Живые картинки

Выбросить дочь хотела не лук, а саму сковороду, чугунную, тяжёлую, чёрную от нагара, с ручкой, обмотанной тряпкой, на которой, по материнскому счёту, ещё лежала отцовская ладонь. И вынесла однажды — на площадку, к помойному ведру, и поставила рядом, и вернулась в комнату, и села.

Мать вышла через минуту, подняла сковороду, обтёрла подолом и внесла обратно. Ни слова не было сказано ни тогда, ни после.

Однажды Гитл пришла раньше обычного — на фабрике отпустили в три, заказов мало — и застала мать не у плиты, а у окна. Кациха смотрела в шахту, вниз, в темноту между этажами, а в темноте ничего, и «ничего» — это то, что остаётся, пока лук ещё не жарится и имя ещё не произнесено, и в этот промежуток она была не вдова и не жена, а просто усталая женщина, и усталость видна была по спине: плечи опущены, голова наклонена, затылок серый, с редкими волосами.

Гитл вошла, мать обернулась, и на лице не было никакого выражения, только глаза мокрые, и не от слёз, а от сквозняка, который шёл снизу вверх и вышибал слезу.

— Лук кончился.

Не «Кац умер». Не «мне одиноко». Три слова про лук означали всё это разом, и Гитл поняла, и молча вышла, и через двадцать минут вернулась с луковицей, крупной, жёлтой, в сухой шелухе, и положила на стол, и ничего не сказала, и мать ничего не сказала, и лежала та луковица между ними, как лежит договор между сторонами, которые не подписывают, но соблюдают.

Вечером на сковороде шипело, имя прозвучало, и дом дышал.

* * *

В декабре Розенблат заболел, и не тяжело — кашель, тот зимний, который в доме на Орчард подхватывали по очереди, от этажа к этажу, как подхватывали запахи и голоса: от Кацихи к Гринбергам, от Гринбергов к синьоре, от синьоры ко мне. Меня, впрочем, не брало, и это приходилось объяснять, а объяснить нечем, и я говорила «крепкий чеснок», и мне верили, и вера в чеснок в этом доме была сильнее веры в Бога, хотя Розенблат бы с таким не согласился.

Пролежал он три дня. На четвёртый я поднялась к нему с кастрюлей. Дверь была открыта, у нас не запирали, как не запирали в местечке. Комната маленькая, с одним окном в шахту, и в окне стена противоположного дома, кирпичная, бурая, с пятном сырости, похожим на карту страны, которой нет.

Лежал он под тонким серым одеялом с заплатой на углу, и заплата была другого серого, светлее. На тумбочке стакан с водой, мутной, третьего дня, и корка хлеба, надкушенная, засохшая.

— Розенблат, — сказала я.