Герцогиня

— Вы имеете право хотеть большего, — тихо сказала она. И в этот момент Розмари неожиданно подошла к ней и крепко взяла за руку.

— Я тобой горжусь, Амелия Грейсон. Это прозвучало без насмешки.

Лили тут же обняла Амелию с другой стороны.

— Я тоже. Кэтрин улыбнулась чуть смущённо, но в глазах её уже стояли слёзы.

— Боюсь, если вы сейчас начнёте плакать, я тоже начну, — пробормотала она.

— Тогда мы все будем выглядеть ужасно, — заявила Розмари. Амелия рассмеялась сквозь неожиданно подступившие эмоции. Именно в этот момент она вдруг особенно остро поняла: они действительно выросли. Больше не испуганные воспитанницы Эшборна, но всё ещё рядом друг с другом. За окнами медленно начинал опускаться вечер. Солнце становилось мягче, золотя стены академии и длинные коридоры. Внизу слуги уже зажигали первые фонари вдоль дорожек, а в саду вечерний ветер шевелил молодые клёны. Лили первой вздохнула.

— Нам, наверное, пора возвращаться.

— К сожалению, — театрально добавила Розмари. — Иначе общество окончательно решит, что мы сбежали в революционную коммуну образованных женщин.

— Разве это не так? — невинно спросила Амелия.

— Боже, Джеймс на тебя плохо влияет. Они медленно спустились по главной лестнице. В холле уже становилось тише. Большинство учениц разошлись по комнатам или вечерним занятиям, и академия постепенно погружалась в мягкое вечернее спокойствие. У дверей подруги ещё раз обернулись и Амелия вдруг увидела это в их глазах. Надежду, потому что теперь каждая из них понимала: жизнь может быть больше, чем их когда-то учили.

Глава 3.

К вечеру академия постепенно затихала. Шум голосов становился тише, коридоры пустели, а золотистый свет заходящего солнца медленно скользил по светлым стенам и деревянным перилам лестниц. Амелия стояла у окна второго этажа, провожая взглядом экипаж подруг. Лили ещё долго махала рукой из окна кареты. Розмари что-то эмоционально рассказывала кучеру. Кэтрин, как всегда, сидела ровно и сдержанно, хотя Амелия успела заметить её улыбку и почему-то после их отъезда академия сразу стала тише. Она медленно выдохнула и уже собиралась спуститься вниз, когда позади раздался незнакомый голос:

— Ваша Светлость. Амелия обернулась. У лестницы стояла высокая женщина лет сорока пяти в тёмно-зелёном платье с идеально прямой осанкой и холодным внимательным взглядом. Рядом с ней неловко замерла девушка-ученица — вероятно, дочь. Женщина выглядела именно так, как и должны выглядеть люди, привыкшие осуждать других с безупречной вежливостью.

— Леди Мортимер, — тихо подсказала одна из преподавательниц, проходя мимо. Амелия вежливо кивнула.

— Рада знакомству.

— Взаимно, Ваша Светлость. Но тон её говорил обратное. Амелия сразу это почувствовала. Леди Мортимер медленно оглядела коридор: большие окна, девушек с книгами, расписания занятий, открытые двери аудиторий. И в её взгляде промелькнуло что-то похожее на плохо скрываемое неодобрение.

— Признаться, ваша академия производит… необычное впечатление.

— Надеюсь, хорошее. Женщина едва заметно улыбнулась.

— Это зависит от того, что считать хорошим. Повисла короткая тишина. Дочь леди Мортимер заметно нервничала. Амелия спокойно сложила руки перед собой.

— Вас что-то беспокоит?

— Меня беспокоит многое, Ваша Светлость. И вот теперь голос её стал холоднее.

— Например, то, что моя дочь вчера пришла домой и заявила, что женщины имеют право самостоятельно распоряжаться собственными деньгами. Амелия моргнула.

— Что ж… это действительно так. Леди Мортимер посмотрела на неё почти с сожалением.

— Видите ли, в этом и заключается проблема. Мимо них прошли несколько учениц, тихо обсуждая лекцию по литературе. Женщина проводила их взглядом.

— Раньше академии воспитывали достойных жён.

— А теперь?

— А теперь, судя по всему, девушек учат спорить с обществом. Амелия почувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение, но внешне её лицо осталось спокойным.

— Мы учим их думать.

— Иногда это одно и то же.

— Не думаю. Леди Мортимер слегка приподняла подбородок.

— Моя дочь приехала сюда, чтобы стать благородной женщиной. А не изучать философию, политику и… — она бросила взгляд на расписание, — основы права.

— Благородная женщина тоже имеет право быть образованной.

— Для чего? Вопрос прозвучал резко.

— Для семьи? Для детей? Для мужа? Женщина не обязана жить так, словно ей необходимо соперничать с мужчинами. Амелия медленно вдохнула. За окнами вечерний ветер шевелил деревья, а где-то внизу ещё слышались голоса учениц. Она вдруг очень ясно вспомнила Эшборн. Постоянное чувство, будто твою жизнь уже расписали за тебя.

— Мы никого не заставляем отказываться от семьи, — спокойно сказала Амелия. — Но женщина должна иметь выбор.

— Выбор? — тихо повторила леди Мортимер. — Вы действительно считаете, что подобные идеи делают женщин счастливее?

— Да. Женщина посмотрела на неё долгим взглядом.

— Вы очень молоды, Ваша Светлость. Эти слова почему-то задели сильнее, чем должны были.

— Возможно.

— И именно поэтому вы пока не понимаете, насколько опасны подобные реформы. Её дочь заметно побледнела.

— Мама…

— Нет, Кларисса. Ты должна это слышать. Леди Мортимер снова перевела взгляд на Амелию.

— Общество держится на порядке. На традициях. На ролях, которые существуют веками.

— Иногда традиции тоже бывают несправедливы.

— А иногда молодые женщины просто слишком увлекаются красивыми идеями. Тишина между ними стала ощутимо холоднее. Амелия почувствовала странную усталость. Потому что внезапно поняла: это только начало. Таких людей будет много.

— Надеюсь, — тихо произнесла леди Мортимер, — вы хотя бы понимаете, что общество никогда не примет всё это так легко. Амелия медленно посмотрела вокруг: на светлые коридоры, на книги, на девушек, на академию, которую они строили почти по кирпичу. А затем спокойно ответила:

— Когда-то общество не принимало и мысль о том, что женщины вообще заслуживают образования. Леди Мортимер поджала губы. Разговор был окончен. Она коротко кивнула и направилась к лестнице, увлекая за собой дочь. Амелия осталась стоять одна посреди коридора и только сейчас почувствовала, как сильно сжались её плечи.

Обратно в Рейвеншир она ехала уже в темноте. Экипаж мягко покачивался на неровной дороге, за окнами мелькали редкие огни деревень, а небо медленно затягивали тяжёлые вечерние облака. Амелия сидела, глядя в окно и почти не замечая дороги. Слова леди Мортимер всё ещё звучали в голове: «Общество держится на порядке. Вы слишком молоды. Опасные реформы». Она устало прикрыла глаза. Почему-то именно сегодня всё это задело сильнее обычного. Возможно потому, что где-то глубоко внутри неё всё ещё жила та самая испуганная девушка из Эшборна. Девушка, которую годами учили: не спорить, не выделяться, не хотеть слишком многого, а теперь она сама пыталась изменить правила и это пугало даже её саму. Когда экипаж наконец остановился у Рейвеншира, в окнах уже почти не горел свет. Дом спал. Амелия быстро поднялась по лестнице, надеясь, что Джеймс ещё не лёг, но спальня оказалась пустой. На письменном столе лежали бумаги и несколько раскрытых книг — значит, он снова задержался в кабинете или в академии. Она медленно сняла перчатки. Комната погрузилась в тихое вечернее спокойствие, но внутри неё самой спокойствия не было. Амелия подошла к окну. Рейвеншир тонул в темноте. Только где-то далеко у конюшен мерцал фонарь. Она вдруг почувствовала себя очень уставшей. Слишком молодой для всей этой ответственности. Слишком живой для мира, который так отчаянно сопротивлялся переменам и всё же отступать она не собиралась. Даже если это означало постепенно наживать себе врагов. Амелия медленно легла в постель, укрываясь одеялом. Место рядом всё ещё оставалось пустым и впервые за долгое время тишина спальни показалась ей не уютной, а тревожной.

Утро в Рейвеншире наступило раньше, чем Амелии хотелось. Она проснулась ещё до того, как солнце окончательно поднялось над садом. Несколько секунд неподвижно лежала, глядя в высокий потолок спальни. Вчерашний разговор с леди Мортимер всё ещё звучал где-то на краю сознания. Казалось, ночью слова незнакомки только крепче укоренились в памяти. «Вы слишком молоды… Опасные реформы…» Амелия медленно закрыла глаза. Ей вдруг впервые за долгое время захотелось никуда не идти, не спорить, не убеждать, не доказывать никому, что женщины имеют право учиться, работать и выбирать собственную судьбу. Просто остаться дома, хотя бы на один день, но уже через несколько секунд где-то далеко в коридоре хлопнула дверь, раздались быстрые шаги слуг, а снизу донёсся голос дворецкого, отдававшего распоряжения. Дом просыпался и вместе с ним просыпались многочисленные обязанности, которые невозможно было отложить. Сегодня вечером должен был состояться большой бал, об этом напоминало буквально всё, весь дом жил предстоящим вечером и только Амелия чувствовала себя так, словно этот праздник происходил где-то очень далеко от неё. Она медленно поднялась с постели, накинула лёгкий домашний халат и подошла к окну. Рейвеншир заливал мягкий утренний свет, такой же спокойный и красивый, каким он был всегда, но внутри неё самой покоя не было. Ей совершенно не хотелось ехать на бал, не хотелось снова слышать светские разговоры, улыбаться людям, которые будут обсуждать не идеи, а титулы, платья и чужие судьбы. После вчерашнего дня это казалось особенно бессмысленным. Она тихо вздохнула.

— Ещё немного… Почти прошептала сама себе.

— Хотя бы до вечера. Через несколько минут, уже одевшись в простое светлое платье, Амелия незаметно вышла из спальни. Вместо того чтобы спуститься в гостиную, где уже начинались приготовления к празднику, она свернула в длинный западный коридор. Туда, где находился её кабинет.

Она знала: если сейчас откроет папки с чертежами академии, письмами попечителей и финансовыми отчётами, то хотя бы на несколько часов сможет забыть обо всём остальном. Работа всегда помогала ей привести мысли в порядок и именно этого ей сейчас не хватало больше всего. Закрыв за собой дверь кабинета, Амелия наконец позволила дому жить собственной жизнью. А себе — хотя бы ненадолго спрятаться от неё.

К вечеру Рейвеншир наполнился привычной предбалльной суетой. По коридорам быстро передвигались слуги, где-то внизу хлопали дверцы экипажей, а в спальне Амелии уже почти полчаса шла борьба между ней, горничной и слишком сложной причёской.

— Если я умру от количества шпилек в голове, виноваты будете вы, — пробормотала Амелия, глядя на своё отражение.

— Ваша Светлость преувеличивает.

— Ваша Светлость чувствует себя оружейной стойкой. Горничная тихо рассмеялась. Платье для бала Амелия выбрала ещё утром. Глубокого винного оттенка, с мягким атласным блеском и длинными струящимися рукавами. Ткань красиво подчёркивала тонкую талию и мягко переливалась при каждом движении, будто живая. На шее — тонкая цепочка с небольшим рубином. В ушах — серьги, подаренные Леди Элеанор в первый год брака. Ничего чрезмерного. Амелия терпеть не могла выглядеть как рождественская ёлка, несмотря на все старания общества убедить её в обратном. Когда она наконец поднялась из-за туалетного столика, в дверь тихо постучали.

— Войдите. Джеймс появился на пороге уже полностью готовым к вечеру и Амелия на секунду замолчала. Потому что, как бы она ни привыкла к нему за эти годы, некоторые вещи всё ещё действовали на неё слишком сильно. Тёмный фрак сидел безупречно, подчёркивая широкие плечи и привычную спокойную уверенность. Свет от камина мягко ложился на его лицо, делая взгляд ещё глубже. Он тоже остановился, глядя на неё. Очень внимательно.

— Ну? — спросила Амелия, пытаясь скрыть смущение.

— Мне начинает казаться, что вы специально хотите довести половину мужчин на балах до отчаяния. Она тихо рассмеялась.

— Разве это не ваша работа?

— Моя работа — делать вид, что я совершенно спокоен.

— И как успехи?

— Катастрофические. Амелия улыбнулась шире. Джеймс подошёл ближе и осторожно поправил выбившуюся прядь её волос. Этот жест был таким привычным и всё же сердце Амелии по-прежнему предательски замирало.

— Вы нервничаете? — тихо спросил он. Она вздохнула.

— Немного.

— Из-за бала?

— Из-за людей. Он понимающе улыбнулся. Потому что они оба знали: светское общество умеет быть утомительным. Особенно для женщины, которая посмела начать менять правила.

— Тогда у меня есть предложение, — спокойно произнёс Джеймс.

— Какое?

— Мы переживаем этот вечер, танцуем один танец, улыбаемся нужным людям, а потом сбегаем домой. Амелия тихо рассмеялась.

— Это звучит очень недостойно герцога.

— За три года брака вы дурно на меня влияете.

— Наконец-то. Он наклонился чуть ближе и коротко поцеловал её. Так, словно они были одни во всём мире, а затем тихо произнёс:

— Вы прекрасны, Амелия. И почему-то именно это всегда звучало у него так, будто он говорил не о платье.

Поместье Уинтерхоллов сияло огнями. Огромный особняк был освещён сотнями фонарей и свечей, музыка доносилась ещё с подъездной аллеи, а перед главным входом выстроилась целая линия экипажей. Слуги помогали дамам выходить из карет, шуршали дорогие ткани платьев, поблёскивали драгоценности. Бал уже был в самом разгаре. Когда Амелия вошла в главный зал под руку с Джеймсом, на них сразу обратили внимание. Она почувствовала это мгновенно. Герцог и герцогиня Блэквуд всегда привлекали слишком много внимания. Зал Уинтерхоллов выглядел роскошно до почти болезненной вычурности. Огромные люстры сверкали под потолком, стены были украшены позолотой и тяжёлыми бордовыми драпировками, а воздух оказался настолько душным от количества людей, духов и свечей, что Амелии почти сразу захотелось открыть окно. Музыка оркестра разливалась по залу, смешиваясь с шумом голосов и смехом.

— Если здесь станет ещё хоть немного жарче, кто-нибудь обязательно упадёт в обморок, — тихо пробормотала Амелия.

— Обычно это происходит ближе к десерту. Она едва удержалась от смеха. Именно в этот момент заиграл вальс. Джеймс сразу посмотрел на неё.

— Потанцуете со мной, Ваша Светлость?

— Только если вы не собираетесь снова обсуждать политику прямо во время танца.

— Я обещаю страдать молча. Амелия вложила ладонь в его руку и спустя несколько секунд они уже двигались среди других пар. Несмотря на шумный зал, рядом с Джеймсом ей всегда становилось удивительно спокойно. Он танцевал так же, как говорил: уверенно, сдержанно, бережно. И когда его ладонь мягко легла ей на талию, Амелия вдруг снова почувствовала себя той самой девушкой из Эшборна, которая когда-то боялась даже смотреть на него слишком долго.

— Вы снова задумались, — тихо заметил Джеймс.

— Просто вспоминаю.

— Что именно? Она слегка улыбнулась.

— Как сильно я вас боялась. В уголках его губ появилась мягкая улыбка.

— А теперь? Амелия подняла взгляд.

— Теперь я вас люблю. На короткое мгновение выражение его лица стало почти беззащитным. Будто даже спустя три года подобные слова всё ещё действовали на него слишком сильно. Когда танец закончился, их почти сразу окружили знакомые. Мужчины увели Джеймса обсуждать какие-то дела и новости парламента, а Амелия осталась среди группы светских дам возле длинных окон зала. Разговор сначала был совершенно безобидным. Одна из женщин рассказывала о поездке в столицу. Другая — о новом украшении маркизы. Третья обсуждала семью, не приехавшую на бал.

— Говорят, муж леди Розенталь снова проиграл половину состояния.

— Боже, какой позор.

— А её старшая дочь якобы собирается сбежать с офицером.

— Нет, правда? Женщины тихо засмеялись. Амелия молча слушала, держа в руках бокал шампанского. Почему-то подобные разговоры всегда оставляли после себя неприятный осадок. Слишком много удовольствия от чужих проблем.

— Впрочем, — неожиданно произнесла одна из дам, переводя взгляд на Амелию, — у вас, Ваша Светлость, жизнь куда интереснее наших скучных разговоров. Амелия вежливо улыбнулась.

— Боюсь, моя жизнь гораздо скучнее, чем вам кажется.

— О, не думаю.

— Ваша академия сейчас обсуждается буквально везде. Тон был по-прежнему мягким, но Амелия уже слишком хорошо научилась слышать скрытые оттенки.

— Особенно после того, как туда начали принимать девушек из обычных семей, — добавила другая женщина.

— Это ведь правда?

— Да, — спокойно ответила Амелия. Повисла короткая пауза.

— Очень… смело с вашей стороны.

— Некоторые семьи теперь даже боятся отправлять туда дочерей, — заметила леди Харрингтон. — Людям трудно привыкать к подобным переменам.

— Представьте только: дочери аристократов учатся рядом с детьми торговцев.

— Мир определённо меняется. Амелия чувствовала, как внутри снова начинает медленно расти напряжение, но внешне её лицо оставалось совершенно спокойным.

— Я считаю, образование должно быть доступно всем девушкам.

— Конечно, дорогая, — мягко произнесла пожилая леди Аштон. — Просто со временем ваши взгляды наверняка станут… более семейными. Что-то неприятно кольнуло внутри.

— Простите? Женщина улыбнулась почти снисходительно.

— Ну, когда у вас появятся дети, вам станет не до академий. Несколько дам понимающе улыбнулись.

— Да, материнство быстро меняет приоритеты.

— Особенно первый ребёнок.

— И потом, — добавила одна из женщин, — вам уже давно пора подарить Рейвенширу наследника. Амелия почувствовала, как пальцы сильнее сжались вокруг бокала. Она могла ответить, но вместо этого только спокойно улыбнулась.

— Благодарю за заботу. Именно эта сдержанность почему-то смутила женщин сильнее возможного конфликта. Амелия мягко кивнула и отошла прежде, чем разговор успел продолжиться. Музыка в зале вдруг начала казаться слишком громкой. Воздух — слишком душным. Она быстро направилась к выходу из зала и почти сразу заметила Джеймса у дверей библиотеки. Он сразу понял: что-то случилось.

— Амелия? Она подошла ближе.

— Поедем домой. Ни одного лишнего вопроса. Только короткий внимательный взгляд. И через несколько минут они уже покидали Уинтерхолл. В экипаже было тихо. За окнами медленно тянулась тёмная дорога, а внутри кареты мягко покачивался свет небольшого фонаря. Амелия долго молчала, а потом всё-таки тихо произнесла:

— Они считают, что я занимаюсь академией только потому, что мне нечем заполнить жизнь. Джеймс медленно повернул голову к ней. Она рассказывала спокойно. О разговорах. О намёках. О наследнике. О том, как женщины смотрели на неё. И чем дольше она говорила, тем мрачнее становился его взгляд, когда Амелия наконец замолчала, Джеймс осторожно взял её за руку.

— Послушайте меня внимательно. Она подняла глаза.

— Я люблю вас.

— И я горжусь вами больше, чем любыми титулами, академиями или мнением этих людей. У Амелии защипало глаза.

— Но если они правы—

— Они не правы. Он произнёс это сразу. Без малейших сомнений.

— Вы делаете то, чего никто до вас не осмеливался делать. Конечно, это вызывает сопротивление. Она устало прислонилась головой к его плечу и впервые за весь вечер снова почувствовала себя в безопасности. Некоторое время они ехали молча, а затем Джеймс тихо произнёс:

— Завтра утром вам нужно к врачу. Амелия едва заметно напряглась.

— Я помню.

— Я должен уехать в соседнее поместье ещё до рассвета. В его голосе сразу появилась вина.

— Джеймс…

— Я не хочу оставлять вас одну в такой день. Она мягко переплела свои пальцы с его.

— Всё будет хорошо. Но он всё равно выглядел обеспокоенным.

— Я очень надеюсь на это, Амелия. Экипаж медленно двигался сквозь ночную тишину. И впервые за долгое время Амелия почувствовала страх настолько отчётливо, но уже поселившийся где-то глубоко внутри неё.

Глава 4.

Амелия проснулась ещё до рассвета. Комната была погружена в мягкий серо-голубой полумрак раннего утра. За окнами едва начинал светлеть сад Рейвеншира, а где-то далеко внизу уже слышались приглушённые шаги слуг, разводивших огонь в каминах. Она медленно повернула голову. Половина кровати рядом уже остыла. Джеймс уехал. На мгновение сердце неприятно сжалось от одиночества, но почти сразу её взгляд заметил сложенный лист бумаги на прикроватном столике. Амелия осторожно взяла записку. Почерк Джеймса она узнала бы среди сотни других. «Мне жаль, что я не могу быть рядом сегодня. Постарайтесь не бояться заранее. И помните: я люблю вас. Всегда. — Дж.» Она перечитала строчки дважды. Потом ещё раз и только после этого прижала записку к груди, закрывая глаза. Иногда нескольких слов от него хватало, чтобы внутри становилось чуть легче, но не сегодня. Сегодня страх всё равно никуда не исчез. Он сидел где-то глубоко внутри с самого вечера. Амелия медленно поднялась с постели и подошла к окну. Рейвеншир ещё спал. Сад был покрыт тонкой утренней дымкой, мокрая трава серебрилась после ночной росы, а старые деревья едва заметно качались под прохладным ветром. Обычно такие утра успокаивали её, но сейчас внутри было слишком шумно от собственных мыслей. Через час горничная помогала ей собираться. Амелия почти не слышала, что та говорит. Кажется, речь шла о погоде. О новом платье Вивиан. О письме от поставщиков тканей, но слова проходили мимо. Она сидела перед зеркалом, механически позволяя расчёсывать волосы, застёгивать пуговицы платья, поправлять воротник. Сегодня Амелия выбрала очень простое платье — светло-серое, почти без украшений. Волосы тоже собрала максимально скромно. Сил притворяться спокойной у неё не было.

— Ваша Светлость, экипаж готов, — тихо произнесла горничная. Амелия кивнула и только встав с кресла, поняла, насколько холодными стали её пальцы.

Город встретил её привычным утренним шумом. Колёса экипажа стучали по мостовой, за окнами мелькали магазины, прохожие, конные экипажи, женщины с корзинами, мальчишки-разносчики газет. Мир жил своей обычной жизнью и от этого почему-то становилось ещё страшнее. Приём врача находился в частной городской лечебнице — большом светлом здании на тихой улице недалеко от центра. Амелия наблюдалась здесь уже несколько месяцев. Осмотры. Исследования. Настои. Бесконечные вопросы. Каждый раз она надеялась услышать: «Ничего серьёзного.» Каждый раз врач просил подождать ещё немного. Сегодня был последний приём. Она поняла это сразу по выражению лица доктора Уитмора. Пожилой мужчина поднялся ей навстречу слишком медленно. Слишком осторожно, и сердце Амелии ухнуло куда-то вниз ещё до того, как он заговорил.

— Ваша Светлость… прошу, присядьте. Она села. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать их вместе. За окнами кабинета шумел ветер. Где-то в коридоре послышались шаги. Доктор долго перебирал бумаги перед собой. Слишком долго.

— Мы получили результаты последних исследований. Амелия смотрела на него, почти перестав дышать.

— И? Он поднял взгляд. В его глазах уже была жалость и именно это уничтожило её раньше самих слов.

— Мне очень жаль, Ваша Светлость. Дальше мир словно начал звучать приглушённо. Будто через воду.

— Ваш организм… — голос врача становился далёким, — вероятность беременности крайне мала… Амелия почувствовала, как немеют руки. Потом ноги. В ушах появился тонкий звенящий шум. Она всё ещё смотрела на доктора, но уже почти не понимала слов.

— …иногда подобные случаи бывают связаны со стрессом…

— …можно попробовать сменить климат…

— …отдых у моря…

— …существуют семьи, берущие детей из сиротских приютов… Сиротских приютов. Почему-то именно эти слова ударили сильнее остальных. Амелия медленно моргнула и внезапно увидела перед собой не кабинет врача. Эшборн. Себя. Совсем юную. Одинокую. Сироту без семьи. Её сердце болезненно сжалось.

— Ваша Светлость? Доктор говорил что-то ещё, но она уже почти не слышала. В голове билась только одна мысль: Я не смогу подарить Джеймсу ребёнка. Она не помнила, как вышла из кабинета. Не помнила лестницу лечебницы. Не помнила, как садилась в экипаж. Только ощущение странной пустоты внутри. Будто из неё разом вытащили что-то жизненно важное. Дорога обратно в Рейвеншир показалась бесконечной. Амелия сидела неподвижно, глядя в окно невидящим взглядом. Всё стало каким-то далёким. Она пыталась думать о Джеймсе. О том, что он скажет. Как посмотрит на неё. Разочаруется ли. Нет, Джеймс не такой, но страх всё равно медленно душил её изнутри, потому что теперь она чувствовала себя сломанной. Неправильной. Недостаточной. Когда экипаж остановился у Рейвеншира, Амелия почти сразу вышла, не дожидаясь помощи слуг. Дом встретил её привычной тишиной, но сегодня эта тишина казалась почти чужой.

— Ваша Светлость? — обеспокоенно позвала гувернантка, заметив её лицо. — Вам нехорошо? Амелия быстро покачала головой.

— Я хочу побыть одна. Она поднялась по лестнице так быстро, как только смогла. Спальня встретила её полумраком и запахом лаванды. И стоило двери закрыться за спиной, как всё внутри наконец рухнуло. Амелия медленно сползла вниз по стене прямо на пол. Первый всхлип вырвался неожиданно резко. Потом второй. А затем слёзы уже невозможно было остановить. Она плакала так, словно внутри разрывалось что-то живое. Закрывая лицо руками. Пытаясь дышать. Пытаясь хоть как-то собрать себя обратно, но боль была слишком большой. Слишком страшной. Стук в дверь раздался через какое-то время.