нему?

Она ведь знала его всего несколько дней. Неделю? Она потеряла счёт времени. Но каждый раз, когда он появлялся, мир вокруг становился ярче, чётче, реальнее. Каждый раз, когда он уходил, краски тускнели. Это было похоже на зависимость. Или на гипноз.

Она вспоминала его глаза. Аквамариновые, прозрачные, с тёмным ободком. В их глубине таилось что-то, чего она не могла разгадать, — и именно это, возможно, притягивало её сильнее всего. Герман был понятным. Простым. Он хотел комфорта, одобрения, тихой жизни под крылом матери и крёстной. Алекс был другим. В нём чувствовалась тайна. Опасность. И Мелисса, которая всю жизнь была хорошей девочкой, послушной женой, удобной снохой, вдруг поняла, что её тянет к этой опасности, как мотылька к огню.

— Ты меня вообще слушаешь? — Иви помахала рукой перед её лицом.

— Что? — Мелисса моргнула. — Прости, я задумалась.

— Я говорю: вон там, за углом, лучшая джелатерия на острове. Мороженое с фисташками — пальчики оближешь. Пойдём?

Они сидели за крошечным столиком на тротуаре, ели мороженое, и Иви рассказывала о своём детстве. О том, как росла на этом острове, как помогала бабушке собирать травы, как мечтала уехать на материк, но в итоге осталась, потому что не смогла бросить семью. Мелисса слушала, и ей было тепло от этой простой, бесхитростной дружбы. Иви не задавала неудобных вопросов. Не лезла в душу. Просто была рядом — и этого оказалось достаточно.

— Спасибо, — сказала Мелисса неожиданно для себя.

— За что? — Иви удивлённо подняла брови.

— За то, что вытащила меня. Я бы так и сидела в бунгало, жалея себя.

— Это не жалость, — Иви вдруг стала серьёзной. — Это тоска по человеку. Я видела, как ты смотрела на море. Ты ждала его.

Мелисса не стала спорить.

— Он странный, — сказала Иви. — Я уже говорила. Но я никогда не видела, чтобы он так смотрел на кого-то. На тебя он смотрит иначе.

— Как? — Мелисса подняла глаза.

— Как будто ты — что-то очень ценное. Что-то, что он боится разбить.

Мелисса хотела ответить, но слова застряли в горле.

Дни шли. Третий день после ярмарки. Четвёртый. Алекс не появлялся. Мелисса перестала ждать его на пляже. Она заставляла себя читать, плавать, ходить на прогулки с Иви. Она даже съездила на соседний пляж с Мари, которая снова водила экскурсии и больше не заговаривала о странных находках в гротах. Жизнь вошла в какую-то новую, почти нормальную колею. Но внутри, под слоем повседневных забот, росло и ширилось ожидание. Она засыпала с мыслью о нём и просыпалась с надеждой, что сегодня он вернётся.

Раковины на подоконнике больше не появлялись. Но старые, уже высохшие, лежали на прежнем месте, и Мелисса почему-то не решалась их выбросить.

На пятый день она проснулась с твёрдым решением: если он не появится сегодня, она перестанет ждать. Она не для того сбежала от токсичной семьи, чтобы снова зависеть от мужчины, который то появляется, то исчезает. Она возьмёт себя в руки, забудет о нём и просто отдохнёт — как и планировала изначально.

Но вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в дверь бунгало постучали.

Мелисса открыла — и замерла. На пороге стоял Алекс. Он выглядел уставшим, но довольным. Его рубашка была помята, волосы растрёпаны, а в глазах горел тот самый, знакомый огонёк.

— Прости, — сказал он прежде, чем она успела произнести хоть слово. — Меня не было пять дней. Это непростительно.

Мелисса стояла, скрестив руки на груди, и не знала, что сказать. Внутри боролись обида и радость. Радость побеждала — против воли, против логики, против всего.

— Где ты был? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал холодно.

— У меня были дела на соседнем острове, — он отвёл взгляд, и она поняла, что он недоговаривает. — Я не мог их отложить. Но я думал о тебе. Всё это время.

— Мог бы хоть записку оставить. Или сообщение.

— Я дурак, — признал он. — Я не привык... — он запнулся. — Я не привык, что кто-то ждёт.

Он сунул руку в карман и достал что-то, зажатое в кулаке.

— Я сделал это для тебя. Там, на соседнем острове. В качестве извинения.

Он разжал пальцы. На его ладони лежали два украшения: тонкий браслет, сплетённый из мелких, идеально подогнанных друг к другу ракушек, и ожерелье с кулоном в виде спиральной раковины — крошечной, перламутровой, переливающейся розовым и голубым.

— Их находят только в одном месте, — сказал он. — В гроте на южной стороне. Я нырял туда два дня, чтобы собрать нужные.

Мелисса смотрела на украшения и чувствовала, как обида тает, словно сахар в горячем чае.

— Ты два дня нырял ради меня?

— Ради нас, — поправил он. — Можно?

Она кивнула. Он обошёл её и застегнул ожерелье на шее. Его пальцы коснулись её кожи — прохладные, осторожные. Потом надел браслет на запястье.

— Теперь ты моя, — сказал он тихо. — То есть... — он осёкся, и на его щеках проступил румянец. — Я не это хотел сказать. Просто теперь у тебя есть что-то от меня. На память.

Мелисса подняла руку и посмотрела на браслет. Ракушки были крошечными, идеально ровными, и каждая переливалась своим оттенком. Ожерелье холодило ключицы.

— Красиво, — прошептала она. — Очень красиво.

Она подняла на него глаза и вдруг, без предупреждения, шагнула вперёд и обняла его. Крепко, порывисто, уткнувшись лицом в его плечо.

— Не пропадай так больше, — сказала она. — Пожалуйста. Я думала, что ты...

— Что я — что? — он обнял её в ответ, прижимая к себе.

— Что ты пожалел. Что я тебе не нужна.

— Ты нужна мне, — сказал он. — Ты даже не представляешь, насколько.

Они стояли в дверях бунгало, обнявшись, и закатное солнце золотило их силуэты. Где-то вдалеке кричали чайки, и море дышало своим вечным, бесконечным дыханием.

В этот вечер они снова гуляли по пляжу, и Алекс держал её за руку. Он рассказывал о соседнем острове — маленьком, скалистом, почти необитаемом. О гроте, где он нашёл ракушки. О том, как нырял и слушал эхо под водой. Мелисса слушала, и её браслет тихо позвякивал при каждом движении, напоминая о том, что она больше не одна.

Она не заметила, как стемнело. Не заметила, как они дошли до конца пляжа и повернули обратно. Она заметила только его глаза — аквамариновые, светящиеся в темноте. И его голос, тихий, как шум волн.

— Спокойной ночи, Мелисса.

— Спокойной ночи, Алекс.

Он поцеловал её — не в губы, а в лоб, нежно и целомудренно, и ушёл, растворившись в темноте.

Мелисса закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. На её шее лежало ожерелье из ракушек. На запястье — браслет. Она коснулась кулона и вдруг почувствовала что-то странное. Раковина была тёплой. Не нагретой от тела — а именно тёплой, как будто внутри неё билось крошечное сердце.

Она отдёрнула руку. Раковина снова стала холодной.

— Просто показалось, — прошептала Мелисса.

Но, ложась в постель, она положила ожерелье на тумбочку, а не оставила на себе, как собиралась. Ей хотелось верить, что это просто красивый подарок. Просто жест примирения. Просто романтика.

Но где-то глубоко внутри она уже знала: ничего в её жизни теперь не было «просто». И этот подарок значил больше, чем она могла понять.

Глава 9

Мелисса стояла в дверях бунгало и смотрела на украшения, лежащие на его ладони. Тонкий браслет из крошечных ракушек, подогнанных друг к другу с идеальной точностью, и ожерелье с кулоном в виде спиральной раковины — перламутровой, переливающейся розовым и голубым. Она не могла отвести взгляд.

— Ты два дня нырял ради меня? — повторила она, не веря.

— Ради нас, — поправил он.

Она подняла на него глаза и вдруг, без предупреждения, шагнула вперёд и обняла его. Крепко, порывисто, уткнувшись лицом в его плечо. От него пахло морем, солью и чем-то ещё — древним, как океанское дно.

— Не пропадай так больше, — прошептала она. — Пожалуйста. Я думала, что ты пожалел. Что я тебе не нужна.

— Ты нужна мне, — его руки сомкнулись у неё на спине. — Ты даже не представляешь, насколько.

Они стояли так, обнявшись, в проёме двери, и закатное солнце золотило их силуэты. Где-то вдалеке кричали чайки. Море дышало внизу — мерно, спокойно, но в его дыхании уже слышалось обещание ночного прилива.

Алекс первым нарушил молчание. Он отстранился — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал он. — Сегодня. Сейчас.

— Что? — она вытерла влажные ресницы.

— Лагуну, — он улыбнулся. — Днём она красивая, но ночью... ночью она совсем другая. Доверься мне.

Мелисса помедлила лишь секунду. Потом взяла его за руку.

Они шли по пляжу, держась за руки, оставляя на влажном песке две цепочки следов. Полная луна уже поднималась над горизонтом — огромная, жёлтая, она прокладывала по воде серебряную дорожку. У берега вода фосфоресцировала — каждое прикосновение волны рождало голубоватую вспышку, и казалось, что они идут по краю Млечного Пути.

Тропа к лагуне освещалась только луной. Алекс знал дорогу — он вёл её уверенно, иногда предупреждая о камнях или выступающих корнях. Его голос, низкий и спокойный, разгонял остатки тревоги. Когда они добрались до скал, окружающих лагуну, Мелисса ахнула.

Вода в лагуне светилась. Не отражённым лунным светом — своим собственным, внутренним. Планктон, миллиарды крошечных существ, вспыхивал голубым и зелёным при малейшем движении, и вся поверхность воды переливалась, как жидкая бирюза. Скалы вокруг образовывали естественную чашу, защищённую от ветра, и над ними нависало звёздное небо — огромное, глубокое, с незнакомыми южными созвездиями.

— Это невероятно, — прошептала она.

— Я знал, что тебе понравится.

Он отпустил её руку и начал расстёгивать рубашку. Мелисса смотрела, как ткань соскальзывает с его плеч, как лунный свет обрисовывает каждую линию его тела — широкие плечи, рельефный торс, гладкую кожу, на которой играли голубоватые отблески. Он сбросил рубашку на песок и остался в одних лёгких шортах. Движения его были спокойными, уверенными, но когда он повернулся к ней, она увидела в его глазах тот самый голод — сдерживаемый, контролируемый, но оттого ещё более ощутимый.

— Ты идёшь?

Она сбросила босоножки. Развязала пояс лёгкого сарафана — ткань соскользнула к ногам. Под сарафаном было только нижнее бельё — простой, почти невесомый комплект из хлопка, который в лунном свете казался серебряным. Алекс смотрел на неё, не отводя взгляда, и в этом взгляде читалось восхищение, смешанное с чем-то более глубоким.

Он протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его, и они вместе вошли в воду.

Вода оказалась тёплой — теплее, чем она ожидала. Мелисса зашла по колени, потом по пояс, чувствуя, как прохладный шёлк воды обволакивает бёдра, живот, грудь. Вокруг неё вспыхивали голубые искры. Каждое движение рождало новые огни, и казалось, что она плывёт сквозь звёзды.

— Здесь глубоко? — спросила она.

— В центре — да, — он уже был рядом, его рука легла на её талию. — Но я тебя держу.

Она легла на спину, раскинув руки, и вода приняла её, держа на поверхности. Мокрая ткань белья прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб, но Мелиссе не было холодно. Ей было жарко — от его взгляда, от его близости, от странного, пьянящего ощущения, что всё это происходит не с ней.

Он подплыл ближе. Его пальцы коснулись её запястья — того самого, на котором блестел браслет из ракушек.

— Ты даже не представляешь, как давно я ждал тебя, — сказал он тихо.

— Сколько?

— Дольше, чем ты можешь себе представить.

Она не стала спрашивать, что это значит. Она просто потянулась к нему — и он ответил.

Их губы встретились, и на этот раз поцелуй не был нежным или осторожным. Он был глубоким, жадным, голодным. Вода вокруг них вспыхнула ярким голубым светом, словно сама природа отзывалась на их близость. Его руки скользнули по её талии, прижимая её ближе. Она почувствовала его силу — сдержанную, но ощутимую. Он мог бы раздавить её, но вместо этого касался так, будто она была величайшей драгоценностью, которую он боялся повредить.

Мелисса запустила пальцы в его волосы, мокрые и спутанные. Её дыхание стало частым, прерывистым. Его губы переместились на её шею, на плечо, туда, где бретелька бюстгальтера сползла, обнажая кожу. Каждое прикосновение отдавалось в теле электрическим разрядом. Она выгнулась в воде, чувствуя, как он поддерживает её — легко, почти невесомо.

— Ты уверена? — его голос прозвучал хрипло, с той самой, с трудом сдерживаемой силой.

— Да, — выдохнула она. — Да.

Он не стал ждать. Его руки скользнули по её спине, расстёгивая бюстгальтер. Мокрая ткань поплыла прочь, уносимая лёгким течением. Затем — остатки белья. Вода скрывала их наготу, но не скрывала ощущений. Каждое прикосновение его пальцев обжигало, каждый поцелуй оставлял на коже солёный след.

Он прижал её к себе — крепко, почти грубо. Она почувствовала его возбуждение, прижатое к её бедру. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. Он подхватил её под бёдра, и она инстинктивно обвила ногами его талию. Вода делала её невесомой, и это было похоже на полёт.

Первый толчок был резким — он вошёл в неё без предупреждения, и Мелисса вскрикнула, но не от боли. От неожиданности. От полноты ощущений. Он замер, давая ей привыкнуть, и она почувствовала, как его мышцы дрожат от напряжения.

— Прости, — выдохнул он ей в шею. — Я не могу... я слишком долго ждал.

— Ничего, — она запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. — Продолжай.

Он подчинился.

Их ритм был неровным, страстным, почти отчаянным. Он двигался в ней сильно, глубоко, и вода вокруг них вспыхивала всё ярче с каждым толчком. Мелисса цеплялась за его плечи, чувствуя, как внутри нарастает волна — огромная, неконтролируемая. Она не сдерживала себя. Она стонала в голос, не заботясь о том, услышит ли кто, — здесь, в этой лагуне, не было никого, кроме них и моря.

Он наклонил её назад, поддерживая под поясницу, и она откинула голову, глядя в звёздное небо. Его губы скользили по её горлу, по груди. Одна его рука держала её за бедро, сжимая сильнее, чем он, вероятно, хотел, но ей нравилась эта сила, эта грань между болью и наслаждением.

Волна накрыла её внезапно — она вскрикнула, выгнулась, и в тот же миг вода вокруг них взорвалась ослепительно-голубым светом, на секунду превратив лагуну в жидкое пламя. Он последовал за ней через несколько секунд — с низким, гортанным стоном, который эхом разнёсся по скалам.

Потом наступила тишина.

Они всё ещё были в воде, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Его лоб упирался в её плечо. Её пальцы рассеянно гладили его по спине. Вода успокаивалась, голубое свечение становилось тише, мягче.

— Нам нужно на берег, — прошептал он, не поднимая головы.

— Да, — согласилась она. — Нужно.

Он помог ей выйти из воды — поддерживая за талию, потому что ноги у неё дрожали и подкашивались. На песке лежал расстеленный плед — она не заметила его раньше. Алекс подобрал её сарафан, подал ей. Она натянула его через голову — мокрый, он тут же прилип к телу, но это было неважно.

Они легли на плед, обессиленные, переплетённые. Его голова покоилась на её груди. Её пальцы медленно перебирали его влажные волосы. Море дышало рядом — спокойно, удовлетворённо, словно огромный зверь, получивший свою жертву. Звёзды над ними медленно гасли, уступая место первым проблескам рассвета.

— Ты в порядке? — спросил он, поднимая голову.

— Да, — она улыбнулась, и улыбка эта была счастливой, без тени страха. — Я в порядке. Я... больше чем в порядке.

Он приподнялся и посмотрел на неё — долго, внимательно, словно искал что-то в её лице. Потом наклонился и поцеловал её в лоб.

— Нам нужно возвращаться, — сказал он. — Скоро рассветёт.

Они оделись — он помог ей застегнуть сарафан, она подала ему рубашку. Мелисса чувствовала, как её тело поёт — каждое прикосновение ткани к коже отзывалось эхом недавних ласк. Ноги дрожали, но это была приятная дрожь. Она чувствовала себя живой. По-настоящему живой, впервые за долгие годы.

Перед тем как уйти, она наклонилась к воде — сполоснуть лицо. И замерла.

В отражении на неё смотрела она сама — но не совсем. Её глаза светились. Не отражённым светом звёзд, а своим собственным, внутренним. Аквамариновым.

Она моргнула. Отражение снова стало обычным.

— Что-то не так? — Алекс подошёл сзади, положил руку ей на плечо.

— Нет, — она выпрямилась и заставила себя улыбнуться. — Всё хорошо. Просто вода холоднее, чем я думала.

Он не поверил — она видела это по его глазам. Но он не стал расспрашивать. Только взял её за руку и повёл обратно по тропе.

Когда они дошли до бунгало, небо на востоке уже порозовело. Алекс остановился у двери и повернулся к ней.

— Спасибо за эту ночь, — сказал он.

— Это тебе спасибо, — она коснулась ожерелья на своей шее. — За всё.

Он улыбнулся, поцеловал её — нежно, почти целомудренно — и ушёл, растворившись в предрассветных сумерках.

Мелисса вошла в бунгало, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. На её запястье светился браслет. На шее — ожерелье. Она коснулась кулона и вдруг почувствовала, как он пульсирует — медленно, ритмично, словно крошечное сердце.

— Кто же ты такой, Алекс? — прошептала она.

Но ответа не было. Только море шумело за окном, и в его шуме ей слышался смех — древний, глубокий, как сама бездна.