Птица ночная

Владарг Дельсат

Птица ночная

О трёх ступах учебных

Молва говорит, что не так всё было. Царь Елисей, люди бают, на Кощея-батюшку осерчал, да извести захотел. И послал он богатырей, значит, а они всё неверно поняли о том, как правильно изводить следовало, и оттого у нас власть переменилась. Однако ж мне, настоящей ведунье, молву слушать можно, а повторять нельзя. История, четверть века назад произошедшая, говорит, что Кощею жалко стало изнывающий от податей и несправедливости люд, и тогда решил он на помощь прийти. С тех пор у нас справедливое государство.

Кощей-батюшка, наш вождь великий, создал самое справедливое государство тружеников, дал всем равные права, а ещё речь повелел изменить, чтобы простой она была, но и всем понятной, без боярских завитушек. Бояр, кстати, у нас тоже уже нет, а бывший царь на конском заводе золотарём служит, потому что не умеет больше ничего. А кто не работает, тот не ест. Положено трудиться с осьмнадцати лет, причём всем, потому не обидно никому.

Я родилась уже в нашей счастливой стране. Батюшка мой десятником в Горынычевой сотне служит — на горыныче летает, страх на ворога наводя. Это змей такой, они бывают одно и двухголовыми, а трёхголовый только Горыныч, он на всё государство один. В справочнике они все описаны, если вдруг память запрётся, только не с чего ей запираться. А Тридесятое государство огромно, и многие народы в нём живут в дружбе и взаимоуважении, потому что никому снег в северных пределах убирать не хочется, ведь вечный он там.

Да и кто решится напасть на нас? Кощея-то все боятся, небось, ну и нас теперь, конечно, ведь Кощеевы мы все. А кто напраслину на нашего вождя наводить вздумает, вмиг исчезнет, как не было его, потому никто и не борется с молвой. То старики ворчат, они всегда ворчат, так что ну его. Батюшка мой нынче на учении с горынычами своими — молодых змеев обучает с сотней своей, а я сама себе предоставлена, потому как матушки у меня нет. Забрала чёрная лихоманка матушку уже год как, а я всё в себя прийти не могу.

Поднявшись с кровати своей, облачаюсь я в одежды ведовские — платье цвета леса да пояс белый, показывающий моё право. Солнце рассветное над соснами вековыми стоит, знать, пора мне собираться. Язык-то наш переделал Кощей-батюшка, а всё одно — привычное на язык просится, оттого и следить за собой надобно. Но пока я одна, и так сойдёт.

Омовение, а там домового о завтраке просить надобно. Он не раб и не слуга, отчего следует со всем вежеством просить, а не то обидится да пропишет, что положено. Дитя без матери сиротой считается, оттого и домовой власти порядочно имеет, несмотря на то, что шестнадцать мне… Ну, почти. Но именно из-за этого почти, надо мне распорядка, батюшкой заведённого, придерживаться строго.

Живём мы не в стольном граде, а близко к школе ведовской, в которую я вскорости и отправлюсь, где меня Варвара, подруга моя самая близкая, ожидает, поди. Нынче обещала нам Кикимора Александровна летать позволить. Очень я небо люблю, хоть на чём взлететь в него и замереть хоть на миг. Лишь так я живу, лишь так о сиротстве не думаю.

— Поздорову, Тихон Петрович, — кланяюсь я в угол, где тарелка для молока стоит. — Позволь попросить тебя о завтраке сытном.

— Садись уже, Ладушка, — вздыхает наш домовой, который всё видит. — Слёзы с глаз сотри, не дай Кощей, увидит кто.

Он прав, потому как грустить ведунье на людях не следует, ведь мы передовой отряд кощеевой молодёжи, и живётся нам лучше всех. Ну а на столе возникает миска каши гречневой, молоком политой и, насколько я вижу, ещё и медком приправленной. Ещё раз поблагодарив домового, сажусь за еду. Ох и вкусно же готовит наш домовой, оттого ем я и нахваливаю просто. Ему это, конечно, нравится очень даже, что я замечаю по возникшей холщовой сумке, где он мне еды с собой собрал, даже просить не пришлось.

Доев и поблагодарив, потому что у меня ничего не отвалится, поднимаюсь я из-за стола. Косу заплетаю быстро, потому что девице коса по форме одежды положена, ведь в школе ведовской порядки строгие, самой Ягой заведённые. Раньше, по слухам, иначе было, а как Яга стала самой главной, так и строгости прибавилось, ведь для ведуньи важна дисциплина, иначе со ступой и не справишься.

Выскочив за дверь, озираю на прощанье родной терем. Батюшке по службе терем положен, хоть и не отличается он многим от избы деревенской. Немного повыше да места в нём побольше — вот и все различия. А лес добрый обступает терем с боков, потому что соседей у нас тут почти что и нет. Матушка… Вздох вырывается сам собой. Она знахаркой была, отчего уединение любила, а папа с ней, ведь не было для него никого милее.

Тропинка путеводная по жесту моему появляется. Это ещё в самом первом классе учат — как попасть туда, куда нужно и не заблудиться в лесу. Хотя в нашем лесу заблудиться талант особый нужен, школа же рядом. А ещё тут недалече и полки учебные расположены — лешие обучаются, водяные, вона алконосты куда-то полетели. Две тройки — на учёбу, совершенно точно.

Но наблюдать за учёбой оборонителей наших мне не ко времени — спешить надо. Скоро уроки начнутся, а я тут в небо синее засматриваюсь. Прохладно ещё, но кощеева молодёжь ветра не боится, хотя оберег на руке показывает, что одеться следовало теплее. Чтобы не простыть, ускоряю шаг, отчего вмиг жарко становится. И вот так я до школы дохожу, почти по сторонам не глядя.

Школа — это большой терем на лесной поляне. Изнутри он больше, потому как учебных классов больше, но и снаружи двенадцать его этажей солидно выглядят. Мне, кстати, ещё на шестой бежать, если провинюсь. Но вины за мной пока нет, поэтому можно и на дощечке. Она, как ступа, может вверх меня поднять. Всё же шестой этаж — это долго и утомительно.

Я уже вижу Варвару, что ждёт, поглядывая на оберег. Нет никого ближе у меня, оттого, наверное, я, заулыбавшись, почти бегу к подруге моей самой лучшей. И вот видит она меня, на лице её улыбка расцветает, а глаза, как и у меня, синие, будто светом тёплым наполняются сразу. И обнимаемся как близкие, а затем Варвара меня за руку берёт, в сторону школы ступая, но молча отчего-то.

— Случилось чего? — интересуюсь я, потому что интересно её поведение.

— Сюрприз, — сообщает мне подруга самая близкая, ласково улыбаясь. — Сама сейчас увидишь.

Очень она таинственная, но не настороженная, я чую, а значит, это что-то обязательно хорошее, нас обеих касающееся. Сейчас и узнаю.

***

Три учебные ступы — это действительно сюрприз, и ещё какой, потому как мы с Варварой в первых рядах получаемся. Вон и Кикимора Александровна кивает, отчего в душе радость поднимается и визжать хочется, но визжать я сейчас не буду — в стенах школы это чревато. Только улыбаюсь радостно, конечно, но тут перезвон колокольчиков намекает на то, что учиться пора.

Ступы — транспорт женский, а вот учебные — новая придумка, люд ученый постарался, чтобы учить ведуний даже до достижения совершеннолетия. Как-то иначе у них управление устроено, что мы будем изучать обязательно, а сейчас спешим, конечно, на урок. На дощечку ногами встать надо и потянуться ввысь, как и в ступе, и тогда дощечка вознесёт на правильный этаж. Упасть с неё нельзя, то чары волховские следят.

На шестом этаже классы учебные расположены. Во времена древние назывались они горницами, но теперь только классами, потому как повелел вождь наш, Кощей, понятные названия вещам давать. Вот теперь всё ясно: учатся в классах, а слова «горница» да «светёлка» для дома остались, а комнаты вразумления отменили ещё до моего рождения, потому как юные умы учить надобно, а не пугать. Вот какой Кощей мудрый!

Наш класс второй от окна углового, и в нём девиц видимо-невидимо, но все уже рассаживаются, чтобы порядок не нарушить. В школах чародейских, по слухам, девицы с молодцами вместе учатся, но, думаю, байки то, ведь природа силы у нас разная. Молодцы все как на подбор, силы у них колдовские, а наши ведовские. Разница промеж них огромная, оттого и не можем мы совместно обучаться.

— Здравия вам, девицы пригожие, — в класс Берендей Потапыч входит. Он высок, ладен, взгляд останавливает и румянец на… лице вызывает, несмотря на длинную белую бороду. — Кто молвит, что было у нас в прошлый раз? Есения?

— Здрав будь, Берендей Потапыч, — поднявшись из-за парты, крышку оной подняв, Есения, дочь почтаря, отвечать готова. — В прошлый раз мы говорили о чарах поддержания ступы в воздухе и действующих на неё силах.

— Очень хорошо, — кивает ей наш учитель. — Проверять не буду, ибо сегодня разговор наш о летучем корабле пойдёт.

Вот как раз о той самой разнице: летучий корабль — мужчина для мужчин создал, потому управляться он и колдовством может. А в воздухе его дерево летучее держит, только надо суметь его правильно собрать, и тогда даже колдуны в воздух подыматься могут. А ступа — она на силе нашей летит, и хоть создана специально, но теоретически можно хоть на корыте взлететь.

— Как вам известно, летучий корабль был создан мастером Данилой как транспорт для преодоления значительных расстояний, — Берендей Потапыч напоминает нам историю. Что там в сказах было — то дело десятое, а на самом деле именно так. — Давайте рассмотрим его устройство.

На доске появляются уравнения сил, корабль в разрезе, корабль сверху и снизу, мы, конечно же, аккуратно переписываем в тетради. Раньше, до Кощея, Тридесятое бедно жило, оттого все на бересте писали, а теперь у нас бумага есть. Писать удобнее, и читать после тоже, так что ещё одно изобретение прекрасное, подтверждающее, что Тридесятое впереди всех в технологиях вырвалось.

Вот кажется мне, что не просто так мы сегодня о летучем корабле заговорили. Учитывая, что транспорт он колдовской, нам неподходящий, что-то задумал наш учитель, и хорошо бы узнать, что именно. Раньше, по крайней мере, о таком разговора не было… Учитывая, что появились ступы, что это всё может значить? Вот мне очень даже непонятно, но школа ведовская приучила меня рот до поры на замке держать.

Колокольчик прерывает учителя, отчего-то быстро собирающегося и покидающего класс. Не против правил это, а вот против его обыкновения, что наводит меня сразу на мысли разные. Варвара, подруга моя, тоже задумчивой выглядит. Я же залезаю в котомку, блины свёрнутые рукой нащупав, и вынимаю пару — для подруги и для меня. Знает Тихон Петрович, что если не на обеих считать, то подруге своей лучшей я всё отдам, как и она мне. Нет у меня никого ближе на свете, нет, и всё тут.

Блины просто тают на языке, а рыбный фарш, коим наполнены они, сразу же возвращает ясность мыслям. Знать, зачарованы блины или рыбка вовсе непростая. От домового нашего всего ожидать можно, но вот сейчас это вовремя очень — урок у нас с самой Ягой, что школой верховодит, и нужно быть очень внимательной, ведь не приемлет она ни малейшей оплошности в науках ведовских.

Скоро у нас будут испытания, как весна пройдёт, так сразу и начнутся, а вот потом уже лётная практика, у тех, кого допустят. Потому очень важно мне быть отличницей, чтобы суровая Яга допустила до полёта, ведь живу я в небе синем, лишь в нём не думая о том, что мамы больше не будет. Могла бы — птицей стала, да только сказки это, не в силах человеку птицей быть, не нечисть, чай.

Проходит перемена, промеж уроков которая, а мы с Варварой рядышком сидим, ведь спешить нам некуда обеим. Вот колокольчики серебряным звоном школу наполняют, и в тот же миг Яга-матушка в классе обнаруживается. Внимательно она на нас смотрит, но молчит. Это может что-то хорошее значить, а может и не очень, поэтому я изображаю всевозможное внимание.

— Считайте, оценила, — кивает Яга, чему-то усмехнувшись. — После уроков Лада, Варвара, Смиляна, Краса, Злата и… хм… Власта будете за теремом школьным ждать. Все поняли?

— Да, матушка, — хором отвечаем мы, потому как так положено.

— В таком случае поговорим о горицвете, — моментом меняет тему она, чем с непривычки может и огорошить, да только привычные мы все.

На сегодняшнем уроке решила, значит, Яга, о травах речь завести. Это тоже не просто так, особенно после того, как экипажи назвала. Так называется двойка девичья, потому как одна ведёт ступу, а вторая повинна говорить ей, куда править. Ну и ещё задания разные выполнять, буде какие случатся. Поэтому тот факт, что шестеро нас, меня ничуть не смущает, ведь ступ учебных три, а вот почему именно сейчас — это вопрос сложный.

День тянется, как и положено, от урока к уроку. Что-то выходит, что-то нет, но не беспокоит это меня. Батюшка в таких случаях говорит: с первого раза ни у кого не выходит, так что горевать не следует. Просто повторить несколько раз, и тогда всё будет как по писаному. А батюшка мой ошибаться не может, это я очень даже знаю, потому как заведено так в Тридесятом, что короче просто «Русь» зовётся, — батюшка всегда прав, и всё тут.

О небе и предчувствиях

Просыпаюсь я счастливая, ведь летала во сне. Вчера Яга показала нам ступы учебные и огорошила сразу. Ведь, выходит, ответственность на нас шестерых возложена, чуть ли не самим Кощеем. Страшно немного даже, ведь если доверия не оправдать, может стать очень нехорошо, а вот «нехорошо» мне совсем не нужно. И я поднимаюсь, разглядывая своё новое платье, домовым выглаженное. Оно в воздухе висит, меня дожидаючись.

— Доброе утро, Тихон Петрович, — не забываю я поздороваться с домовым нашим.

— Доброе утро, Ладушка, — в голосе домового ласка, а не ворчание извечное. Это что же у нас такое случилось-то?

— Батюшка дома ли? — интересуюсь я, к гимнастике утренней приступая. Вчера Яга показала, как именно заниматься надо, чтобы тело в здоровье блюсти.

— Улетел с утра пораньше Илья Никитич, — вздыхает Тихон Петрович. — Всего час дома побыть успел, учение у него в самом разгаре.

Да, весна, молодые горынычи учения требуют, а то списать придётся, а это расход, за который по головке не погладят. К тому же о шевелениях каких-то в западных пределах молва весточку доносит, хотя бирючи о подобном молчат. Вчера, к примеру, об урожае огромном говорили, да ещё как здорово получается в мастерских у тружеников. А ещё рассказывают, что печки самобеглые и для охраны пределов приспособили, а вот как, я пока и не знаю. Надо в читальню сходить, дабы узнать о новостях научных да технических.

Закончив с гимнастикой, я омовением занимаюсь, а затем уже и за стол сажусь. Тёмно-зелёное, цвета леса платье приятно холодит кожу, а выглядит не простой одёжкой, а служебной. В точности, как у воинов, только платье, коего у них быть не может. Уверенности добавляет мне это платье, хотя, кажется, с чего бы? Но я завтракаю, ведь ждёт меня школа, а затем буду правила движения правильного изучать. Яга давеча науку эту «путеводной» звала и стращала ещё писаниной.

Доев и попрощавшись с домовым, отправляюсь я в школу, всё ещё раздумывая над тем, что вчера услыхала. Ведуньи летучие в дружинах не служат, так заведено, что нечего девке в сече лютой делать, но, похоже, изменится это скоро. И вот у такого изменения должна причина быть, о которой надо будет с батюшкой поговорить. Завтра всеобщий выходной, тогда и посидим за столом, а сейчас… Вот и школа!

— Варвара! — увидев подругу, спешу к ней. А она сразу и не видит меня, потому как задумчива очень.

— Лада, здравствуй, — улыбка озаряет её лицо, задумчивость прогоняя. — К истории готова ли?

— Куда я денусь, — хихикаю в ответ, отправляясь за руку с ней к терему школы. — Что тебя так задуматься заставило? — за речью следить я не забываю.

— Матушку старшицей поставили в лечебнице, — пока идём, объясняет мне Варвара. — А звание это воинское, чего никогда и не было же. Но есть шевеления странные, о коих молчать следует.

— Учитывая, что нам Яга вчера сказала, так и неудивительно, — вздыхаю я в ответ.

Две дощечки возносят нас на наш этаж, я же вспоминаю слова наставницы всеобщей. Так вот, нас шестерых она будет учить ступы водить, и ежели выйдет у нас, то и другие потянутся. Вот отчего-то мне кажется, что не ступы нам предстоит водить, правда, что именно, пока и не знаю я, потому что других вариантов нет. Горыныча девице не доверишь, девица для змея не аргумент, его лишь тот, кого авторитет, водить может, добрый молодец, да не всякий. Ну и пахнет горыныч просто мерзостно. Значит, не змеев, а что тогда?

Вот и класс наш, в котором подруженьки уже собрались, за партами привычными сидят, к уроку готовятся. Сегодня у нас опрос по истории, и спросить что угодно могут — от сути Тридесятого до воца… то есть, прихода к власти великого Кощея-батюшки. И если кто ушами весь год хлопал, у того сюрприз не самый весёлый будет, ну а мы с Варварой историю знаем, конечно.

Чтобы хорошо ориентироваться в истории, нужно помнить об особом положении Свободного Тридесятого Государства. Как и всякое сказочное государство, расположены мы на суше, окружённой морями, за исключением западного предела — там начинается край дикий, немецкий. Так издревле всех чужаков зовут — немцами, а раньше и басурманами звали, да только племена басурманские давно уже частью Руси стали, ещё в эпоху Добрыниных походов. Богатыря легендарного так звали.

С моря-окияна опасность Тридесятому грозить никакая не может, а западный предел на замке. Значит, судя по молве, что-то с ним связано. Тогда опрос будет о войнах разных, дабы убедиться, что ведома нам история славы нашей. Я слышала, конечно, что воюют немцы всякие друг с другом — англицкие с германскими, но волнует меня это мало, я летать хочу, так бы и взлетела…

— Здравы будьте, девицы премудрые, — в классе оказывается Марья Ильинична, что искусства разные ведает, оттого Искусницей её молва прозвала. — Присаживайтесь.

И возвращаемся мы обратно за парты, из-за которых вскочили. А Марья Ильинична начинает вовсе не с опроса. По жесту её карта мировая раскрывается, что не только пределы Тридесятого Государства кажет, но и страны, на западе расположенные, демонстрирует. И вот вижу я — вплотную к нашим пределам пятно чёрное прижалось, а что значит это, и не знаю.

— Три года тому немцы двинулись воевать страны окрестные, — говорит нам наставница наша. — И пока это нас никак не касалось, не говорили мы о том, да только приблизился немец со слугами своими вплотную к пределам нашим, оттого Кощей в безмерной мудрости своей повелел договор между нами сладить, дабы не было страха промеж нас.

Это как раз понятно, ведь сила несметная у Тридесятого царства имеется, оттого немец может и напасть от страха просто. Именно о том наставница наша и глаголет, говорит, в смысле. И чтобы не было германцу страшно, теперь промеж нас договор нерушимый о ненападении имеется, что о мудрости кощеевой говорит. Вот только отчего нас решили наособицу о том просветить, мне неясно.

— Ведомо вам, девицы премудрые, что в Тридесятом отражение имеет всякое, что в людском мире происходит, — продолжает свою речь Марья Ильинична. — А как именно, нам сейчас Смиляна расскажет.

Рассказывать-то особо нечего. Тридесятое Государство на сказках людского мира возникло, то каждому известно, но далеко не всё, у людей происходящее, у нас отражается. Сейчас подружка моя о том и говорит — сказки сказаны, а жизнь наша лишь от нас зависит. Но вот именно Марьей сказанное меня смущает отчего-то, ведь нет у неё лишних слов. Значит…

***

Я знаю её. Да её все знают — Мария Тимофеевна это, в лётном мастерстве преуспевшая. И если Яга нечисть и ей положено, то Мария Тимофеевна — человек и просто легенда для всех, кто в небо стремится, но больше, конечно, для девчат. И вот она стоит перед нами, что перед ней к небу тянутся, с обожанием на неё глядя. Улыбается она нам едва заметно и даже, кажется, ласково очень.

— Сначала мы с вами будем учиться летать, — мягко произносит она. — А Яга в это время путеводицами займётся. Но на уроки Яги и лётницам ходить надобно, ведь путеводное дело знать всем надо. Вопросы есть?

— Нет, наставница, — не враз отвечаем мы, и заметно морщится она.

— Да, уставом воинским заняться следует, но позже, — вздыхает Марья Тимофеевна. — Сейчас тут остаются Лада, Смиляна и Злата, остальные к Яге бегом.

— Буде так! — откликаюсь я, вспомнив, как батюшка отвечает, когда сотник что-то указывает.

— Ага, что-то всё же знаешь, — кивает наставница наша. — Садитесь.

Это приказ означает, что в ступе полетать выйдет не сразу. В лётницы выбрала она тех из нас, что небом болеют, я это сразу же замечаю. Дело это важное, но сейчас будет у нас урок наземный. Многое знать надобно, чтобы в небе подобно птице летать. И вот наставница наша говорить начинает, сходу огорашивая, ведь именно такого никто и не ждал.

— Что я сейчас скажу, пока тайна великая, — предупреждает нас Мария Тимофеевна. — Но вам её знать положено. Чем добры молодцы от девиц премудрых отличаются, все помнят?

Злата сразу же краснеет всем видимым телом, показывая, о чём подумала. Но наставница наша точно не о той разнице говорит, а о другой совсем. Девицы почти все ведуньи, наша сила в нас живёт, мыслью управляясь, оттого и дисциплина железная быть должна, а вот у молодцев сила колдовская, заёмная. Добры молодцы колдуны все, оттого чары творят вовсе не мыслями, а как-то иначе. Вот это я наставнице и выдаю.

— Правильно, — кивает она, усмехаясь. — А Злата у нас за мысли вздорные два лишних круга пробежит на занятии, но после. Повелел великий Кощей кроме горынычей сделать для добрых молодцев возможность летать быстро, что это значит?

— Только летучий корабль в голову приходит, — честно отвечаю я.

— Правильно, Лада, — соглашается наставница наша. — Даниловская артель малые корабли, что «ладьяшками» зовутся, создала. Управляются они словами волшебными, но появилась у Яги мысль мудрая — ведуний на них посадить.

— Мы на них летать будем! — доходит до меня суть нашего разговора. — Сразу?

— Нет, сначала ступа, — качает головой Мария Тимофеевна. — Потому мы с тобой, Лада, отправимся в полёт, а Злата будет бегать, Смиляна же поглядит, чтобы не отлынивала.

И она делает жест приглашающий, а мне Злату жалко — два круга вокруг терема длиться могут долгонько, от наставницы зависит сколько. Но я залезаю в ступу, перепрыгнув через бортик, а впереди и наставница как-то вдруг оказывается. Вот кажется мне, знает она что-то важное, но пока говорить не хочет. А вот ступа медленно подниматься начинает, и меня, будто объятья материнские, волшба обнимает. То чары специальные, чтобы из ступы не выпасть да на скорости уши не застудить.

— Приготовься, — сообщает мне наставница, а я только киваю, потому что лечу же.

И вот она начинает коленца выкидывать. И по кругу летит ступа, и подолом кверху, и быстрее, и медленнее, а я того и гляди завизжу от счастья. Всё же лишь небо мне дарит настоящее счастье. Когда батюшка меня на горыныче возил, я тоже счастливая очень была. Все горести кажутся небывальщиной, и улыбаюсь я очень радостно, ведь небо принимает меня. А наставница оборачивается и кивает понимающе очень.

— Не ошиблась я в тебе, ласточка юная, — только и говорит она, но затем уже и на посадку идёт.

Мне бы ещё полетать, ведь счастье это большое, но понимаю я — сейчас и других девчат вывезет наставница, чтобы понять, на кого время тратить стоит, а кому лучше бы и не летать вовсе. Но в Смиле и Злате уверена я, такие же они — небом живут. Вот ступа усаживается на мягкую траву, и я, сделав над собой усилие, выпрыгиваю из неё, хоть и не хочется.

— Сама тебя всему учить стану, — сообщает мне Мария Тимофеевна. — Злата, в ступу!

— Буде так! — звонко отвечает ей запыхавшаяся подруженька моя, с радостной улыбкой в ступу прыгая.

А я на траву опускаюсь, в душе счастье, только что испытанное лелея. Не хочется мне на землю-матушку возвращаться, но тут ничего не поделаешь — нельзя вечно в небе человеку, даже нечисть не умеет, так что надо покориться судьбе. А вот ступа уже и вниз идёт, что-то быстро она. Я бросаю взгляд на оберег, на котором, повинуясь воле моей, цифры проступают — половинка часа всего прошла, странно.

Ступа опускается, Злата из неё вылезает, покачиваясь, будто укачало её, а Мария Тимофеевна только головой качает, но Смилю зовёт. И тут Злата плакать начинает, и отчаянно так, что я к ней бросаюсь, чтобы утешить, ну и Смиля тоже, ведь подруженька наша не просто так слезу пустила, чего за ней не водилось никогда.

— Злата, никто тебя не прогонит, — вздыхает наставница наша. — Седмицу попьёшь отвары знахарские, и перестанет тебя укачивать.

— Правда? — плач вмиг, как топором, отрубает.

— Правда, — кивает ей Мария Тимофеевна, улыбнувшись. — Давай, вытирай слёзы, всё хорошо.

— Благодарствую, — тихонько отвечает Злата, заливаясь слезами теперь уже от облегчения.