Птица ночная

Оттого сидим мы с ней на завалинке, в небо синее глядя. Тяжко вот так сидеть и ничего не делать для защиты земли родной. Но Яга просто так не скажет, потому надо нам подождать, а завтра уже и летать будем, потому как причины иной, ввечеру на поле лётное являться, и нет совсем. Елисейск пал, в честь царя названный, и седмицы не продержался… Спалил его немец огнём чёрным, всех погубил, и стариков, и детей, никого не оставил. Злой страшный зверь на землю нашу пришёл.

А ближе к вечеру, будто желая опору совсем из-под ног моих выбить, вестник к нам с Варей летит. Чёрная ночная птица точно к терему направляется, и я встаю, собою сестрицу закрывая, хоть и бесполезно это — весть, с которой послан, всё одно донесёт он. А ещё вижу я — не один он, будто туча, стая вестников на дома и терема деревни падает, отчего душа моя в пятки улетает, а сердце едва не останавливается.

— Старшая лётница Лада, — произносит вестник чёрный, горя вестник, — сообщаю тебе, что батюшка твой…

Не дослушав, чувств лишаюсь, чем сестрицу названую пугаю. А глаза открыв уже в лекарне, пытаюсь осознать я мир, в котором нет батюшки. Совсем одна я, выходит, осталась. Но матушка Вари, тётя Люба, вмиг чует, о чём я подумала. Она обнимает меня и заговор творит малым обрядом, меня под опеку беря. А затем увещевать принимается, говоря о том, что жизнь не кончена и она у меня есть.

— Бывает, и по ошибке вестников посылают, поторопившись, — объясняет она. — После войны узнаем, а пока надеяться надо.

— Я буду надеяться, — обещаю ей, ведь она права — вестников-то воины посылают, а воины могут и ошибиться, перепутать или поторопиться. — А ты…

— А до тех пор ты моя дочь, — твёрдо говорит мне тётя Люба, и я замираю. — Маму ты тем не предаёшь. Не веришь если, можем Ягу попросить…

— Я верю, — качаю головой, потому что ведомо мне — матушка из Нави подтвердит.

Яга может призвать суть из Нави и дать возможность поговорить, только не любит она этого. А матушка и тётя Люба подругами были близкими, потому она согласится, чтобы мама Варина и мне была, ведь для сестрицы моей названой в случае нужды она бы то же сделала. Потому и не надо тревожить Ягу, у неё достанет дел сейчас, а я поплачу чуток и снова буду готовой. Мне уже есть за кого мстить.

Тётя Люба, матушкой которую я назвать пока не могу, гладит меня по голове и успокаивает напевно, Варя же напугавшаяся рядышком сидит, то и дело обнимать принимаясь. Говорит она, что я как мёртвая падала, но жива, и хорошо это. Не время нам погибать, не время…

Я вспоминаю батюшку, каким он был, как говорил, как обнимал меня, поддерживал. Как сидели мы с ним на мамином погосте… А его могилы мне не видать, пока мы землю от чёрной немецкой тучи не освободим. Значит, надо постараться, ведь не один мой батюшка на проклятьем чёрным покрытой земле лежит. Многие уже, многие, даже и не знаю, скольких мы потеряли. Вот только то, что судьба даже не Тридесятого, а всей нашей Руси решается — то факт непреложный.

О ставших крылом

Я вижу подруг наших школьных, на самом поле стоящих, а ещё множество ведуний из старших — и кто школу закончил, и кто давно уже в другие дела погружён. У терема они стоят высокого, волховского, а чуть поодаль корабль летучий высится, да алконосты числом пятеро вокруг вьются, дозор неся. А нам с Варварой прямо в этот терем надо. Смотрят на нас ведуньи удивлённо, но преград не чинят — платья у нас с сестрицей воинское.

Нынче поутру тётя Люба подняла нас, огорошив вестью о том, что ждёт Яга нас в тереме волховском. И платье на ней новое, тоже воинское, что удивляет, конечно. Но вот, переглянувшись, идём мы к терему с Варенькой. Передумать нам время дали, но я, например, решения не изменю, да и сестрица названая тоже, ведь трусостью это будет. А нам есть за что мстить уже…

— Пойдём, — вздыхает Варвара, уверенно дверь открывая. — Нечего ждать.

— Да, ты права, — киваю ей, входя вослед.

А за дверью не горница привычная, а ход такой, будто проём дверной вглубь продолжается, как в школе, где классы расположены, вот и тут так же. Идём мы с ней до второй двери справа, как нам тётя Люба наказала. А проход тёмный, и не видно почти ни зги. Ещё раз переглянувшись, входим мы внутрь, а там множество людей и нечисти сидит: и Яга, и тётя Маша, и тётя Люба, и лётницы известные, а вона в уголке ещё и снаряжница с ладильницей, судя по отметкам на платье форменном. Значит… А что это значит?

— Здравствуй, Яга! — шагом воинским придвигаюсь я ко столу, за которым легендарная наша обнаруживается. — Старшая лётница Лада и путеводица Варвара явились пред очи твои.

— Ладные какие, — улыбается Яга, а я замираю на месте — явление это редкое и красивое очень. — Ну что, ведуньи, старшая лётница Машей тренируема, оттого летает отлично, сама проверяла, а Варвара…

— Выше всех похвал, — смеётся та лётница, что Варьку мою загоняла.

— Хоть годами они не вышли, но берём мы их, — кивает мне Яга. — Выходишь за дверь, и в следующую направо заходишь. Там ждёшь, пока мы не отберём девчат всех. Поскучаете вдвоём пока.

— Буде так! — отвечаю ей, пока и не задумываясь о том, что это значит.

Оказавшись в светлой, но пустой горнице, я присаживаюсь на лавку, ну и Варенька рядом. Задумавшись об увиденном, я не замечаю сразу вошедшую ещё одну девицу. Знакома она мне — в прошлом году школу закончила. И вот заходит она, удивлённо озираясь, и только тут нас с Варей видит, явственно удивляясь.

— Заходи, присаживайся, — приглашаю я её. — Всё, что надобно, нам обязательно расскажут.

— А ежели не расскажут? — сразу же заинтересовывается она.

— Значит, не надобно, — усмехаюсь я, ведь в войске мы уже. — Время дают, чтобы передумать, — объясняю я, только что это поняв. — А затем учить станут.

— Думаешь, не в ступах? — негромко сестрица спрашивает.

— Помнишь о лодчонках сказывали нам? — напоминаю ей. — Вот мнится мне, не просто так нам это рассказали.

А девчат всё больше становится, да растерянными выглядят они. Видать, не очень просто далась беседа с самой Ягой. А я раздумываю о том, что не зря нас гоняли ночью в основном. Горынычи летают днём, ведь ночью воины горынычевой сотни видят плохо, да и змеюшкам не слишком просто. Они, конечно, могут, но поди ещё уговори. А вот нас ночь тёмная не страшит совсем, если в светолуч не попадать. Но как от него спрятаться, ведомо мне уже…

Отошла я от вестей о батюшке. В себе спрятала маленькую Ладушку, что плачет от боли, да отогрела меня тётя Люба, которую всё чаще матушкой назвать желается мне, но пока не стану. Назвала она меня своей, потому не сиротинушка неприкаянная я, но себя-то не обманешь. Не солжёшь себе, и не спрячешься, оттого понимаю я всё. Но поплакать мне есть кому, отчего в руки я себя взяла уже. После войны неделю плакать буду, как Несмеяна прямо.

Правда, Несмеяна, царевна бывшая, давно не плачет. Как Елисея скинули, так и перестала она. То ли Кощей ей намекнул, что мертвяки молчаливые, то ли действительно царь её против воли за старика заморского выдать возжелал. И тогда правильно, что его скинули, ведь нельзя не по Правде поступать. Так Кощей говорит, и богатыри, на его сторону вмиг вставшие, тоже. А нечисть оказалась не такой уж и злой, когда к ней по чести обращаться стали, с вежеством, значит.

Горница полна уже девчатами и женщинами постарше. Кощей повелел так баб и жён называть — «женщина». И правильным это звание мне кажется, да и не только мне. И вот ведающие со всего государства нашего собрались вокруг, судачат да спорят о чём-то. Но я-то знаю, как Яга скажет, так и будет, потому и не беспокоюсь совсем. Вещей с собой мы взяли, всё, как тетя Люба сказала, платья и одёжу нам выдадут воинское, а бельишко лучше своё взять. И ясно, отчего так: воинское не слишком удобно для девицы, и чар очищающих на нём нет.

Вот дверь опять раскрывается, на пороге тётя Люба оказывается. В петлицах у неё по два крыла серебряных больших, что удивляет несильно. Она теперь старшица большого крыла, то есть для нас главная. Войдя, оглядывает она собравшихся, лишь глазами нам с Варенькой улыбнувшись, а так чело её строгое, даже сердитое немного.

— Здравы будьте, — приветствует она всех, кто в горнице собрался. — У вас ещё есть время передумать. Через два часа ждёт нас корабль летучий. Он унесёт тех, кто решится, в Гороховск, где вас учить мастерству лётному станут. Я старшица крыла общего, и ко мне обращаться можно.

— Мы не передумаем! — девица, что лишь постарше меня, смело смотрит, а в глазах слёзы у неё.

Видать, хлебнуть успела, потеряв близкого. Тётя Люба исчезает, а собравшиеся призадумываются, вижу я. Но мнится мне, не откажется никто. Мы здесь уже все, можно сказать, сестрицы боевые, и понимают они это. И даже я понимаю, ведь не просто нас на восток унести хотят. Видать, всё ближе чёрная туча, которую остановить пока не удаётся.

— Прости-прощай, — запеваю я негромко песнь, недавно появившуюся. — Родной мой Златоград…

— Прости-прощай, — сестрица моя подхватывает, вздохнув, — быть может, навсегда…

Постепенно подпевать нам начинают и другие. И звенит песня в горнице сборной, даря уверенность — мы победим. Обязаны победить, ведь иначе просто исчезнет Тридесятое, и все это уже понимают. Вчера Вестник Кощеев об осаде Китеж-града говорил, и значит это, что всё ближе туча чёрная. Всё страшнее она, и надежда, выходит, на нас, девчат, у страны родной.

Прости- прощай,

Родной мой Златоград,

Прости-прощай,

Быть может, навсегда.

Прости-прощай,

Мой терем, луг и сад.

Прости-прощай,

Вернёмся ли сюда?

Прости-прощай,

Мой Китеж - город славный.

Прости-прощай,

Подруженька моя.

Прости-прощай,

И ждёт нас подвиг главный -

Прости-прощай,

В бой улетаю я.

Прости-прощай,

И Кощеград великий.

Прости-прощай,

Тебя мы отстоим.

Прости-прощай,

Погибнет враг безликий.

Прости-прощай,

Его мы тут сгноим.

***

Лететь нам, выходит, долгонько — несколько дней. Чрево корабля на воинов рассчитано, а вовсе не на девиц, потому кровати все из дерева, жёсткие очень, но мы справляемся. Привыкнув уже, на второй день и гимнастикой специальной занимаемся, и водой обливаемся, благо её сколько угодно имеется. А тётя Люба, к нам сверху спускающаяся, очень одобрительно смотрит.

Наверху-то каюты командирские, там и наставники наши будущие, а мы все внизу, в огромной горнице, что трюмом прозывается. Привыкаем мы друг к другу уже, и вот тогда я предложение своё вношу. И знаю я, что погибнуть можем в любой миг, да страшно, в Нави не оказавшись, всё мне ведомо уже, но… Но все равно хочу я предложить всем, кто здесь собрался, не передумал, не убежал в страхе, чтобы едины стали мы.

— А давайте мы сестрицами боевыми станем? — громко произношу я, и будто замирают все.

Хоть и шумно у нас, а слышат меня сразу же. И поворачиваются девчата в сторону мою, будто проверить желая, не шучу ли я. Но нет у меня и мысли насмешку чинить, и заметно это. Рядом со мной Варенька встаёт, поддерживая и разделяя моё решение. Оно необычное, не принятое обычно, так и не принято доселе было девчатам в бой ходить, а теперь мы готовимся к битве.

Обычай это воинский — кровь смешать и по сути своей побратимами быть. Насколько знаю я, не было ещё такого, чтобы девчата воинским путём шли, первые мы. А переглянувшиеся и что-то решившие сестрицы мои будущие с лежаков встают, молча собираясь в центре чрева корабельного, где место свободное имеется. И хоть не разведёшь костёр на корабле, но заменит его огонь наших душ. Появляется чаша глубокая, в которую лишь чуть кровушки сцедить надобно, чтобы перемешалась она.

Будто духи земли нашей хоровод затевают, вокруг нас танцуя в этот миг, а на лесенке стоит тётя Люба, замерев, но остановить нас вовсе не желает. Мы же творим обряд воинский, в этот миг близкими становясь. Вместе мы, и в учении отныне, и в бою, ведь пришёл к нам враг страшный, орда чёрная немцев заморских, навеки проклятых.

Обряд заканчивается совсем не так, как я читала о нём, а будто пламень обнимает нас. Может быть, это оттого, что летим мы во чреве корабля летучего? Но не пугает огонь, а будто дарит нам частичку себя. И тут я клятву воинскую припоминаю, потому что для неё самое время. И вот тут, как мне кажется, тётя Люба удивляется, но ничего сказать не успевает. Несмотря на то, что клятва эта в торжественной обстановке даётся, но я просто всей душой своей чувствую — так надо. Ждёт от меня именно клятвы земля родная, и без неё обряд не завершится.

— Я, дщерь свободного государства Тридесятого, — громко произношу я, меняя, где надо слова, потому что девица же я, а не воин храбрый, — вступая в ряды войска её, клянусь перед Небом, Землёй и предками великими служить правдой и честью.

— Клянусь быть храброй, стойкой, неусыпной в дозоре, блюсти тайны, мне доверенные, исполнять уставы ратные и повеления воевод и старшиц без промедления и ропота, — твёрдо, уверенно вступает всё понявшая Варвара.

И вот тут слева и справа доносятся голоса вторящих нам сестриц боевых. Они говорят о том, что без промедления наказ любой выполнят, и будто земля наша, люди и нелюди повторяют вослед нам. Клятва звучит уже будто сама по себе, и каждое слово её светом ярким озаряет трюм корабельный. И чувствую я сестриц моих, в один ряд со мной вставших. А завершающие слова являют нам волхва древнего. Он стоит и смотрит на нас, лишь затем улыбнувшись добро.

— В летучем корабле на моей памяти обряд ещё не проводили, — строго произносит неведомо откуда взявшийся волхв. — Но всё бывает впервые. Благословляю я вас на подвиг ратный, сестрицы боевые.

Бьёт он посохом в настил деревянный, свет яркий со всех сторон льётся, лишь потом исчезая вместе с волхвом. А вот по лесенке мимо тёти Любы сама Яга спускается, на нас со строгостью глядя. Да и то, мы же не спросясь клятву принесли, а вдруг у неё другие планы были? Но спускается она к нам и затем только молча рукой каждой касается, пока до меня не озаряет.

— Так тому и быть, Лада, — негромко произносит Яга. — Отныне вы все — воины земли нашей, и пути назад нет. А тебе водить сестриц в бой в малом крыле6, раз решения принимать уже умеешь. Хотела я иначе, да, видать, судьба такая.

И приказывает она выдать платья воинские всем, чтобы, пока летим, мы могли их по фигуре подогнать, а затем и ходить учиться. Вот от этой новости сестрёнки мои боевые удивляются сильно очень, а Яга просто исчезает, даря понимание — мне сестриц воинскому шагу учить следует. Ну, что сказать, занятие она нам нашла… Но сначала появляются будто сами по себе платья воинские. Нам с Варей не нужно, а вот остальным ещё как. Это корабельный домовой раздаёт, конечно, не сами они по себе появляются.

— Сначала подгоним платья по фигуре, это каждая сама сделает, — объясняю я, потому что такие чары всякий творить умеет. Хоть и требуют они внимательности и сосредоточения, но не сложны вовсе. — А затем будем мы с Варварой учить вас порядкам воинским.

— Так вот что Яга в виду имела, — понимает боевая сестрица, что в матери нам с сестрицей годится. — Мы обычая воинского не знаем, а сестрицы наши младшие умеют и нас учить готовы.

Они радуются этому, как будто не Яга наказала, а я сама вызвалась. И я улыбаюсь, с готовностью на помощь приходя. Кажется мне, будто семьёй мы становимся единой в эти часы. Не знаю, так ли у мужчин наших, у воинов, а у нас отныне так, и кажется мне это очень правильным. Учитывая, что ни тётя Люба, ни Яга совершенно точно не возражали, то всё правильно.

А волхва появившегося я вспомнила. Нам на обрядоведении о нём говорили — он дух нашей земли, сама суть её. И раз мы от него благословение получили, то никто ничего уже поперёк не скажет, ведь нас достойными признали. Думаю, потому и не сказали нам ничего, раз всё случилось именно так. Верно, в нашем случае только так и верно. А сейчас…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Столовая

2

По мотивам обращения Молотова 22 июня 1941 года

3

Светомаскировка.

4

Бомба.

5

Зенитное орудие ПВО, зенитка.

6

Эскадрилья.