Полная версия
— Мирон Евсеевич, — Варвара поднялась с колен, становясь перед старостой. — Здесь пять больных женщин. У них одинаковые клинические проявления. Вы не имеете права...
— Я тут право! — перебил её Мирон, шагнув вплотную. От его дохи разило сырым звериным мохом, дегтем и застоявшимся табаком. — Я тут волость держал, когда ты ещё под стол пешком ходила и материнские травки в ступке толкла! У женщин ваших — дурь бабья от легкого хлеба да от поста. Поохают да перестанут!
— Это не дурь, — Варвара указала рукой на Аксинью, которая всё так же билась лбом о колодезный сруб. — У них судорожный спазм мышц лица. На коже проступают физические повреждения. Посмотрите на губу Пелагеи!
Мирон даже не повернул головы к вдове.
— Порядок в Липовом Яру держать надо, Петровна, — тихо, но с нажимом проговорил староста, и в его голосе звякнула сухая, чиновничья сталь. — А порядок — это не когда всем подряд разрешено спрашивать. Порядок — это когда каждый свое место знает и язык за зубами держит. Мать твоя знала место. А ты нарушаешь.
В этот момент вода в колодезном ведре, стоявшем у ног Пелагеи, задвигалась.
Ветер не дул. Воздух оставался стерильно тихим, набрякшим морозной крупой. Но поверхность воды в ведре покрылась мелкой, частой рябью, расходившейся от центра к деревянным краям — ровными, быстрыми кругами.
Тук... тук... тук...
Словно снизу, из глубины шестисаженного колодезного сруба, кто-то ритмично постукивал по дну ведра костяшкой голого пальца.
Мирон замер. Глаза его на мгновение сузились.
На заиндевевшей, белой от инея стенке деревянного сруба колодца, прямо под резным навесом, проступило слово.
Иней не таял — он темнел, ставился мокрым и серым, точно его вычерчивал изнутри невидимый раскаленный гвоздь. Буквы проступали медленно, одна за другой, ровным, красивым девичьим почерком:
А К У Л И Н А
Ниже, с небольшим наклоном влево, вывелась вторая строка:
В А Р В А Р А
Бабы в толпе ахнули в один голос и побежали по улице, волоча по снегу подолы и бросая ведра. Через десять секунд у колодца остались только Мирон, его мужики, немые женщины да Варвара.
Мирон подошел к срубу. Его мохнатая рукавица поднялась и с силой размазала иней по дубовым брёвнам. Серый налет сошел, оставив на дереве лишь мокрое, темное пятно.
— Дети балуются, — процедил Мирон через зубы. Голос его впервые звякнул сухой, скрываемой паникой. — Мальчишки угликом вывели.
— Дети не пишут по инею, который только что появился, Мирон Евсеевич, — выдохнула Варвара.
Староста повернулся к ней. В его глазах горел плотный, тяжелый страх человека, чья вековая крепость дала трещину.
— Пошла домой, Петровна, — сказал он тихим, змеиным шепотом. — Запрись в материнской избе и не вылезай до утра. А будешь ходить по деревне — я тебя сам в волостное правление запру. Поняла?
На третьем шаге к телеге из правого кармана Мироновой дохи выпал предмет.
Это был длинный, тяжелый железный ключ от засова старой бани — с узорчатой бородкой и круглым кольцом. Ключ упал на наст с сухим, стальным звуком и покатился по льду прямо к ногам Варвары.
На бородке ключа, между железными зубцами, застрял кусочек бурой, запёкшейся кожи и клок буро-красной сученой дратвы.
Мирон не заметил падения. Он вскочил на телегу, замахнулся кнутом, и лошадь рванула вперед, поднимая полозьями сухую ледяную пыль.
Варвара наклонилась и подняла ключ.
Металл пролежал на двадцатиградусном морозе десять минут. Но когда пальцы Варвары сжали его, ключ оказался горячим — точно его только что выхватили из кузнечного горна.
Сумерки упали на Липовый Яр окончательно, залепив окна изб темной, густой мокротой.
Варвара вернулась в избу кузнеца Никифора уже в полной темноте.
Горн в кузнице снова горел. Никифор разжёг его сам, без мехов, и пламя билось в темноте ворот диким, оранжевым языком, роняя на снег красные угольные искры. Но кузнец не ковал. Он сидел на наковальне, опустив голову на руки, и тяжело, со свистом дышал.
В горнице Марфа лежала на лавке под иконами. Никифор уложил её на суконный тулуп, накрыл чистым холщовым подзором.
На столе стояла лампочка «молния», но её фитиль пригасили до крошечного, синего огарочка. Свет едва разгонял мрак, оседая по углам густыми, тяжелыми тенями. Пахло воском, горьким дымом и тем самым плотным, тошнотворным запахом запёкшейся сукровицы, который Варвара впервые почувствовала в материнском сундуке.
Марфа не спала.
Её глаза в синем свете лампады казались двумя глубокими провалами. Линия на нижней губе разошлась: теперь это были два параллельных, глубоких стежка, тянувшихся через подбородок к самой шее. Кожа вокруг них набрякла, посинела, став похожей на ткань, которую судорожно, намертво стянули суровой нитью.
Варвара опустилась на ступеньку лавки, поставила саквояж.
— Марфа, — тихо проговорила она, касаясь её горячего виска. — Я принесла карболовый раствор. Я зачищу края. Тебе станет легче.
Марфа медленно, словно преодолевая нечеловеческую тяжесть в шее, повернула голову. Ее пальцы, лежавшие на холстине, судорожно сжались, выпростав из-под ногтей серое лубочное волокно.
Она подняла правую руку и указала пальцем на белёную известкой стену возле печи.
Варвара перевела взгляд.
На чистой, свежевыбеленной стенке печного подтопка, прямо под резной деревянной полочкой для спичек, проступало пятно.
Оно не было нарисовано. Оно прорастало сквозь известку изнутри — медленно, буро-красными, налитыми сукровицей жилами, словно под белой штукатуркой прорвало скрытый сосуд.
Жилы сплетались, вычерчивая на стене буквы.
Варвара поднялась со скамьи. Шаги её были бесслышны — вымороженные сосновые доски пола застыли намертво.
Первая буква вывелась крутой, размашистой:
А
За ней, захлёбываясь сукровичными потеками, подтянулись остальные:
К У Л И Н А
Буквы горели на известке темно-бурым, запёкшимся цветом — точно их вывели варёной свёклой, смешанной с печным дегтем. От стены потянуло резким, щекочущим ноздри запахом мокрой глины, прелого конского волоса и материнского зверобоя.
Никифор вошел из сеней, держа в руке тяжелую дубовую задвижку. Увидев надпись, кузнец замер на пороге, его рот раскрылся, но из груди вырвалось лишь глухое, мышиное сипение.
— Петровна... — прошептал он, шагав назад. — Это что ж... Это за нами?
Варвара не ответила.
Она смотрела, как под словом «АКУЛИНА», на два вершка ниже, известка начала вспучиваться мелкими, синеватыми пузырями. Пузыри лопались с тихим, влажным щелканьем, роняя на крашеный пол красные капли.
Из лопнувших пузырей выпросталась вторая строка.
Буквы выводились быстрее, судорожнее, словно тот, кто писал там, за стеной, торопился закончить до рассвета:
В А Р В А Р А
А под именем Варвары, словно последний, окончательный приговор, проступило третье имя — выведенное мелким, закрученным материнским почерком:
А Р И Н А
Три имени. Три жертвы. Или три виновных.
Марфа на лавке резко выгнулась дугой. Ее грудная клетка вздымалась, пальцы впились в тулуп с такой силой, что сукно треснуло по шву. Из её зажатого, стянутого красными нитями рта вырвался чистый, звонкий, невинный девичий голос семнадцатилетней Акулины Вяземской:
— Не меня... — пропел голос легко и ласково, раскатываясь по темной горнице. — Не меня зашили... Всех зашьют. Ниточки на всех хватит.
Лампада «молния» на столе вспыхнула ярким, сухим синим пламенем. Силикатное стекло лопнуло со слитным хрустом, и изба погрузилась в полную, непроглядную тьму.
А из-за печки, из всех углов горницы, из-под пола и из-за чердачного лаза одновременно донесся сухой, ритмичный, удушающий звук.
Ш-ш-ш... хрусть.Ш-ш-ш... хрусть.Ш-ш-ш... хрусть.
Звук шел со всех сторон. Вся деревня Липовый Яр в этот предрассветный час затаилась, слушая, как через её бревенчатые ребра, сквозь запертые двери и закрытые ставни неумолимо протагивается невидимая бурая нить.
Глава 5. Дорога наружу
В горнице материнского дома пахло вымороженной пижмой, застоявшейся сажей и прокисшим восковым наплывом.
Варвара стояла перед дубовым столом, выкладывая из саквояжа медицинский струмент. Стальные бранши кишечных зажимов, длинный никелированный скальпель, стеклянные градуированные цилиндры и банк с карболовой водой легла на домотканую скатерть ровным, холодным рядом. Сталь звякала суше, чем олово, и каждый этот звук был для Варвары якорем — доказательством того, что за пределами Липового Яра существует измеримый, понятный мир с земскими больницами, Пермской губернской управой, анатомическими атласами и аптекарскими весами.
Но здесь, у печного чела, где разливной холод тянул прямо из подпола, мир распадался на волокна.
На лавке у божницы лежал закрытый материнский сундучок. На его кованой крышке осталась глубокая, белая царапина от соскользнувшего вчера скальпеля.
Варвара подошла к печи, достала из печурки тяжелую кружку Арины — толстостенную, выточенную из березового капа, из которой мать тридцать лет пила по утрам настои от одышки. Кружка была пуста, на выскобленном дереве дна запеклась темная, сухая гуща от зверобойного отвара.
Варвара поднесла её к свету чадящей лампы.
На самом дне каповой кружки, прямо поверх засохшей травы, лежал ровный, круглый стежок.
Нить была бурой, волокнистой, пропитанной воском и сукровицей. Она проходила сквозь сухую древесину дна насквозь — два крошечных аккуратных отверстия, будто пробитых костяным шилом, и завязана снизу тугим, многослойным узлом.
Варвара перевернула кружку. Наружная сторона донышка была гладкой, нетронутой гнилью или трещиной. Нить прорастала сквозь кап так, словно дерево росло вокруг неё десятилетиями.
— Нет, — выдохнула Варвара. Голос её прозвучал сухо, с лёгким щелчком в гортани. — Хватит.
Она не стала поднимать кружку. Вынула из замка саквояжа тяжелый медицинский шприц в латунном футляре, перевязала суконную тальму тугим ремнем, натянула поверх шерстяного платья глубокий дорожный капор и застёгнула кожаные земские ботинки на все двенадцать медных крючков.
Здесь нельзя было оставаться. В Липовом Яру началась не болезнь — здесь разрасталось массовое помешательство, подпираемое старым, нераскрытым убийством и выжившим из ума старостой. Нужно было дойти до тракта, перевалить через Вежу и добраться до уездного станового пристава в Чердыни. Пусть присылают судебного следователя, уездного врача и роту конных урядников. Пусть вскрывают полы в старой бане, роют суглинок на яру, переписывают метрические книги.
Варвара взяла саквояж. Защёлка замка щелкнула с коротким стальным сухим звуком.
Она прошла через сени. Во дворе мороз за ночь сковал грязь у колодца жесткими, искрящимися зубцами. На крыльце стоял Никифор-кузнец. Он сидел на нижней ступени, подперев рыжебородую голову тяжелыми, черными от сажи кулаками. Его кожаный фартук заледенел, встал колом на коленях.
— Лошадь не дам, Петровна, — не поднимая глаз, просипел кузнец. Его голос напоминал движение хряща по кости. — Мирон велел меринков со двора не выводить. Сказал, уездные сюда не поедут. Наледь на Веже тонкая, полозья завязнут.
— Я пешком дойду до трактовой станции, — ответила Варвара, переступая через его застывшие сапоги. — Шесть вёрст по насту. К полудню буду в Заречье.
Никифор качнул головой. Из его рта вырвался густой, серый клок пара, который тут же осел игольчатым инеем на овчинном воротнике.
— Не дойдёшь.
— Это почему?
— А ты на ноги свои погляди.
Варвара остановилась на первой ступени крыльца и опустила взгляд.
На чистом, только что выпавшем ночном снегу вокруг её ботинок не было глубоких, тяжелых отпечатков каблуков. Её ноги стояли на самой верхушке хрупкого наста, даже не проламывая ледяную корочку. Словно она весила не больше сухой полынной метелки.
А из-под нижней ступени крыльца — из щели между прогнившим венцом и суглинком — свисал свежий, влажный конец бурой дратвы.
Варвара шагнула через плетень, не оглядываясь.
Мать не отпускала её. Арина Мокеева держала дочь за подол даже из мертвой кладбищенской глины, точно боясь, что в Чердыни уездный лекарь узнает то, о чём тридцать лет молчали печные чела Липового Яра.
Выезд из Липового Яра обозначался старым, потемневшим от осенних дождей обшинным крестом.
Крест стоял на пороговом пространстве — между крайним заплотом вдовы Пелагеи и чернеющей опушкой соснового бора. На перекладине креста висел истлевший, посконный рушник, связывавший перекрестье: его концы заскорузли от мороза, превратившись в две серые, костяные сосульки.
За крестом начинался вымороженный уездный тракт. Дорога уходила вниз, к замерзшей реке Веже, прорезанная глубокими, намертво застывшими колеями от осенних подвод.
Варвара шла быстро. Полы её тальмы захлестывал ледяной ветер, несший с поля сухую, игольчатую крупу. Воздух пах озоном, вымороженной хвоей и близким, глухим ледоставом.
В десяти шагах от пограничного креста Варвара почувствовала, как под ее ложечкой сводит ледяным, тяжелым узлом.
Это не была мышечная боль или одышка от быстрой ходьбы.
Внутри гортани — прямо на уровне щитовидного хряща — возникло физическое ощущение присутствия инородного тела. Будто кто-то ввел сквозь мягкие ткани глотки жесткий, промасленный шнур и медленно, с потягиванием, начал выбирать слабину.
Варвара сделала еще шаг.
Ее земские ботинки переступили через невидимую черту, где кончался деревенский суглинок и начиналась трактная гать.
Хр-р-р...
Варвара замерла, выронив саквояж.
Воздух перестал входить в легкие. Грудина натянулась, точно деревянный обруч, диафрагма застыла в болезненном, судорожном спазме. Варвара судорожно захватила ртом морозный воздух, но гортань не раскрылась. Глотка смыкалась, пережатая изнутри сухим, режущим давлением.
Она прижала ладони к шее. Кожа под ее fingers была горячей, лихорадочной, сонная артерия билась часто и дробно, как птица в тенетах.
Но на нижней губе — прямо по той самой линии, где у Марфы и Пелагеи выступала сукровица, — вспыхнула острая, режущая боль.
Варвара поднесла пальцы к губам.
Кожа разошлась. Из тонкой, ровной трещины проступила капля густой, почти черной крови. И сквозь эту трещину — изнутри, из мышечного слоя нижней губы — выпростался крошечный, буро-красный кончик волокна.
Оно не росло. Оно протягивалось.
Кто-то сидел там, позади нее — у старой бани или на деревенском погосте — и держал в руках другой конец нити. Каждая верста, отделявшая Варвару от Липового Яра, натягивала эту нить до звона. Если она сделает еще три шага вперед к Чердыни — нить просто рассечет ее губу и нижнюю челюсть надудочно, до самой надкостницы.
Варвара упала на колени перед обшинным крестом.
Снег под ее коленями был сухим, не подтаивал. Саквояж лежал рядом на боку; из распахнувшейся щели вывалился стеклянный пузырек с карболовой кислотой и со звоном разбился о промёрзший камень подножия. Острый, химический запах ректификата мгновенно выжег ноздри, но даже он не смог перебить плотный, удушливый дух прелого конского волоса и горелой пижмы.
За ее спиной, в колеях заброшенной дороги, что-то задвигалось.
Варвара попыталась обернуться, но шея онемела, потеряв подвижность. Боковым зрением она увидела, как по белому, нетронутому насту вдоль плетня движется тень.
У тени не было шапки и шубы. Это был узкий, длинный силуэт девки в размотанном свадебном платке, косы которой волочились по снегу, оставляя за собой две тонкие, серые борозды.
Тень остановилась у самого креста.
Варвара слышала ее дыхание. Это было не дыхание живого человека — так шуршит сухой овёс, когда его пересыпают из деревянного совка в суконный мешок.
А затем из-под земли — из-под саженого слоя вымороженного суглинка у подножия креста — вырвался шепот.
Это не был голос матери. Это не был голос Фёклы.
Это был чистый, прозрачный, как речной лёд, девичий шепоток:
— Куда ж ты, Варварушка?.. На кого деревню бросаешь?.. Невеста ещё не отпета... Имена не названы...
Варвара поползла назад.
Она не поднялась на ноги — судорожный спазм перехватил мышцы бедер и икр, превратив их в деревянные колоды. Она пятилась на коленях и локтях, волоча за собой тяжелый саквояж, не сводя глаз с бурой нити, выпроставшейся из ее собственной губы.
Каждый вершок пути назад — к деревне, к деревянным срубам Липового Яра — ослаблял натяжение.
Шнур в гортани обмяк. Воздух с диким, воющим свистом ворвался в спазмированные легкие, обжигая бронхи ледяной моросью. Варвара закашлялась, уткнувшись лицом в сухой снег у придорожного столба. На белой крупе под ее губами осталась ровная, крестообразная капля запёкшейся крови.
Нить на губе не исчезла. Но она перестала резать. Она висела из уголка рта тонкой, бурой паутинкой, чуть качаясь на ветру.
Варвара поднялась, упершись ладонями в обшинный столб.
Ее руки дрожали мелкой, неудержимой тряской — той самой физиологической дрожью, какая бывает у тифозных больных в период кризиса. Но сознание ее, очищенное страхом, стало болезненно, прозрачно чётким.
Бегство было невозможно.
Аномалия Липового Яра не была местным поверьем или болезнью, которую можно было оставить за кордоном. Проклятие имело точную, хирургическую механику. Оно удерживало каждого, кто был связан с первыми детьми и старой баней, не пуская за пределы круга, пока не будет выплачен долг.
Варвара провела пальцем по бурой нити.
Ткань под ногтем казалась литой, точно отлитой из застывшего воска. Натяжение исчезло, но узел внутри ее собственной плоти остался.
— Акулина... — шепотом произнесла Варвара, пробуя голос.
Слово вышло сухим, но полным. Гортань отозвалась без скрежета.
— Акулина Вяземская...
Едва она произнесла полное имя, бурый кончик нити на губе едва заметно втянулся назад, под кожу, оставив на поверхности лишь росную капельку розовой сукровицы. Натяжение в гортани спало окончательно.
Варвара тяжело выдохнула, подбирая вывалившиеся из саквояжа медицинские инструменты. Латунный футляр шприца, сломанный ланцетонос, уцелевший пузырек с йодистым раствором.
Она повернулась лицом к Липовому Яру.
Деревня лежала перед ней в сизом, заиндевевшем овраге, похожая на кучу старых, вымороженных костей. Над избами не было видно живого, синего дыма — сухой мороз прижимал гарь к самой земле, отчего над крышами висела мутная, серая плашка.
Но далеко на краю Яра — у самого уреза замерзшей реки Вежи, где среди ивняка чернела крыша заброшенной бани Мокеевых — что-то изменилось.
Над дырявой, просевшей застрехой бани поднимался тонкий, ровный ручеек дыма.
Не сизого, печного дыма от осиновых дров.
Дым был густым, буро-черным, пахнущим горелым конским волосом, прелым сукном и ладанной смолой. Он шёл из выбитого оконца парной, уходя прямо в беззвёздное, оловянное небо.
Варвара сжала ручку саквояжа.
Там, в старой бане, кто-то разжёг огонь. Не для тепла. Для обряда.
И из-за соснового бора, цепляясь за верхушки деревьев, донесся слитный, удушающий звук, от которого зазвенели оставшиеся в ее саквояже стеклянные флаконы:
Ш-ш-ш... хрусть.Ш-ш-ш... хрусть.
Варвара перехватила саквояж удобнее и пошла назад к деревне — прямо к чернеющей на берегу бане.
Глава 6. Старая баня
Сухой, чадный дым над речным оврагом растворился в сумерках так же быстро, как и возник, оставив в вымороженном воздухе лишь горький привкус гари, жжёной бересты и парного козьего пуха.
Варвара спускалась по глинистому откосу Яра, с трудом удерживаясь на скользких, обледеневших кореньях прибрежного ивняка. Река Вежа внизу чернела узкой, еще не закованной полностью промоиной, от которой поднимался плотный, сизый пар. Вдоль уреза воды, прижавшись крышей к обрыву, стояла заброшенная баня Мокеевых.
Строение было старым, срубленным еще дедом Варвары из толстого, комель к комлю, черного осинника. За тридцать лет осина въелась в суглинок, потемнела до смоляного блеска, просела на левый угол и обросла по нижним венцам кудрявым, седым лишайником.
Варвара подошла к предбаннику. На ее ладони, сквозь плотную замшу перчатки, жаром отдавал тяжелый железный ключ с узорчатой бородкой — тот самый, что выпал накануне из кармана Мироновой дохи у колодца.
Дверь в предбанник была низкой, сбитой из двух плах, с навесным скобяным замком и кованой литой задвижкой.
Варвара вставила ключ в скважину. Нагретый наст вокруг замочной скважины растаял, оставив на буром железе круглый влажный след. Ключ повернулся тяжело, с сухим, скрипучим хрустом, бороздка встала на место, но дверь не подалась.
Варвара навалилась плечом. Дерево отозвалось глухим, мертвым гулом, но засов внутри лежал намертво.
Дверь не была заперта снаружи. Её удерживали изнутри.
Изнутри предбанника, заложив дубовый брус в глубокие железные скобы, заперлись так, словно спасались от лютого зверя или от глубокой воды.
Варвара замерла, прижавшись щекой к обледенелому косяку.
Из-за тонкой осиновой плахи не доносилось ни движения, ни человеческого дыхания. Лишь тишина — плотная, тяжелая, в которой с зазором в четыре секунды капала вода.
Кап...
Пауза.
Кап...
Варвара знала эту баню с детства. В ней никогда не было внутреннего источника или капели — подпол выкладывали сухим булыжником, а воду таскали ведрами из Вежи.
Она опустила саквояж на снег, нащупала на поясе небольшой анатомический скальпель и вставила узкое стальное лезвие в щель между дверным полотном и косяком. Полотно гуляло на полвершка. Лезвие уперлось не в дубовый брус — оно вошло в мягкое, упругое и влажное, словно за дверью к самой щели прижимали суконную овчинную поддёвку.
И в тот же миг из глубины промёрзшей парной — прямо с того бока, где стояла каменка, — раздался звук.
Тук.
Пауза.
Тук.
Тук.
Три коротких, костяных удара в сухую осиновую плаху. С той стороны двери. На уровне человеческого локтя.
Варвара резко отдёрнула руку. Скальпель с тонким синим звоном выскочил из щели, упал на наст и мгновенно ушел в сухую ледяную крупу по самую рукоять.
Обходной путь был один.
С задней стороны, обращенной к черной промоине Вежи, нижний венец сруба прогнил до самого мха. Год назад половодье подмыло суглинок, бревна разошлись, и образовался узкий, затянутый паутиной и инеем лаз, ведущий прямо под полок.
Варвара скинула суконную тальму, оставшись в одном коричневом платье и шерстяном душевнике. Наклонилась, встала на колени прямо в сухую, колкую ледяную пыль и просунула сначала саквояж, а затем пролезла сама, ободрав плечо об острый сосновый заноз.
Внутри бани было не просто холодно — здесь стоял стерильный, вымороженный погребной застой.
Воздух пах не парным духом или березовым веником. На языке оседал плотный, горький привкус сырой сажи, старой известки и того самого карболового настоя, которым Арина Мокеева обмывала умерших рожениц перед укладкой в домовину.
Варвара поднялась с колен, вытирая испачканный в саже фартук.
Каменка стояла разрушенной. Валуны, обгоревшие докрасна в былые годы, рассыпались по полу мелким, серым щебнем. На широком лавочном полке, выскобленном когда-то до белизны, лежал густой слой седого инея.
Но иней на полке был неровным.
Посредине лавки тянулась широкая, гладкая полоса, где иней был соскоблен или вытерт сукном. Форма этой полосы повторяла силуэт лежащего на боку человека — с согнутыми в коленях ногами и прижатыми к груди локтями. На деревянной поверхности полка, там, где должно было находиться лицо лежащего, остался глубокий, темный след от человеческого дыхания — круглый провал в инее, по краям которого застыли игольчатые ледяные кристаллы.
Варвара подошла ближе, держа перед собой зажженную спичку.
Маленький желтый огонек дрожал, тень от ее руки металась по бревенчатой стене, превращая сучки в черные, неподвижные зрачки.
Под лавкой, в сухой угольной трухе, что-то блеснуло.
Варвара опустилась на корточки и выпростала из-под мокрого бревна предмет.
Это был кусок свадебной ленты.
Посконная, широкая лента алого цвета, какими в Липовом Яру невесты заплетали косы перед венцом. Лента была измята, пропитана речным илом и разрезана посередине слитным, ровным ударом тяжелого ножа. На ее конце завязался тугой узел, сквозь который аккуратными, мелкими стежками проходила та самая бурая сученая нить.
Варвара поднесла ленту к самому лицу.
От ткани пахло не духовной водой и не сундучным зверобоем. От ленты тянуло свежим, незажившим запахом человеческой сукровицы.
