Герцогиня

— Знаешь, что самое ужасное? Кэтрин нервно усмехнулась.

— Я ведь правда очень стараюсь его полюбить. Каждый день, каждый наш разговор, каждое письмо. Я ищу в нём то чувство, о котором пишут в книгах, но… Она закрыла глаза.

— Его нет. Амелия осторожно взяла её ладонь.

— Кэтрин. Та подняла голову.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я солгала?

— Нет.

— Тогда я не стану говорить, что любовь обязательно придёт, потому что не знаю этого. Она говорила очень спокойно. Без желания утешить красивыми словами.

— Но я знаю другое. Кэтрин внимательно слушала.

— Иногда любовь приходит сразу. Иногда — спустя годы. Иногда не приходит вовсе. Но уважение… доброта, забота. Это тоже очень важно. Она немного улыбнулась.

— Если судьба сегодня не даёт тебе большой любви… Я очень хочу, чтобы хотя бы рядом оказался хороший человек. Кэтрин тихо прошептала:

— Он хороший.

— Тогда позволь ему доказать это. Не сегодня, не завтра, со временем. Наступила тишина. Кэтрин неожиданно посмотрела прямо в глаза Амелии.

— А ты?

— Что я?

— Когда поняла, что любишь Джеймса? Амелия невольно улыбнулась, совсем по-другому, будто мысленно перенеслась на несколько лет назад.

— Не сразу. Кэтрин удивилась.

— Правда?

— Правда. Она тихо засмеялась.

— Сначала я вообще его боялась. Он казался мне самым холодным человеком на свете, самым строгим, самым недоступным.

— А потом? Перед глазами всплыли библиотека Эшборна, осенний дождь, конюшни, вечер у озера, Рейвеншир. Десятки маленьких воспоминаний.

— А потом… Я однажды поняла, что рядом с ним мне спокойно, не потому, что вокруг всё хорошо, а потому что он рядом. Она задумчиво посмотрела в окно.

— Любовь редко приходит как вспышка. Иногда она приходит так тихо… что замечаешь её только тогда, когда уже не представляешь свою жизнь без этого человека. Кэтрин долго молчала, потом очень тихо спросила:

— А если я никогда этого не почувствую? Амелия крепче сжала её ладонь.

— Тогда не вини себя. Любовь нельзя заслужить, нельзя заставить, нельзя приказать ей появиться. Она приходит только тогда, когда сама этого захочет и если однажды ты поймёшь, что твоё сердце молчит… Это не будет означать, что с тобой что-то не так. У Кэтрин задрожали губы.

— Мне так страшно… Амелия поднялась, подошла ближе и крепко обняла её. Совсем как тогда, в Эшборне.

— Я знаю. Они долго стояли молча, пока за дверью не раздался осторожный стук.

— Леди Кэтрин… Послышался голос отца.

— Нам пора. Кэтрин медленно отстранилась, глубоко вдохнула. Амелия аккуратно поправила её фату, разгладила едва заметную складку на плече, потом улыбнулась.

— Теперь всё идеально. Кэтрин неожиданно рассмеялась сквозь слёзы.

— Знаешь…

— Что?

— Если сегодня я не расплачусь во время церемонии… То только потому, что уже выплакала всё здесь. Амелия тоже улыбнулась.

— Не обещай. На свадьбах это редко получается. Обе тихо засмеялись. За дверью снова раздался голос лорда Уэллса, на этот раз мягче.

— Дочка… Кэтрин закрыла глаза всего на мгновение, а потом расправила плечи. На её лице снова появилась спокойная, благородная улыбка, уже не испуганной девушки, а женщины, которая решила достойно встретить своё будущее, каким бы оно ни оказалось.

— Пойдём. И, взяв Амелию за руку, вместе с ней вышла навстречу своей новой жизни.

Когда двери часовни распахнулись, музыка органа мягко разлилась под высокими каменными сводами, все разговоры мгновенно стихли. Гости поднялись со своих мест. Солнечный свет проникал сквозь высокие витражные окна, окрашивая белый мрамор пола в золотые, голубые и алые оттенки, воздух был наполнен ароматом белых лилий и роз. Амелия медленно заняла своё место рядом с Джеймсом. Он незаметно коснулся её пальцев, совсем легко, будто спрашивая:

— Всё хорошо? Она едва заметно кивнула. По другую сторону прохода уже сидели родители жениха, пожилые родственники, друзья семьи, военные, соседи. Вся часовня была заполнена людьми, но в эту минуту никто не смотрел друг на друга. Все взгляды были устремлены к высоким дверям. Музыка стала громче и двери открылись. Первым вошёл маленький мальчик лет пяти. С необычайной серьёзностью он нёс бархатную подушечку с двумя кольцами. Следом две девочки медленно шли по проходу, разбрасывая белые лепестки роз и только потом появилась Кэтрин под руку с отцом. По часовне словно пронёсся едва слышный вздох. Она была удивительно красива, белоснежное платье мягко струилось до самого пола, длинная фата лёгким облаком спадала с плеч, жемчуг в волосах едва заметно переливался в солнечном свете, но красивее всего было выражение её лица. Она больше не выглядела испуганной, не выглядела растерянной. На лице читалось спокойствие, то самое спокойствие, которое приходит тогда, когда решение уже принято. Лорд Уэллс шёл медленно, очень медленно, словно каждая секунда приближала его к моменту, когда придётся отпустить дочь. Амелия перевела взгляд на него. Она впервые увидела в этом строгом человеке не главу рода, не аристократа, а просто отца у которого сейчас дрожали руки.

Когда они подошли к алтарю, жених сделал шаг навстречу, он не торопился, не пытался сразу взять Кэтрин за руку. Сначала он почтительно поклонился её отцу и только после этого протянул ладонь. Лорд Уэллс посмотрел на дочь, потом осторожно вложил её руку в ладонь будущего мужа.

— Берегите её. Произнёс он тихо. Жених серьёзно кивнул.

— Обещаю. Амелия почувствовала, как у неё защипало глаза. Джеймс, не глядя на неё, крепче сжал её ладонь. Священник начал церемонию, его спокойный голос наполнял часовню, говорил о семье, о доверии, о взаимном уважении, о том, что настоящая любовь рождается не только из сильного чувства, но и из ежедневного выбора быть рядом. Амелия невольно посмотрела на Джеймса. Он внимательно слушал и вдруг, словно почувствовав её взгляд, тоже повернулся. Их глаза встретились, он едва заметно улыбнулся, совсем так же, как тогда, в экипаже. Этой маленькой улыбки оказалось достаточно. Амелия улыбнулась в ответ.

Настал момент клятв. Жених говорил первым. Его голос звучал спокойно и уверенно, он не произносил красивых, выученных фраз, говорил просто.

— Обещаю уважать тебя во все дни нашей жизни. Обещаю быть рядом не только в радости, но и тогда, когда тебе будет трудно. Обещаю всегда помнить, что сегодня ты доверяешь мне самое дорогое — своё будущее. Кэтрин внимательно слушала. Амелия заметила, как её взгляд постепенно менялся. Страх понемногу уступал место чему-то другому, когда настала её очередь говорить, голос едва заметно дрогнул лишь на первых словах.

Потом стал увереннее. Она произнесла клятву до конца, не сбившись ни разу. Священник благословил кольца. Жених осторожно надел кольцо на её палец, так бережно, будто боялся причинить боль, потом Кэтрин сделала то же самое. Наступила тишина. Та особенная тишина, которая бывает лишь перед самыми важными словами. Священник улыбнулся.

— Властью, данной мне Господом и Церковью, объявляю вас мужем и женой. В часовне раздались аплодисменты, кто-то тихо заплакал. Леди Уэллс больше не пыталась скрыть слёз. Лорд Уэллс незаметно снял очки и отвернулся к окну. Жених посмотрел на Кэтрин, не торопясь, будто спрашивая разрешения, она едва заметно кивнула и только тогда он осторожно коснулся губами её лба. С величайшим уважением. Амелия невольно улыбнулась. Она не могла объяснить почему, но именно в этот момент её сердце впервые спокойно прошептало: “Возможно… всё у них будет хорошо.”

Праздник закончился далеко за полночь, музыка постепенно стихла. Последние гости один за другим покидали поместье Уэллсов, на прощание обнимая молодожёнов и желая им долгих лет счастливой жизни. Во дворе уже горели фонари. Летний вечер оказался удивительно тёплым. От цветников всё ещё исходил тонкий аромат белых роз, а где-то в глубине сада стрекотали сверчки. Амелия стояла на крыльце, наблюдая, как Кэтрин прощается с родителями. Леди Уэллс крепко обняла дочь, долго не отпускала, что-то тихо сказала ей на ухо. Кэтрин улыбнулась сквозь слёзы, потом настала очередь отца. Лорд Уэллс всегда казался Амелии человеком, которого невозможно растрогать, но сейчас он неожиданно крепко прижал дочь к себе.

— Будь счастлива. Только и сказал он. Кэтрин кивнула.

— Постараюсь, папа. Она ещё раз оглянулась на дом, на окна своей комнаты, на сад, на крыльцо, будто прощалась не с местом, а с целой частью своей жизни. Жених молча подошёл к ней, не торопил, не брал за руку, лишь спокойно ждал рядом и только когда Кэтрин сама подошла к нему, он осторожно предложил ей локоть. Амелия заметила это и снова почувствовала внутри какое-то странное спокойствие. Этот человек действительно умел ждать.

— О чём задумалась? Джеймс незаметно подошёл к ней. Она перевела взгляд на молодожёнов.

— Мне кажется… Она улыбнулась.

— Он хороший человек.

— Я тоже так думаю.

— Надеюсь, со временем она станет счастливой. Джеймс посмотрел вслед удаляющемуся экипажу.

— Иногда счастье приходит не сразу. Иногда ему просто нужно время. Амелия тихо кивнула. Ей очень хотелось верить именно в это. Их собственный экипаж уже ждал у лестницы. Дворецкий помог Амелии подняться. Через несколько минут колёса мягко зашуршали по ночной дороге. Долгое время они ехали молча. За окнами проплывали залитые лунным светом поля, редкие деревушки уже спали, лишь в некоторых окнах ещё горели огоньки. Амелия сняла перчатки и устало откинулась на мягкую спинку сиденья.

— Устала? Тихо спросил Джеймс. Она улыбнулась.

— Очень. Он посмотрел на неё внимательно.

— Но это хорошая усталость.

— Да. Она немного помолчала.

— Сегодня был красивый день.

— Очень. Снова наступила тишина. Амелия осторожно положила голову ему на плечо. Это движение давно стало таким естественным, что никто из них уже не задумывался о нём. Джеймс лишь слегка повернул голову и коснулся губами её волос.

— Спасибо. Тихо сказал он. Она удивлённо подняла глаза.

— За что?

— За Кэтрин. Амелия непонимающе улыбнулась.

— Мне кажется, сегодня больше всех она нуждалась именно в тебе. Амелия ненадолго задумалась.

— Знаешь… Сегодня, когда она спросила меня о любви… Я вдруг поняла одну вещь.

— Какую? Она посмотрела в окно, луна отражалась в тёмной глади небольшого озера.

— Мы слишком часто думаем, что счастье — это какое-то огромное событие, будто однажды просыпаешься, и жизнь становится идеальной. Она перевела взгляд на Джеймса.

— А на самом деле оно складывается из сотен маленьких моментов.

— Кажется… Теперь это был самый красивый комплимент. Амелия рассмеялась.

— Я снова сказала это случайно.

— Именно поэтому я верю каждому слову. Она переплела свои пальцы с его, карета продолжала медленно катиться по пустынной дороге, впереди уже показались огни Рейвеншира. Амелия прикрыла глаза, на душе было спокойно. Она ещё не знала, что совсем скоро судьба приготовит для неё испытание, которое изменит всё, но именно поэтому эта ночь навсегда останется в её памяти.

Глава 6.

Осень пришла в Рейвеншир тихо. Сначала пожелтели листья у старой аллеи, ведущей к конюшням. Потом утренние туманы стали задерживаться над садом дольше обычного. А вскоре весь парк вокруг поместья окрасился в медные, золотые и тёмно-багряные оттенки. После шумного лета жизнь постепенно вошла в более спокойный ритм. Амелия всё чаще уезжала в академию ещё до завтрака и возвращалась затемно, с усталыми глазами, чернильными пятнами на пальцах и ворохом бумаг в руках. Новый учебный год начался беспокойно. В академию приняли больше учениц, чем планировали. Пришлось срочно перестраивать расписание, искать дополнительные комнаты для занятий, распределять стипендии и успокаивать родителей, которые всё ещё не понимали, зачем их дочерям изучать право, медицину или философию, но Амелия чувствовала себя живой. Впервые за долгое время — по-настоящему живой. Она почти смирилась с тем, что не сможет стать матерью, но боль постепенно стала тише. Она всё ещё жила внутри, но уже не разрывала её каждое утро. Теперь у Амелии снова было дело, за которое можно было держаться. Академия нуждалась в ней, девушки нуждались в ней и, возможно, если судьба не позволила ей подарить жизнь собственному ребёнку, она могла помочь другим девочкам получить будущее.

В тот день Амелия стояла в светлой аудитории второго этажа, наблюдая, как новая преподавательница, мисс Хелена Моррис, раскладывает на столе учебники. Мисс Моррис была женщиной чуть старше тридцати, с тёмными волосами, строгим взглядом и удивительно спокойной манерой говорить. Она происходила не из знатной семьи, но получила прекрасное образование благодаря отцу-врачу и собственной упрямой воле. Именно такие женщины были нужны академии.

— Простите, Ваша Светлость, — произнесла мисс Моррис, аккуратно расставляя книги. — Я всё ещё опасаюсь, что родители некоторых учениц сочтут мой курс слишком смелым. Амелия мягко улыбнулась.

— Они уже считают всю академию слишком смелой.

— Это должно меня успокоить?

— Немного. Мисс Моррис впервые за утро улыбнулась. За окнами шёл мелкий осенний дождь. Капли тихо стекали по стеклу, размывая вид на сад академии, где мокрые дорожки блестели, словно серебряные ленты.

— Девушки должны уметь не только красиво читать стихи, — сказала Амелия, подходя к столу. — Они должны понимать, как устроен мир.

— А если мир не хочет, чтобы они его понимали?

— Тогда ему придётся привыкнуть. Мисс Моррис посмотрела на неё с тихим уважением.

— Вы правда верите, что это возможно? Амелия задержала взгляд на раскрытых книгах. Ещё несколько лет назад она сама была всего лишь воспитанницей Эшборна, девочкой с разбитым прошлым, которой казалось, что её жизнь уже решена чужими руками. Теперь она стояла в собственной академии и рядом с ней работали женщины, которые тоже осмелились хотеть большего.

— Да, — тихо сказала она. — Верю.

Джеймс приехал за ней ближе к вечеру. Дождь к тому времени почти закончился, но небо всё ещё оставалось тяжёлым и серым. Экипаж ждал у центрального входа, а Джеймс стоял у лестницы в тёмном пальто, держа в руках перчатки. Амелия спустилась к нему с папкой документов.

— Только не говорите, что это всё вы собираетесь читать сегодня ночью, — произнёс он вместо приветствия.

— Не всё.

— Это должно меня успокоить?

— Немного. Он прищурился.

— Вы стали слишком часто пользоваться моими же выражениями.

— Я учусь у лучших. Джеймс помог ей сесть в экипаж, а сам устроился напротив. Карета тронулась, мягко покачиваясь на мокрой дороге. За окнами мелькали тёмные деревья, низкие облака и поля, уже потерявшие летнюю яркость. Амелия раскрыла папку прямо на коленях. Джеймс посмотрел на неё с тем выражением, которое обычно означало: он собирается спорить, но уже знает, что проиграет.

— Амелия.

— Что?

— Вы работали весь день.

— Академия сама себя не построит.

— Она уже построена.

— Тогда она сама себя не улучшит. Он откинулся на спинку сиденья и покачал головой.

— Иногда мне кажется, что я женился не на женщине, а на образовательной реформе. Амелия рассмеялась и этот смех прозвучал так легко, что Джеймс на мгновение замолчал. Он давно ждал его. Того самого настоящего смеха, который исчез после весенних врачей, чужих намёков и бесконечной боли.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд.

— Ничего.

— Вы снова слишком долго смотрите.

— Имею право. Я горжусь своей женой. Амелия отвела взгляд к окну, но улыбка всё равно осталась на губах.

— Даже когда она разоряет вас ради академии?

— Особенно тогда. Она тихо фыркнула и снова посмотрела в документы. В груди впервые за долгое время было спокойно.

За ужином в Рейвеншире говорили о политике. Это началось почти случайно — с газет, которые Томас принёс в столовую и разложил рядом с тарелкой, несмотря на недовольный взгляд Леди Элеанор.

— За ужином не читают газеты, — строго произнесла она.

— Тогда я буду не читать, а цитировать вслух.

— Томас. Вивиан лениво отпила вина.

— Оставьте его, мама. Если Томасу запретить говорить о политике, он начнёт говорить о лошадях, а это ещё хуже.

— Лошади хотя бы полезны, — парировал Томас.

— В отличие от тебя?

— Вивиан. Амелия улыбнулась, но улыбка быстро стала тише, когда разговор всё же перешёл к новостям. В газетах всё чаще писали о напряжении на границе, о передвижениях войск, о спорах в парламенте. Пока никто не произносил слово «война» слишком громко, но оно уже жило между строк. Томас говорил о военной службе с почти опасным блеском в глазах.

— Если всё действительно обострится, многие молодые люди пойдут добровольцами. Леди Элеанор медленно подняла на него взгляд.

— Ты говоришь так, будто это повод для гордости.

— А разве нет?

— Это повод для страха. Томас замолчал, но ненадолго.

— Я не могу всю жизнь сидеть в Рейвеншире и делать вид, что мир за его воротами меня не касается. Джеймс посмотрел на брата внимательно.

— Служба — это не способ доказать, что ты стал взрослым.

— Я это понимаю.

— Не уверен. Томас сжал челюсть, но спорить не стал. Амелия вдруг почувствовала усталость. Резкую. Почти тяжёлую. Ей стало трудно сидеть ровно. Голоса за столом словно начали звучать чуть дальше, чем прежде. Слуга поставил перед ней блюдо с запечённым мясом и в ту же секунду Амелия почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Запах розмарина, жира и горячего соуса вдруг стал невыносимым. Она едва заметно побледнела. Джеймс сразу повернулся к ней.

— Амелия?

— Всё в порядке. Она осторожно отодвинула тарелку.

— Просто не голодна. Вивиан посмотрела на неё с подозрением.

— Ты не голодна за ужином? Это звучит тревожно.

— Я немного устала.

— Ты всегда немного устала, — мягко заметила Леди Элеанор. Амелия попыталась улыбнуться.

— Новый учебный год. Объяснение прозвучало достаточно убедительно. Во всяком случае, никто не стал задавать вопросов, но Джеймс ещё долго смотрел на неё. После ужина они перешли в гостиную. Камин уже горел, отбрасывая тёплые отблески на стены. За окнами стемнело, дождь снова начал тихо стучать по стеклу. Томас и Вивиан продолжили спорить о военной академии. Леди Элеанор вышивала у камина. Джеймс читал письмо, но постоянно поднимал взгляд на Амелию, а она сидела в кресле с раскрытой книгой и чувствовала, как веки становятся всё тяжелее. Сначала она боролась со сном. Потом перестала. Тёплый свет камина, шум дождя, голоса семьи — всё это слилось в одно мягкое, далёкое звучание. Книга медленно опустилась ей на колени. Через несколько минут Амелия уснула. Джеймс заметил это первым. Он отложил письмо и тихо подошёл к ней.

— Она совсем себя загоняет, — негромко сказала Леди Элеанор. Джеймс ничего не ответил. Только осторожно снял книгу с её коленей и укрыл Амелию пледом. В свете камина её лицо выглядело очень молодым. Почти девичьим и таким усталым, что у него болезненно сжалось сердце.

— Я поговорю с ней, — тихо произнёс он. Леди Элеанор посмотрела на сына с мягкой тревогой.

— Иногда женщины работают не потому, что не знают меры, Джеймс. Он поднял взгляд.

— А почему? Она немного помолчала.

— Потому что иначе им пришлось бы остаться наедине с тем, о чём они не хотят думать. Джеймс снова посмотрел на Амелию и понял, что мать права. За окнами шумел дождь. В Рейвеншире было тепло, спокойно и безопасно, но где-то далеко, за пределами этого дома, мир становился всё тревожнее, а внутри их собственной жизни, незаметно для всех, уже начинало происходить то, что вскоре изменит всё.

С каждым днем осень всё глубже входила в жизнь Рейвеншира. Утренние туманы теперь подолгу лежали над дорогами, деревья почти полностью потеряли листву, а ветер стал холоднее и резче. По вечерам в поместье всё чаще разжигали камины, а в академии ученицы начали приходить на занятия в тёплых накидках и шерстяных перчатках. Амелия снова уезжала в академию с самого утра. Иногда Джеймсу казалось, что она намеренно не позволяет себе останавливаться. Слишком мало времени оставаться наедине с собственными мыслями, но он не мешал ей. Потому что видел: работа действительно возвращает ей жизнь. В то утро академия встретила Амелию привычным шумом. В коридорах звучали голоса учениц, кто-то спешил на занятия с книгами в руках, преподаватели обсуждали расписания, а возле главной лестницы две младшие ученицы спорили о поэзии так оживлённо, будто решали государственный вопрос и именно это Амелия любила больше всего. Она остановилась возле кабинета администрации, просматривая список новых заявлений.

— Ваша Светлость? Амелия подняла голову. Перед ней стояла мисс Моррис с папкой документов.

— Родители мисс Элтон уже ожидают вас в малой гостиной. Амелия тихо выдохнула.

— Спасибо. И давайте сегодня попробуем никого не шокировать философией. Мисс Моррис слабо улыбнулась.

— Я не обещаю.

Родители учениц всегда были самой сложной частью её работы. Особенно матери. Некоторые приходили в академию уже заранее настроенными против неё и её реформ. Другие боялись, что образование «испортит» дочерей. Третьи, наоборот, смотрели на Амелию почти с надеждой — будто она могла подарить их детям совсем другую жизнь. Сегодняшняя беседа длилась почти час. Супруги Элтон спорили между собой прямо при Амелии: отец хотел, чтобы дочь изучала бухгалтерию и языки, мать настаивала на «приличном воспитании», а сама юная мисс Элтон сидела тихо и испуганно, сжимая руки на коленях. Амелия заметила это сразу и именно ради таких девушек она когда-то начала всё это.

— А чего хотите вы сами, мисс Элтон? — мягко спросила она. Девушка растерянно подняла глаза. Будто никто прежде даже не задавал ей подобного вопроса.

— Я… я люблю литературу, Ваша Светлость. Её мать тихо вздохнула.

— Литература не поможет женщине устроить жизнь. Амелия спокойно выдержала её взгляд.

— Иногда помогает больше, чем удачный брак. В комнате повисла тишина, а потом мисс Элтон впервые за разговор улыбнулась. Совсем немного, но искренне.

После обеда Амелия отправилась в архив академии. Там её уже ждали документы по двум новым ученицам-сиротам. Сёстры Хейз. Одна — двенадцати лет. Вторая — четырнадцати. Их родители умерли от болезни прошлой зимой, а дальние родственники отказались брать девочек к себе. Амелия долго читала бумаги молча. Слишком многое в этой истории отзывалось внутри неё болезненно знакомо. Она слишком хорошо помнила, каково это.

— Я беру их под финансовую опеку академии, — тихо сказала она. Мисс Моррис удивлённо подняла взгляд.

— Обеих?

— Да.

— Это значительные расходы. Амелия закрыла папку.

— Тогда сократим расходы на новые гардины в западном крыле. Мисс Моррис улыбнулась почти с восхищением.

— Вы действительно не умеете быть равнодушной, Ваша Светлость. Амелия хотела ответить что-то лёгкое, но внезапно перед глазами всё поплыло. Она замерла. Пол словно качнулся под ногами.

— Ваша Светлость? Шум в голове стал слишком громким. Амелия машинально схватилась за край стола.

— Всё… в порядке… Но в ту же секунду к горлу подступила тошнота. Настолько сильная, что ей пришлось отвернуться. Мисс Моррис мгновенно побледнела.

— Немедленно позовите врача! — приказала она кому-то за дверью.

— Не нужно…

— Нужно. Амелия медленно опустилась в кресло. Сердце билось слишком быстро. Виски пульсировали. Перед глазами всё ещё стояла мутная дымка. Ей вдруг стало страшно.

Врач приехал быстро. Невысокий пожилой мужчина долго расспрашивал её об усталости, головокружении и питании, а затем устало снял очки.

— Вы слишком много работаете, Ваша Светлость. Амелия чуть не рассмеялась. Это ей говорили все.

— Вам нужно больше отдыхать, меньше нервничать и проводить меньше времени за бумагами.

— Это невозможно.

— Тогда ваш организм продолжит протестовать. Он дал ей несколько настоек, посоветовал спокойствие и свежий воздух. Когда Джеймс приехал за ней, на улице уже начинало темнеть. Он вошёл в кабинет быстро и сразу направился к Амелии.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — устало сказала она. — Я просто переутомилась. Джеймс посмотрел на врача. Тот спокойно кивнул.

— Герцогине необходим отдых.

— Я говорил ей это месяцами, — сухо произнёс Джеймс. Амелия тихо фыркнула.

— Вот видите? Даже врачи на моей стороне, — заметил он.

— Это заговор. Впервые за день он всё-таки улыбнулся, но тревога из его взгляда не исчезла.

Обратно они ехали молча. Дождь тихо стучал по крыше экипажа, а за окнами медленно проплывали тёмные поля и редкие огни деревень. Амелия устало прислонилась головой к стенке кареты.

— Ты слишком много работаешь, — наконец тихо сказал Джеймс.

— И ты тоже.

— Я хотя бы не падаю в обморок в академии.

— Это было не настолько драматично.

— Мисс Моррис прислала мне записку с фразой «герцогине стало плохо». Как, по-вашему, я должен был это воспринять? Амелия виновато улыбнулась. Джеймс осторожно взял её за руку.