Птица ночная

Так бывает, когда в первом полёте плохо становится. Не со мной, конечно, потому что я живу в небе, но бывает, батюшка рассказывал, что молодых воинов чуть не наизнанку выкручивает, ведь и запах у горынычей «специфический», то есть на девичий мой вкус — мерзостный. Но девиц в горынычеву сотню и не возьмут, что и ладно. А теперь я Злату успокою, и будем мы ждать, когда Смилю в небе докрутят, а затем уже нам о будущем нашем расскажут. Пока что подумаю о рассказанном.

Добрым молодцам из волшебного дерева лодки делают, надо посмотреть на них, потому как мнится мне, что быстрыми они вовсе не будут. А вот почту доставить или указ Кощеев — это очень даже, и целый корабль гонять не нужно. Знать бы, что у великого нашего Кощея в голове, к чему готовится он? Ведь не было ничего, а тут вдруг и рассказы о чёрной туче немецкой, на Западе клубящейся, и вот теперь кораблики летучие…

Неужто война возможна? Да нет, не бывать тому! Кто ж в трезвую голову решится на Тридесятое напасть? Это совсем без соображения быть надо же, ведь никого нас сильнее.

О том, как стать сестрой горынычу

Батюшку мой вопрос задуматься заставляет. Несмотря на то, что день сегодня выходной, мне Мария Тимофеевна приказала ввечеру быть на поляне, где ещё алконосты на учение летают, а пока мы с батюшкой моим чаёвничаем, и я его расспрашиваю о том, что тревожит меня. А он по-новому смотрит на платье форменное, мне выданное, да вздыхает.

— Мала ты ещё, — произносит батюшка. — Да, видать, ведомо Яге грядущее, не зря же одёжу форменную носишь ты теперь.

— А она форменная? — удивляюсь я.

— Давеча Кощей-батюшка для девиц одёжу ввести повелел, ведь равные права установлены, — объясняет он, о чём-то задумавшись. — Грядёт что-то, дочка. И договор вроде у нас, да что немчуре безъязыкой тот договор. Волхвы говорят — готовиться следует, а ты у меня в небе живёшь… Вот что, пойдём-ка.

Вопросы «куда» и «зачем» я не задаю — батюшке виднее. Он вчера новый чин получил — полусотника, а это многое значит в горынычевой сотне. Самый главный вопрос мой без ответа не остался — могут и войной на нас пойти. Но я верю — горынычи как налетят, как изничтожат врага, и будем мы в их стольном граде пировать, ведь Тридесятое сильнее всех.

Выйдя из терема нашего, батюшка свистит переливчато, и в тот же миг с неба молнией чёрной одноголовый горыныч спускается. Он ездовой, трое сидений на лоснящейся шкуре видны. И выученный ещё — никак наличие меня не прокомментировал. Повинуясь батюшкиному жесту, залезаю я на место лётницы, хоть и не положено мне. Теперь нужно уговорить змея, пока батюшка усаживается.

Я для горыныча не лётник. Во-первых, они к мужчинам привыкли, во-вторых, не слишком умею я. Но змей же летучий, значит, живёт небом, как и я. И вот я мысленно обращаюсь к нему, будя в памяти воспоминание о полёте, о синем небе, о счастье. Поначалу кажется мне, не выйдет ничего, но затем змей поворачивает морду, в глаза мои вглядываясь. А я зову его в небо, притом батюшка тихонько сидит, ничего не говоря.

И вот змей кивает медленно, будто соглашается. Воины ему приказывают, а я, зная, что приказа моего он не послушает, по-доброму с ним стараюсь, как с подруженьками моими. Я открываю ему мои помыслы, моё стремление, и, кажется, он понимает меня. «Сестра по небу», — доносится до меня чужая мысль, а затем горыныч резко устремляется в небо. Кого другого это бы испугало, а меня волной счастье накрывает, ведь делим мы небо сейчас на двоих.

Горынычи разумны, ведь их создатель и главнокомандующий трёхголовый тоже разумен. Они, конечно, своенравны и не слишком умны, потому им лётник и нужен, но сейчас принимает меня собрат по небу, и кружится земля-матушка, пока я радостно смеюсь. Непредставимое, невообразимое счастье затопляет меня, и снова, как и давеча, все заботы забыты моментально.

— Молодец, дочка, — гудит батюшка из-за спины моей. — А теперь отправляйся на поле лётное, покажи своё умение.

И я, делясь своим счастьем с горынычем, прошу его лететь. И он уже готов выполнить мою просьбу, ведь она для него совсем пустяковая. И летит он, закручивая петли мёртвые да бочки с резкими разворотами, показывая, ведь едины мы в небе со змеюшкой, деля на двоих свой восторг. А с земли люд разный смотрит, наверняка же удивляясь. Но вот показывается и поле, куда стремительно пикирует горыныч. И не хочется мне с небом расставаться, да не спрашивает никто. А змей будто поддержать хочет, он делится со мной мыслью, что в любой момент ждёт, ведь едины мы в небе. С горынычами можно быть начальником, можно — другом, а вот братьями они редко кого называют.

— Девка?! — громогласно удивляется кто-то, а я обнимаю змеюшку, благодаря его за небо. — Ого!

— Дочь моя, — объясняет батюшка мой. — Небом живёт.

— И горыныч приказа послушал? — к нам сотник подходит, с интересом на меня глядя, но змеюшка меня от него крылом прикрывает отчего-то вдруг.

— Змеюшка сестрой по небу меня назвал, — я глажу укрывшее меня крыло, признавшись в том, как уговорила горыныча.

— Вот даже как… — сотник на меня смотрит с уважением. — А сюда чего? — это он батюшку спрашивает.

— Платье форменное выдали, а уставу не научили, — объясняет ему тот. — Не по Правде это. Вот я и подумал…

И вот теперь меня принимаются учить. Сотник зовёт воина молодого, Ильей звать, и тот принимается меня учить ходить правильно, доклад давать и говорить. Час учит, два учит, и сурово так, почти до слёз. Обиду не творит, но всё равно почти до слёз доводит, да только не заслужил он, чтобы я ему себя показала, оттого и держусь. А вот затем говорит Илья, что я очень даже умница и за это меня сейчас щами накормят воинскими.

От похвалы я, конечно, улыбаться начинаю, но затем на оберег свой смотрю, замечая, что мне скоро уже спешить надо. Так что не выйдет у меня воинскими щами полакомиться, собираться надо. Но прежде чем уйти, надо мне командира моего в известность поставить и со змеем проститься. Сначала-то я Илье объясняю, что мне надо на учении быть, отчего он почему-то грустнеет, а затем так, как он научил, я к батюшке иду. Шагом строя воинского, потому что так положено.

— Десятник, — обращаюсь я к нему, как по службе положено. — Лётница Лада учение закончила, прошу дозволения к Марии Тимофеевне отправляться.

— Сюда она прибудет, — информирует меня батюшка. — Потому поешь с Ильёй, а затем уже и приходи.

— Буде так! — отвечаю ему, на что батюшка улыбается.

А Илья меня к едальне1 ведёт воинской, где меня со всем вежеством принимают. Видели, поди, и как со змеем летала, и как затем Илья меня гонял, потому и принимают. Простая воинская наука — есть девица среди воинов, и принимают это как должное, так и не нужно ненужных вопросов задавать. А наставник мой по шагу, для строя предназначенному, требует для меня обед лётника, что удивляет уже меня.

— А съем я столько? — удивлённо спрашиваю его.

— Куда ты денешься, — смеётся Илья, с ласкою на меня глядя. — Ну-ка, навались!

Это значит, что надо к трапезе приступить, потому что времени не так много. А щи густые, с кислинкой, отчего я ем и нахваливаю только. Очень мне еда воинская нравится, ведь именно к ней я привычная. Как матушки не стало, батюшка меня часто с собою брал, чтобы в пустой горнице не оставлять. А воины его жалели меня, отчего кормили да премудростями делились.

Интересно, отчего наставница прямо сюда прибудет? Неужели летать учить станет? Тогда я очень счастливой буду, ведь живу я небом синим.

***

Выслушав мой доклад, мягко улыбается мне Мария Тимофеевна, на ступу кивнув. И я уже к ученическому месту спешу, а она головой качает, показав мне, куда надо. То есть на место лётницы, а она устраивается вместо путеводицы. Значит, верит в меня, что меня теплом наполняет.

— Задача у тебя такая, — сообщает мне наставница. — Взлететь над соснами и слушать команды. Управление только мыслью, оттого метла остаётся на земле.

— Буде так! — отвечаю я, потому что иного ответа не предусмотрено.

И вот я оказываюсь на месте лётницы, осматривая ладовник, путь-круг и указники помельче — тут и направление, и скорость, и высота. А ещё управление, конечно. Обычно метлой всё регулируется, а раз метлы нет, то управлять нужно ладовником да мыслью. Получив команду, посылаю мысль-подъем, одновременно разгоняя ступу.

Это как раз не слишком принято, но батюшкина наука говорит о том, что указывать, откуда взлетела, неправильно. А скорость набрав, я уже не беззащитна, в случае чего и увернуться смогу. Наставница пока молчит, но не ругает, значит, нравится ей пока всё. «Над соснами» — это отметка сто, а не пятьдесят, проверяет меня наставница. А вот «над берёзами» — это как раз полста и будет, так принято. Взявшись ладонью за ладовник, подправляю направление, идя в точности на рассвет. Так в наставлении записано.

— Курс двадцать, — коротко произносит Мария Тимофеевна.

— Буде так! — сразу же подкорректировав направление, отвечаю ей. Указники ступные стороннему взгляду не видны, но всё равно имеются, ведь ступа учебная.

В древности ведуньи лишь метлу имели в ступе, и вот тогда направление да скорость определить задачей было очень непростой, но Кощей с Ягой всё учли, поэтому любая ведунья может обучиться навыкам полёта на ступе. Вот только насколько я понимаю, будут нас со ступ пересаживать, вопрос только когда? А пока я спокойно лечу в указанном направлении.

— Курс сто семь, — следует следующая команда, а потом полной неожиданностью: — В полёте и не на людях можешь тётей Машей звать.

— Буде так… — ошарашенно просто отвечаю ей.

— С месяц полетаешь в ступе, — продолжает она свою речь. — Как раз испытания школьные завершатся. А затем, если ничего не случится, пересядешь в ладьяшку. А коли случится, тогда и посмотрим.

— А почему? — решаю я все же спросить.

— Яга-матушка доказать хочет, что и девицы в воинском деле удалы, — спокойно мне наставница объясняет. — Так что на тебя всё Тридесятое смотрит.

И говорили уже вроде о таком, но без упоминания ратных дел, а тут, выходит, от меня многое зависит. Намного больше, чем я себе навоображала. Но и подвести я не могу, потому как тогда меня без неба оставят, а как же я тогда? Вот и буду теперь стараться изо всех сил. А пока лечу под небом, пока тётя Маша не командует обратно возвращаться.

— Сейчас часа два отдыхаешь, а затем, как день уйдёт, вновь летать станем, — информирует меня наставница.

— Буде так! — отвечаю я единственным возможным образом.

Она идёт к командирам, а я думаю, чем бы заняться, но тут оказывается, что Илья никуда не уходил. Заметив, что я одна осталась, он обнаруживается рядом. Чашу с квасом мне подносит, за что я ему очень даже благодарна, потому как пить хочется, понервничала я, да и внимание требуется там на высоте. А он улыбчивый такой, отчего и мне улыбаться хочется.

— Отпустили тебя? — интересуется добрый молодец.

— На два часа, — улыбаюсь я, ощущая себя сказочно, а затем добавляю мечтательно: — А затем опять летать буду.

— Нравится тебе это, — кивает он, рукой мне в сторону показывая. — Пойдём погуляем?

— Пойдём, — киваю в ответ, в душе радостно очень, и о приличиях не думается совсем.

Не слишком прилично мне с добрым молодцем гулять, рано ещё, но мы в войске сейчас, получается, а тут правила другие немного. Насколько я понимаю, конечно, потому что он вроде бы командиром надо мной поставлен, а вроде и нет. Не очень это мне ясно, но пока никто не возражает против того, чтобы я с Ильей прогулялась. А вот он, будто понимая, о чём я думаю, рассказывать принимается.

— Мы в войске сейчас, — негромко произносит он. — Ты в форменном платье, значит, тоже в войске. Здесь никто не обидит, потому батюшка твой спокоен, а тебе силы нужны перед ночью. Сейчас на бережку посидим, берёзку обнимешь и вернёшь силы себе. А о дурном не думай.

— Я не буду, — совсем по-детски обещаю ему. — Знаешь, а меня сегодня горыныч сестрой по небу назвал.

— Ого, — удивляется Илья. — Это очень хорошо, значит, он тебя и защитит, и повезёт без колебаний. Немногие таким похвастаться могут.

Это, положим, и я знаю. Всё же батюшка от меня ничего не скрывает, поэтому ведомо мне многое. А молодец, что рядом идёт, рассказывает мне о том, где мы сейчас находимся и для чего это место существует. Я же чую, не просто так ему меня поручили, есть в этом какая-то тайна, мне неведомая. Но раз мы в войске, то нужно ждать, когда скажут. Батюшка говорит: всё, что нужно, и так расскажут. Вот я и погожу.

И вот тут я берёзку вижу, к которой просто тянет меня. Не отдавая себе отчёта, я вдруг делаю к ней шаг. Просто поворачиваюсь, идя к ней, а Илья замолкает, будто враз всё поняв. А манит она меня очень, ведь силы свои я потратила, пока летала. Сама не заметила, усталость только сейчас почуяв. И вот я подхожу к ней, внутренне поздоровавшись, а приглашение почуяв, обнимаю её, сутью своей потянувшись.

И в этот миг я будто матушкины руки, меня нежно оглаживающие, чувствую. Теплом изнутри наполняет, а Мать-природа через берёзку эту силой меня ведовской наполняет, как кувшин водой. Была бы я тут одна, от ласки её расплакалась бы, но мне нельзя. Странно, у школы берёзки так мне не отвечают, а эта ластится, как живая, да ещё кажется мне, что обнимают. Неужто мне тепла женского не хватает? Не хватает, конечно, ведь некому меня обнять да косу заплести. Не будет матушки больше никогда, оттого и плакать хочется в этом тепле материнском, ведь для всех нас Мать-природа матушка, для всех ведуний.

Будто вечность проходит, когда я наконец расцепляюсь. Быстро смахнув выступившие слёзы, чтобы Илья не видел, поворачиваюсь я к доброму молодцу для того лишь, чтобы обнаружить, что спиной ко мне он стоит. Сначала я чуть было не обижаюсь, но затем доходит до меня: смущать он не хочет, оставляя меня наедине с берёзкой волшебной.

И благодарность моя прорывается словом тёплым.

О ночном небе

Тётя Маша говорит, что отныне мы только ночью летать будем, поэтому на испытаниях школьных я сонной буду. Яга же, что всё про всех знает, мои испытания на час сдвигает, давая возможность мне выспаться. И вот иду я в школу, а сама раздумываю о том, что ночью летать страшно очень, но понадобиться это может только ночью, чтобы враг во тьме убить не мог. Но тогда это значит, что к бою меня готовят, вот что. А нынче мы будем уже с Варварой, меня поджидающей, летать — вдвоём, но сначала испытания последние.

— Здрава будь! — радуется мне подруга самая лучшая, а я к ней тянусь, конечно, чтобы обнять. — Всю ночь не спала?

— Нынче и ты не будешь, — хихикаю я, ведь не знает она пока, что нас ждёт. — Готова?

— Готова, подруженька, — ласково, как мне кажется, она произносит. — Пойдём уже.

И входим мы в пустынную школу, потому как класс-то наш письменное испытание выдержал уже, только мы с ней остались. Так что будем сейчас писать сочинение… Или на свободную тему, то есть о том, почему мы в самой лучшей стране на свете живём, или что-то придумают наши учителя. Я бы на свободную тему писала, потому что так проще всего, но меня-то как раз спросить и забыли.

Сегодня мы на третьем этаже школьного терема, потому что в большой кабинет нас тащить толку нет, вдвоём мы всего. Вот что интересно — отобрали нас вшестером, а ночные, получается, только у нас двоих. Любопытно, отчего так… Но я думаю, рано или поздно нам расскажут. Сейчас важно нам на сочинении на народную речь не сорваться, а то будут разговоры неприятные. Так настраиваюсь я внутренне, а Варвара улыбается едва заметно.

— Лётницы наши подоспели, — Кикимора Александрова вмиг нас замечает. — Ну что же, усаживайтесь, для вас тема от самой Яги.

— Буде так! — рефлекторно отвечаю я, потому что приучилась уже.

А она только головой качает и вздыхает едва заметно, но за парту нас зовёт. А я всё думаю: вот мне шестнадцать завтра, как и Варваре, но никто не говорит, что мы малы, а только дают нам дело. Ещё и показывают, как много от этого зависит, поэтому я, наверное, и забываю о том, сколько мне годков-то. Однако нужно возвращаться к испытанию сил наших.

— А тема у вас, девочки, сложная, — сообщает наставница наша. — Опишите, что для вас небо.

Да, тема сложная, потому что небо — жизнь моя. И Яга это знает, потому, выходит, не самая простая тема и обдумать её надо очень даже хорошенько. И, окунув новомодное перо в чернила, я приступаю. При царе, говорят, гусиными перьями писали, там навык серьёзный нужен, потому школа часто для детей страшной была. А Кощей, наш великий вождь, сказал, что учитель повинен учить, а не пугать. С тех пор у нас перья удобные, и карандаши ещё есть. Они, положим, ещё раньше были, но теперь их удобно в руку брать.

Уйдя в свои мысли, пишу быстро, а Кикимора Александровна отчего-то нервничает и места себе не находит. Мне это заметно, ведь не первый год она нас учит. Конечно, в сочинение надо избранные речи Кощея вставить, но это обычное дело, потому как он наш Вождь и Учитель, а если на него сослаться, то и отметка выше. Это всем ведомо. И хоть нет у нас слепого поклонения, как с царём-то было, а учитывать надо.

И вот я заканчиваю одновременно с Варварой, откидываюсь на спинку скамьи, чтобы ещё раз написанное прочесть, краем глаза отмечая, что учителей больше стало, но до поры, пока работа моя не сдана, их для меня нет, даже если сам Кощей явится. Устав воинский очень строг, меня ему уже поучили, потому и знаю я. А завтра…

Завтра парад будет, не в честь моего дня рождения, конечно, а праздник у нас. Угораздило меня в самый праздник родиться, но не изменить этого. И будет парад воинский, на который батюшка меня наверняка проведёт. Очень я люблю смотреть на колесницы боевые да печки самоходные. Печки — они же крепкие, броня на них каменная, а ещё метатели сильные, и хоть небыстрые они, а грозные очень. Люблю я на воинство русское государства нашего Тридесятого смотреть, отчего батюшка шутит, что живёт во мне воин земли нашей. А может, и не шутит…

— Лётница Лада готова, — не успев поймать себя за язык, докладываю я.

— Эх, девочки, — вздыхает Кикимора Александровна, забирая мою и Варварину работу. — Свободны вы, идите уж.

Значит, отметки после скажут, а сейчас можно чем-нибудь заняться, но я бы поспала перед ночью. Наверное, стоит и подруженьку уговорить, потому как знаю я, что нас ждёт, а она как раз нет. Вот молча покидаем мы незнакомый класс, хотя в нём от нашего отличие небольшое, разве что втрое меньше он, но доска имеется, портрет Кощея над ней, шторы зелёные… А учительского стола нет, только шесть парт, и всё. Знать, особый это класс, но мне-то что…

— Варь, — обращаюсь я к подруженьке. — Пойдём почивать до вечера?

— Хм… — она задумывается так, что даже останавливается. — Ты что-то знаешь, — с подозрением смотрит мне прямо в глаза, обернувшись.

— Знаю, — киваю я. — И ты знаешь, да не всё. Тебе сказано ввечеру к терему явиться, и мне тоже. Мы с тобой полетим на учение воинское. Почитай, всю ночь летать будем.

— Ой… — Варвара показывает, что действительно не подумала, а я её уже за собой веду.

— Пойдём, потрапезничаем и почивать ляжем, — предлагаю ей. — А Тихон Петрович нас аккурат ко времени разбудит.

— Согласна! — заулыбавшись, кивает мне подруженька.

Конечно, согласна она, ведь пока идём, и поговорить можем, и ещё подумать вдвоём, отчего именно к нам такое отношение. Где Смиля и Злата? В ночном полёте я её не видала, а на воинское поле только Варвару мою зовут. Значит, тайны у нас неясные, но тут, как батюшка говорит, обождать надо. Всё, что нужно, и так расскажут, а коли не расскажут, то и не надобно это.

Нам предстоит сегодня лететь над озером, облетая Златоград. Так столица называется, она недалече тут. Именно поэтому мне нужно будет, вывозя подруженьку, облететь столицу и затем доложить все замеченные необычности. А они должны быть, хотя, что именно ожидается, мне и невдомёк. Но наставница тётя Маша просто так ничего не скажет, лишних слов у неё нет. И значит это только то, что проверять будут не только нас, но и стражу воздушную.

Кажется мне всё же, что готовится Тридесятое… ой! Завтра же парад, конечно, готовится! Батюшка сказывал, что перед парадом проверяют боеготовность всех, чтобы, если что, не взяли нас тёпленькими ото сна. Вот и повелел Кощей сначала проверять. Батюшка меня никогда не обманывал, значит, рассказанное им и есть настоящая правда.

***

День моего рождения… Именно день, когда родился, а не именины праздновать тоже Кощей повелел, чтобы не имянаречению радоваться, а дню, когда миру русскому подарили меня. Здорово, по-моему, хоть старики и ворчат, но что здесь ворчать, правильно же. И с самого утра меня все поздравляют, а затем я дар великий от тёти Маши получаю — мне предстоит лететь на параде в одном ряду с прославленными девами земли русской, и хотя тренировались мы с Варварой, да только страшно очень.

— Ничего не бойся, — Мария Тимофеевна строго на нас с прибежавшей уже подружкой смотрит. — Ты всё умеешь и летаешь прекрасно. Я буду рядом.

— Я постараюсь, — улыбаюсь ей робко, потому что всё равно же боязно.

— Строй ведёт Яга, — продолжает пугать меня тётя Маша. — Это твоя возможность показать, что ты умеешь.

— Буде так, наставница, — отвечаю ей, отлично понимая, что меня не спрашивают.

Зачем-то даже не наставнице, а самой Яге надо меня людям показать, вот что это значит. Батюшка кивает, понимая, что я догадалась, а наставница мне платье парадное протягивает. Оно такое же зелёное, как и строевое, но с серебряной оторочкой, а ещё на нём имеются знаки специальные у ворота самого. Они зовутся «петлицы» по слову Кощея, то есть вождь их так называть повелел, и у меня в них по два крылышка. То есть я «старшая лётница», будто в войске уже, но ведь нет ещё? А зачем тогда?

— Ты не спросила, но я отвечу, — тётя Маша улыбается. — Если всё случится так, как Яга надеется, то будет у тебя дело особое, а ежели нет, то просто украшением красивым останется.

— Ясно, — киваю в ответ, потому что понятно же всё, чего уж тут не понять.

— А раз ясно, идите-ка, девицы, к ступе, — усмехается батюшка.

Он, верно, обо всём заранее знал, но ни слова против не сказал, а значит, это доверие большое. Значит, буду я парад сверху смотреть. Только я не помню, когда наш черёёд — до горынычей или сразу после. Если после, тогда мне сила воли понадобится, ведь смрад от них тот ещё, а если до, то просто со страхом справится, что я умею. Вот закончится парад, пойду к матушкиному погосту, похвалиться да поплакать.

— Пойдём, подруга, — Варвара обнимает меня бережно, очень даже понимая, что у меня на душе творится.

Если бы не подруга, не пережила бы я гибель матушки. Согревала меня и водой отпаивала и сама Варвара, и матушка её, что просто спрятала меня ото всего мира, пока я сама справляться не научилась. Да только нет-нет, а тянет поплакать, ведь мамы никогда у меня не будет уже. Тихонько вздохнув, запрыгиваю я в нашу ступу учебную, что у самого крыльца стоит, только сейчас заметив, что не учебная она.

— Тётя Маша! Ой… — я себя не успеваю остановить, но наставница моё удивление понимает, оттого и не ругает, наверное.

— На парад учебную не дашь, — объясняет она. — Так что у тебя есть полчаса покружить.

— Ура! — радуюсь я, помогая подруге закрепить ноги, включая затем оберег, что её в ступе плотно держит.

Небо! Я лечу к тебе, небо!

Ступа по-боевому устремляется в синюю безоблачную гладь, Моментально оказываясь на высоте. Качаются подо мной дубы, приветливо кивают сосны, а меня захватывает счастье невозможное. И только ветер свистит, а я счастливо смеюсь, ведь меня совершенно по-матерински небо обнимает. И будто нет горестей никаких, нет тоски незваной, а только я и небо.

— Курс двадцать три, — напоминает о себе быстро сориентировавшаяся подруженька.

— Точно двадцать три, — сразу же откликаюсь я, выводя ступу по направлению к столице.

Ладовник и здесь, а не метла, чего я не заметила даже в своём стремлении к небу. Но вот ступа не учебная, значит, теперь это стало делом обычным. С одной стороны, очень здорово, а с другой, от нападающих отбиваться как-то иначе надо. А вот как именно, я и не знаю. Но на параде никто напасть не сумеет, потому сейчас пока я спокойна.

Стольный град накатывается, вот уже и пригород потянулся. И тут передо мной указующий круг появляется. Это путеводы столичные кругами показывают направление — надо через круги пролетать, а ещё скорость снижать, ежели почернеет круг, потому как разбиваться в мои стремления не входит. А что входит…

— Мария Тимофеевна тыл подпирает, — сообщает мне Варвара. — Строго за нами идёт.

— Это хорошо, — киваю я, не отрываясь от направления, путеводными кругами указуемое. Вот уже и поле посадочное видно.