Герцогиня

— Я просто переживаю за вас. Она переплела пальцы с его пальцами.

— Я знаю. Некоторое время они ехали молча, а потом Амелия тихо произнесла:

— Как думаешь… Томас правда пойдёт служить? Джеймс медленно выдохнул. Вот что тревожило его не меньше академии.

— Думаю, да.

— Он слишком молодой.

— Именно поэтому считает себя бессмертным. Амелия грустно улыбнулась. За последние месяцы Томас действительно изменился. Стал серьёзнее. Будто пытался доказать миру — и себе самому — что уже стал мужчиной.

— Мне страшно за него, — прошептала она. Джеймс долго смотрел в окно.

— Мне тоже.

Вечером Рейвеншир встретил их привычным теплом. В каминах уже горел огонь, слуги зажгли лампы, а ветер за окнами всё усиливался, принося с собой запах сырой осени. Позже, уже в спальне, Амелия долго сидела у туалетного столика, медленно снимая шпильки из волос. Джеймс стоял у окна.

— Если Томас действительно решит ехать, ты его не остановишь, да? Он покачал головой.

— Нет. Амелия опустила взгляд.

— Иногда мне кажется, что всё вокруг начинает меняться слишком быстро. Джеймс подошёл ближе и осторожно коснулся её плеча.

— Тогда давайте хотя бы дома оставим всё прежним. Она подняла на него уставшие глаза и впервые за весь день ей вдруг снова стало спокойно.

Следующие несколько дней Амелия почти не появлялась в академии. По настоянию Джеймса. Вернее — по его очень спокойному, очень вежливому и совершенно непреклонному настоянию.

— Вы не умрёте, если хотя бы два дня проведёте дома, — заявил он утром за завтраком.

— Это звучит как угроза.

— Это звучит как просьба человека, который не хочет снова получать записки о том, что его жена едва не потеряла сознание среди бумаг. Амелия тихо фыркнула, но спорить сил действительно не было. Усталость не проходила. Она стала какой-то странной — тягучей, непривычной. Иногда Амелии казалось, будто тело живёт отдельно от неё самой. Поэтому утром она всё-таки осталась в Рейвеншире. Поместье медленно готовилось к зиме. Слуги снимали часть летнего декора, в коридорах становилось теплее от постоянно растопленных каминов, а комнаты постепенно наполнялись тяжёлым запахом дерева, воска и осенних цветов. Амелия занималась домом почти весь день. Разговаривала с гувернантками, проверяла комнаты для зимних гостей, выбирала новые ткани для малой гостиной. Она даже распорядилась перевесить несколько картин в западном крыле, потому что «там слишком мрачно для ноября».

— Ваша Светлость, — осторожно заметила одна из гувернанток, пока слуги переносили массивную раму, — эта картина висела там больше двадцати лет.

— Значит, пришло время перемен. Женщина смущённо улыбнулась, а Амелия поймала себя на мысли, что ей действительно становится легче, когда руки и мысли чем-то заняты. Она сама руководила перестановкой мебели в малой гостиной, долго спорила с экономкой о цвете новых штор и лично выбирала, какие книги оставить на столиках у камина. Всё это было удивительно обычным. Спокойным, домашним и именно этого ей сейчас не хватало больше всего. После полудня Леди Элеанор пригласила её пить чай в зимнюю гостиную. За окнами шёл мелкий дождь, в камине тихо потрескивал огонь, а сама гостиная утопала в мягком золотистом свете ламп. Леди Элеанор сидела в кресле у окна с вышиванием на коленях. Как всегда идеально спокойная. Рядом на маленьком столике уже стоял фарфоровый чайный сервиз и тарелка с пирожными.

— Вы сегодня выглядите лучше, — заметила она, когда Амелия села напротив.

— Потому что сегодня меня никто не заставлял читать финансовые отчёты.

— Значит, мне следует запретить Джеймсу приносить вам бумаги домой.

— Тогда он начнёт приносить их сам себе и станет ещё скучнее. В уголках губ Леди Элеанор появилась мягкая улыбка. Они говорили о доме, о подготовке к зиме, о новой преподавательнице в академии. Амелия постепенно расслаблялась. До того момента, пока не взяла маленькое пирожное с лимонным кремом. Сладкий запах внезапно ударил слишком резко. К горлу моментально подступила тошнота. Амелия быстро поставила тарелку обратно. Слишком резко. Леди Элеанор сразу подняла взгляд.

— Амелия?

— Всё хорошо. Но даже ей самой собственный голос показался неубедительным. Она отвернулась к окну, пытаясь медленно вдохнуть. Тошнота отступала так же внезапно, как появилась, но неприятная слабость осталась. Леди Элеанор внимательно наблюдала за ней несколько секунд. Очень внимательно.

— Вам часто становится плохо? Амелия устало выдохнула.

— Последнюю неделю, наверное.

— Только последнюю?

— Да.

— А врач?

— Сказал, что я слишком много работаю. Леди Элеанор медленно отложила вышивание. В комнате стало очень тихо. Только дождь стучал по стеклу.

— И это всё?

— Да. Амелия машинально коснулась чашки с чаем. Леди Элеанор смотрела на неё так внимательно, что внутри неожиданно появилось странное напряжение.

— Амелия… Она подняла глаза.

— Когда у вас последний раз был цикл? Мир будто замер. Амелия медленно моргнула, а потом вдруг почувствовала, как внутри всё холодеет. Потому что она не помнила. Точнее — не обращала внимания. После диагноза она перестала считать дни. Сердце вдруг начало биться слишком быстро.

— Я… Она запнулась.

После разговора с Леди Элеанор Амелия не могла успокоиться. Весь вечер внутри неё словно жило что-то беспокойное, дрожащее, почти болезненное. Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая ни за что ухватиться. Это невозможно. Доктор сказал совершенно другое. Он был уверен. Она сама уже смирилась. Так почему теперь сердце билось так, будто снова позволило себе надеяться? Амелия медленно ходила по спальне, даже не замечая этого. За окнами Рейвеншира шумел дождь, ветер бился в стёкла, старые деревья в саду гнулись под порывами осенней бури, а камин в комнате горел тихо и ровно, наполняя спальню золотистым светом, но внутри неё было холодно. Она остановилась возле окна и обхватила себя руками. Нельзя снова верить во что-то подобное. Потому что если это окажется ошибкой… если всё снова разрушится… Она не выдержит второй раз. Дверь спальни тихо открылась. Амелия вздрогнула. Джеймс вошёл в комнату, снимая перчатки. Он сразу понял: что-то не так. Просто за последние годы он научился чувствовать её настроение раньше слов.

— Что случилось? Амелия слишком быстро отвернулась к окну.

— Ничего.

— Амелия. Этот спокойный голос всегда действовал опасно. Потому что рядом с ним ей хотелось говорить правду. Даже когда правда пугала её саму. Она молчала. Джеймс подошёл ближе.

— Мама сказала мне, что после чая вы резко ушли к себе. Амелия закрыла глаза. Леди Элеанор ничего не сказала прямо, но Джеймс всё равно заметил бы. Он замечал всё.

— Она просто задала мне странный вопрос.

— Какой? Амелия медленно повернулась к нему. И вдруг поняла, насколько сильно боится произнести это вслух. Потому что тогда надежда станет реальной. А значит — её снова можно будет потерять.

— Она спросила… — голос дрогнул, — когда у меня последний раз был цикл. Джеймс замер. Совсем неподвижно. Будто даже дышать перестал. Амелия почти физически почувствовала, как изменилось выражение его лица. Тот же страх. Та же осторожность. Потому что он тоже помнил врача. Помнил её слёзы. Помнил, как собирал её с пола спальни по кусочкам.

— Амелия… Она резко покачала головой.

— Нет. Не надо.

— Что?

— Смотреть так. Джеймс нахмурился.

— Как? Она судорожно вдохнула.

— Будто это возможно. Эти слова прозвучали почти болезненно. Он долго смотрел на неё молча. А потом очень тихо спросил:

— А если возможно? Амелия почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Тогда почему доктор сказал другое?

— Врачи тоже ошибаются.

— Или Леди Элеанор ошибается.

— Или нет. Она резко отвернулась. Она не могла снова позволить себе надеяться так сильно. Потому что тогда падать будет ещё больнее.

— Я боюсь, — честно прошептала Амелия. Эти слова прозвучали настолько тихо, что Джеймс сначала едва их расслышал, но после них в комнате словно исчезло всё остальное. Остались только они двое. Он медленно подошёл ближе. Будто боялся спугнуть её.

— Я тоже. Амелия подняла на него глаза. И впервые за весь вечер увидела: он действительно боится не меньше неё. Потому что если всё снова окажется ошибкой — он снова увидит, как ей больно. Джеймс медленно взял её руки в свои.

— Но если есть хотя бы малейшая вероятность… мы должны узнать. Амелия закрыла глаза. Сердце билось слишком быстро. Она ненавидела эту надежду. Ненавидела то, как быстро она снова оживала внутри. Словно всё это время только и ждала возможности вернуться.

— А если потом всё исчезнет? — тихо спросила она. Джеймс медленно притянул её к себе.

— Тогда мы переживём это вместе. Эти слова почти разбили её окончательно. Потому что именно в этом и была вся их любовь. Не в красивых обещаниях, а в том, что даже боль они всегда несли вдвоём. Ночью Амелия так и не смогла уснуть. Она лежала рядом с Джеймсом, слушая шум дождя за окнами и собственное сердце. Мысли путались. Она вспоминала тот кабинет врача. Слова: «Вы не сможете иметь детей.» Вспоминала собственные слёзы. Пол спальни. Пустоту внутри. И теперь — эту невозможную, страшную надежду. Амелия осторожно выбралась из постели и подошла к окну. Рейвеншир спал. Сад тонул в темноте и дожде, а фонари возле аллеи едва мерцали сквозь туман. Она обхватила себя руками. И именно в этот момент позади послышались шаги. Джеймс подошёл почти бесшумно. Несколько секунд он просто стоял рядом. Потом тихо спросил:

— Вы совсем не спали? Амелия покачала головой.

— А если они ошиблись тогда? Эти слова прозвучали почти шёпотом, но Джеймс услышал. Он медленно выдохнул и впервые за долгое время Амелия увидела, как в его глазах появляется что-то почти беззащитное. Та самая, которую они оба боялись впустить. Он осторожно коснулся её лица.

— Тогда это будет чудо. Амелия почувствовала, как глаза начинает жечь.

— Не говори так…

— Почему?

— Потому что я боюсь поверить. Джеймс прижался лбом к её лбу.

— Я тоже. Несколько секунд они просто стояли в тишине. Под шум дождя. Под биение двух слишком испуганных сердец.

— Никому пока не скажем, — тихо произнесла Амелия.

— Конечно.

— Даже Вивиан.

— Особенно Вивиан. Она случайно объявит об этом всему графству к обеду. Амелия невольно тихо рассмеялась и этот маленький смех неожиданно разрядил напряжение между ними. Утром дождь так и не закончился. Небо над Рейвенширом было тяжёлым и серым, а дорога к городу тонула в тумане. Амелия сидела в экипаже напротив Джеймса и смотрела на собственные руки. Они дрожали. Джеймс ничего не говорил. Только крепко держал её ладонь в своей. Иногда этого было достаточно. Карета мягко покачивалась на мокрой дороге. За окнами проплывали голые деревья, осенние поля и редкие огни деревень. И чем ближе они становились к городу — тем сильнее внутри рос страх. Потому что через несколько минут их жизнь могла измениться навсегда. В любую сторону.

Дождь не прекращался с самого утра. Город встретил их тяжёлым серым небом, мокрыми мостовыми и холодным ветром, который пробирался даже сквозь плотные стены экипажа. Амелия сидела напротив Джеймса, крепко сцепив пальцы на коленях. Она почти не чувствовала собственных рук, только сердце. Джеймс молчал и именно это пугало её сильнее всего. Обычно он всегда находил слова: успокоить, отвлечь, защитить, но сегодня он тоже боялся. Амелия видела это по тому, как напряжена его челюсть, как крепко он держит её ладонь, как слишком долго смотрит в окно, будто пытается сохранить спокойствие хотя бы внешне. Карета остановилась возле лечебницы. На мгновение Амелии захотелось попросить кучера ехать обратно. Туда, где не было надежды, а значит — не было риска снова всё потерять, но Джеймс уже вышел первым и протянул ей руку. Она вложила пальцы в его ладонь почти машинально и позволила ему помочь себе выйти.

Лечебница выглядела точно так же, как в прошлый раз. Те же длинные коридоры. Те же светлые стены. Тот же запах лекарств и трав. Амелия почувствовала, как внутри всё холодеет, потому что именно здесь несколько месяцев назад её жизнь будто разломали пополам. Она слишком хорошо помнила тот кабинет. Слова врача, шум в ушах и ощущение, будто весь мир внезапно стал пустым. Теперь ей казалось, что стены помнят это тоже. Доктор Уитмор встретил их лично и едва увидев обоих, сразу понял: что-то изменилось. Амелия заметила, как его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного.

— Ваша Светлость.

— Доктор. Он пригласил их в кабинет. Тот же самый кабинет. Амелии стало трудно дышать. Она села в кресло почти автоматически, не отпуская руки Джеймса. Доктор Уитмор задал несколько вопросов: о самочувствии, об усталости, о головокружении, о приступах тошноты. Амелия отвечала тихо и коротко, а внутри всё сильнее росло ощущение нереальности происходящего. Потом доктор попросил её подождать и эти несколько минут ожидания показались ей бесконечными. Часы на стене тикали слишком громко, за окном шумел дождь. Джеймс сидел рядом неподвижно, но Амелия чувствовала: его ладонь тоже слегка дрожит. Она осторожно посмотрела на него. И вдруг поняла: он надеется. Несмотря ни на что — надеется. От этого стало ещё страшнее. Наконец дверь кабинета снова открылась. Доктор Уитмор вернулся с бумагами в руках. И выглядел он… растерянным. Это Амелия заметила сразу. Не спокойным. Не уверенным. Растерянным. Он медленно снял очки. Посмотрел сначала на неё. Потом на Джеймса. И несколько секунд молчал. Слишком долго. Сердце Амелии болезненно сжалось.

— Доктор? — тихо произнёс Джеймс. Тот медленно выдохнул.

— Ваша Светлость… полагаю, произошло то, что медицина иногда не может объяснить. Амелия почувствовала, как перестаёт слышать всё вокруг. Будто мир внезапно ушёл куда-то очень далеко.

— Вы беременны. Амелия смотрела на доктора, не моргая. Она неправильно услышала. Доктор Уитмор сам говорил… Сам был уверен…

— Вы уверены?.. — её голос прозвучал почти шёпотом. Доктор медленно кивнул.

— Да, Ваша Светлость. Амелия почувствовала, как внутри всё начинает дрожать.

— Но… вы говорили… Доктор тяжело выдохнул.

— Иногда организм способен удивлять даже врачей. Она медленно опустила взгляд. Беременна. Это слово будто не помещалось в сознании. После попыток смириться. Джеймс всё это время молчал. Амелия повернулась к нему и впервые за всё время увидела его таким. У него действительно дрожали руки. Совсем слегка, но Амелия заметила. Джеймс сидел неподвижно, глядя куда-то перед собой так, будто пытался осознать услышанное. Будто внутри него сейчас рушилось что-то огромное. Будто что-то, похороненное им давным-давно, внезапно снова ожило.

— Джеймс… — тихо выдохнула Амелия. Он медленно повернул голову к ней и в его глазах было столько эмоций одновременно, что у неё перехватило дыхание. Счастье. Страх. Неверие. И любовь. Такая огромная, что она почти причиняла боль. Он осторожно взял её лицо в ладони. Так бережно, словно боялся спугнуть этот момент.

— Это правда? — почти шёпотом спросил он у врача. Доктор Уитмор слабо улыбнулся.

— Более чем. Амелия почувствовала, как глаза начинает жечь, но слёзы всё ещё не приходили. Она будто до конца не верила, что это происходит с ней. Когда они вышли из лечебницы, дождь всё ещё шёл. Город жил своей обычной жизнью: ехали экипажи, куда-то спешили люди, шумели улицы, а Амелии казалось, будто мир вокруг стал другим. Она остановилась прямо на ступенях лечебницы. И вдруг поняла: у неё дрожат колени. Джеймс сразу оказался рядом.

— Амелия— И именно в этот момент её наконец прорвало. Слёзы хлынули резко и неожиданно. Она закрыла лицо руками, пытаясь вдохнуть, но вместо этого только всхлипывала всё сильнее. Не от боли. От счастья, которое было слишком огромным. Джеймс тут же обнял её. Так, будто весь мир действительно мог сейчас это отнять. Амелия прижалась к нему, чувствуя, как дрожит уже не только она. Он тоже.

— Всё хорошо… — хрипло прошептал Джеймс ей в волосы. — Всё хорошо… Но голос у него самого сорвался. И тогда Амелия впервые поняла: он страдал не меньше неё. Просто всегда молчал об этом. Они ещё долго стояли под дождём, не замечая холода. Будто пытались удержать этот момент внутри себя навсегда.

Домой они возвращались совсем другими людьми. В экипаже Амелия сидела рядом с Джеймсом, а не напротив, как обычно. Он не отпускал её руку ни на секунду. Иногда просто смотрел на неё так, будто всё ещё не мог поверить и каждый раз от этого взгляда сердце Амелии сжималось снова. От счастья. Такого, которого она уже не ждала.

— Мы никому пока не скажем? — тихо спросила она. Джеймс осторожно коснулся губами её виска.

— Пока нет. Амелия кивнула. Это счастье пока хотелось спрятать. Позже вечером, уже в спальне, она сидела у камина, завернувшись в тёплый плед. В комнате было тихо. Только потрескивал огонь. Джеймс подошёл ближе и медленно опустился перед ней на колени. Амелия замерла. Он осторожно, почти неверяще, коснулся ладонью её живота. Совсем легко. Будто боялся. А потом тихо прошептал:

— Наш ребёнок… И Амелия впервые за долгие месяцы улыбнулась по-настоящему счастливой улыбкой.

После лечебницы мир будто стал другим. Тем же самым — и одновременно совершенно новым. Рейвеншир всё так же встречал их тёплым светом окон, запахом каминов и тихим шумом старого поместья. В саду всё так же осыпались последние осенние листья, Вивиан всё так же спорила с Томасом за ужином, а в академии ученицы продолжали опаздывать на лекции мисс Моррис, но теперь внутри Амелии жила тайна и иногда ей всё ещё казалось, будто стоит моргнуть — всё исчезнет. Первые дни она буквально боялась собственного счастья. Просыпалась ночью и прислушивалась к себе…Любое лёгкое недомогание пугало её. Любая усталость заставляла сердце болезненно сжиматься, но больше всего её поражал Джеймс. Он изменился почти сразу. Только для неё, теперь он лично следил, чтобы она завтракала, запрещал поднимать тяжёлые папки, бесконечно спрашивал, не устала ли она, хмурился, если она слишком долго задерживалась в академии.

— Джеймс, я беременна, а не смертельно больна, — не выдержала Амелия однажды утром, когда он лично забрал у неё стопку документов.

— Пока вы беременны, я не вижу особой разницы. Она тихо рассмеялась. Они сидели в малой столовой Рейвеншира. За окнами медленно кружились последние листья, а на серебряном чайнике отражался тёплый свет камина. Джеймс выглядел непривычно расслабленным. В последние дни он вообще стал чаще улыбаться.

— Вы слишком переживаете, — мягко сказала она.

— Да.

— Даже спорить не будете?

— Нет. Он спокойно отпил кофе.

— Я слишком долго думал, что этого никогда не случится. Эти слова прозвучали так тихо, что у Амелии болезненно дрогнуло сердце. Она медленно накрыла его ладонь своей. Иногда ей казалось: они оба всё ещё боятся поверить по-настоящему. В академии Амелия старалась вести себя как обычно. Именно старалась, но теперь всё ощущалось иначе. Коридоры казались шумнее. Свет — ярче. Жизнь вокруг — живее. Иногда во время лекций она вдруг ловила себя на странной мысли: однажды её ребёнок тоже будет читать книги, задавать вопросы, смеяться и от этих мыслей сердце сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. Она никому ничего не говорила. Даже подругам. Хотя Розмари уже начинала подозрительно щуриться каждый раз, когда Амелия отказывалась от вина.

— Либо ты заболела, либо что-то скрываешь, — заявила она однажды за чаем.

— Возможно, я просто наконец стала разумным человеком.

— Нет, это звучит неправдоподобно. Кэтрин тихо рассмеялась. Лили улыбнулась, а Амелия почувствовала, как внутри поднимается странное, почти болезненное счастье. Она сидела среди подруг и впервые за долгие месяцы ей хотелось будущего. Однажды вечером Джеймс приехал за ней в академию позже обычного. Осенний ветер кружил листья во внутреннем дворе, а окна классов светились мягким жёлтым светом. Амелия вышла к экипажу с папкой бумаг в руках. Джеймс посмотрел на неё крайне неодобрительно.

— Что?

— Вы опять носите тяжёлое.

— Это бумаги.

— Это тяжёлые бумаги.

— Вы становитесь невыносимым.

— Поздно жаловаться. Вы сами вышли за меня замуж. Она невольно рассмеялась и этот смех прозвучал так легко, что Джеймс замер на секунду. Потом вдруг очень мягко коснулся её щеки.

— Вот такой вы мне нравитесь больше всего. Амелия почувствовала, как сердце пропустило удар. Иногда ей казалось: после всей боли они начали любить друг друга ещё сильнее. Будто пережитое не разрушило их — а наоборот, сделало ближе. В экипаже они долго обсуждали академию. Амелия рассказывала о новых курсах, о девушках, которых хотела отправить на медицинскую практику, о преподавательницах.

Джеймс слушал её с тем особенным выражением лица, которое она уже научилась узнавать.

— Вы понимаете, что половина графства считает вас опасной женщиной? — спокойно заметил он.

— Только половина?

— Вторая половина пока просто боится признаться.

— Отлично. Значит, всё идёт по плану. Он тихо усмехнулся. Потом вдруг стал серьёзнее.

— Амелия.

— М?

— Вы счастливы? Она удивлённо посмотрела на него. За окнами экипажа медленно тянулись мокрые осенние поля, небо было низким и серым, а внутри кареты горел маленький фонарь, отбрасывая тёплый свет на лицо Джеймса.

— Да, — очень тихо ответила она и впервые за долгое время сказала это абсолютно искренне. Вечером в Рейвеншире снова говорили о политике. Газеты становились всё тревожнее. В парламенте спорили о войсках. На границах росло напряжение. В столице всё чаще обсуждали возможность войны. Томас читал статьи с почти опасным интересом.

— Если всё действительно начнётся, многие пойдут добровольцами.

— Ты говоришь так, будто собираешься на бал, — сухо заметила Вивиан.

— Кто-то должен думать не только о балах.

— А кто-то должен иметь мозги. Леди Элеанор устало прикрыла глаза.

— Пожалуйста. Хотя бы за ужином. Но даже за семейным столом напряжение уже ощущалось. Будто мир за пределами Рейвеншира постепенно становился темнее. Амелия вдруг почувствовала резкую усталость. Такую сильную, что стало трудно слушать разговор дальше. Джеймс сразу заметил. Он осторожно коснулся её руки под столом.

— Вы устали.

— Немного.

— Это означает «очень». Вивиан прищурилась.

— Почему вы оба разговариваете так, будто скрываете государственную тайну? Амелия едва не подавилась чаем. Джеймс абсолютно спокойно отпил вина.

— Потому что вы слишком любопытны.

— Это семейная черта.

— Тогда мне остаётся только посочувствовать вашему будущему мужу. Вивиан фыркнула, но Амелия заметила: Леди Элеанор очень внимательно посмотрела сначала на неё, потом на Джеймса. Она знала. Конечно, знала. Позже ночью Амелия лежала рядом с Джеймсом, слушая ветер за окнами. В комнате было темно и тепло. Камин давно погас, а единственным звуком оставалось тихое дыхание дома. Джеймс осторожно притянул её ближе к себе. И вдруг очень тихо спросил:

— Как думаете… на кого он будет похож? Амелия замерла. Сердце дрогнуло так сильно, что стало больно. Он впервые сказал это вслух. Она медленно подняла голову.

— Почему именно он?

— Потому что если будет девочка, она разобьёт мне сердце. Амелия тихо рассмеялась. Потом осторожно коснулась его щеки.

— А если мальчик? Джеймс задумался.

— Тогда он разобьёт нервы мне и Томасу одновременно. Она снова рассмеялась. Впервые за всё это время позволила себе не просто надеяться, а мечтать.

Глава 7.

Первый снег выпал ночью. Амелия поняла это ещё до того, как открыла глаза. В Рейвеншире стало необычайно тихо. Не было слышно ветра, дождя или привычного шума мокрых ветвей за окнами — только глубокая зимняя тишина, которая всегда приходила вместе со снегом. Она медленно приподнялась на локте и посмотрела в окно. Сад был белым. Крыши поместья, старые дубы, каменные дорожки — всё укрыл тонкий слой свежего снега, мягко сиявшего в утреннем свете. Амелия невольно улыбнулась и в ту же секунду почувствовала, как Джеймс, всё ещё не открывая глаз, осторожно притянул её обратно к себе.

— Не уходите, — хрипло пробормотал он.

— Я только смотрела на снег.

— Снег никуда не денется. Амелия тихо рассмеялась. В последние недели Джеймс окончательно превратился в человека, который считал своим долгом следить буквально за каждым её движением. Он лично проверял, тепло ли в её комнате, ругался, если она слишком долго работала, заставлял отдыхать и теперь ещё считал, что ей нельзя слишком быстро вставать с постели.

— Вы становитесь пугающе заботливым, — сонно заметила она.

— Поздно жаловаться. Он наконец открыл глаза и медленно коснулся губами её виска. Амелия замерла на мгновение. Иногда ей всё ещё казалось, будто всё происходящее — слишком хрупкое, слишком хорошее, слишком невозможное. Будто счастье может исчезнуть, если говорить о нём слишком громко.