Казнённая злодейка. Невеста Верховного инквизитора

— Его величество едва не отравили на твоих глазах, а в архиве нашли знак твоего дома. Даже ты понимаешь, почему должна пройти дознание.

— Я уже прохожу.

— Покушение на корону не ваше дело, — сказал Лоран.

— Если в нём меняли память — моё, — ответил Кассиан.

Лоран наконец посмотрел на него.

— Передайте мне леди Верн и копии материалов. Дальше делом займётся дворцовая служба.

— Нет.

Кассиан произнёс это ровно, без вызова. Просто поставил слово между нами, как закрытую дверь.

Королевский распорядитель раскрыл папку.

— У нас приказ на временное изъятие лаборатории, записей и имущества дома Верн до выяснения обстоятельств.

— Предъявите.

Мужчина протянул лист. Кассиан прочитал его, вернул и встал рядом со мной. Не заслонил, не коснулся локтя, не принял героическую позу. Между его плечом и моим оставалось несколько дюймов, но распорядитель почему-то отступил.

— Приказ подписан начальником дворцовой стражи, — сказал Кассиан. — Он не имеет права изымать вещественные доказательства по делу Трибунала. Попытка войти в дом Верн после этого разъяснения будет внесена в протокол как препятствование расследованию.

— Её дом не место преступления.

— Тогда зачем вам его изымать?

Распорядитель открыл рот и посмотрел на Лорана.

Наследник сделал два шага ко мне.

— Аделия, поговорим без чиновников.

— Здесь почти не осталось мест без них.

Он взял меня под локоть, словно приглашал отойти к окну. Пальцы сжались мягко, без грубости; со стороны прикосновение могло показаться привычным. Лоран всегда умел причинять боль так, чтобы свидетелю приходилось сомневаться, правильно ли он увидел.

Я высвободила руку.

— Не прикасайся.

На этот раз улыбка стала тоньше.

— Ты полагаешь, он защитит тебя? — спросил Лоран вполголоса. — Он запишет каждое твоё слово, вскроет голову пламенем, а когда закончит — сделает то, для чего его держат при дворе. Я хотя бы пытался оставить тебе имя.

— Ты оставлял его, пока оно было полезно рядом с твоим.

— К вечеру дом опечатают. Слуги разбегутся, счета заморозят. Ты вернёшься сама, когда поймёшь, что больше некуда идти.

Кассиан не мог слышать всего, однако увидел моё лицо и подошёл на полшага ближе. Этого хватило, чтобы Лоран отпустил следующую угрозу, не произнеся.

— В этом нет необходимости, ваше высочество, — сказал Кассиан. — Имущество леди Верн, её дом и люди с этого часа находятся под моей чёрной порукой.

По залу прошёл шёпот. Тея рядом с Дарреном выпрямилась. Сенн, спустившийся с договором, закатил глаза: видимо, счёл реакцию публики недостаточно сдержанной.

Лоран посмотрел на незавершённое кольцо у меня на пальце.

— Вы не можете заключить поруку без основания.

— Покушение на леди Верн, нападение на её помощницу, попытка убийства свидетеля и подброшенная улика подходят сразу по четырём.

— Она была моей невестой.

— Была, — сказала я. — При дворе любят прошедшее время, когда речь идёт о мёртвых. Привыкай использовать его и для помолвки.

Лоран побледнел едва заметно — только возле крыльев носа. Кассиан повернулся к Сенну, Даррену и двум писцам у стойки.

— Свидетелей достаточно.

— Более чем, — отозвался старик.

Кассиан посмотрел на меня. В его лице не появилось ни тепла, ни обещания, что теперь всё будет хорошо. Только вопрос, который договор не позволял решить за меня.

Я кивнула.

— Леди Аделия Верн находится под моей защитой, — произнёс он. — До последнего колокола Праздника Основания она является моей невестой по праву чёрной поруки.

Разорванное кольцо сомкнулось.

Боль вошла в палец и мгновенно добралась до плеча. Я не вскрикнула лишь потому, что воздух застрял в груди. Главный зал исчез; под ногами разошлись доски эшафота, серебряная нить впилась под левое ухо, и чёрное пламя хлынуло по верёвке прямо в шею. На один удар сердца я снова висела над площадью, чувствуя, как моё имя, кровь и последнюю память тянет вниз.

Чья-то рука удержала меня за локоть.

Зал вернулся. Лоран смотрел пристально. Кассиан уже отпустил меня, как только убедился, что я стою.

— Туго село, — сказала я и заставила пальцы разжаться.

Чёрная полоса выглядела ровной. Только кожа вокруг побелела, словно её коснулся мороз.

— Порука принята, — объявил Сенн. — Любые требования к леди Верн направляются поручителю и рассматриваются Трибуналом.

Лоран задержал взгляд на моём кольце.

— До праздника, Аделия, — произнёс он. — Посмотрим, кто из вас первым попросит расторгнуть договор.

— Возьми номер у входа. Здесь принято ждать.

Он ушёл, не попрощавшись. За ним потянулись дворцовые мундиры, распорядитель поспешно спрятал приказ.

Кассиан дождался, пока двери закроются.

— Руку.

— Условия договора запрещают внезапные проявления нежности.

— Это осмотр.

Я протянула левую ладонь. Он снял перчатку и коснулся пальцами чёрной полосы. От прикосновения кольцо снова обожгло, но теперь боль не поднялась к плечу — ушла глубже, туда, где хранилось падение с эшафота.

Пламя Кассиана выступило между нашими руками. Оно не проверяло ложь. Тонкая чёрная нить легла поверх кольца, замерла и вдруг потянулась выше по моему запястью, повторяя путь, которого в этой жизни ещё не существовало.

Кассиан застыл.

— Печать нашла в вашей памяти мой прежний след.

— Я почувствовала.

— Чёрная порука обжигает, только если в памяти уже есть след того же пламени. Печать легла поверх него.

— В этой жизни вы касались меня пламенем только при проверке.

— Проверка не оставляет следа.

Его пальцы оставались на моей ладони — холодные, неподвижные. За ними наблюдали Даррен, Тея, писцы и половина Трибунала, но на этот раз мне было всё равно.

— Тогда откуда след? — спросил Кассиан.

Я вспомнила петлю, уходящий из тела страх и его чёрное пламя, вошедшее в верёвку после падения.

— С эшафота, — ответила я. — Он остался в тот день, когда вы меня повесили.

Глава 5. Дом, где никто не спит

В дом моего жениха я переехала через три дня, взяв два платья, ящик с ядами и Тею, которая до последнего уверяла, что платьев мало, ядов много, а жених вообще не входил в перечень вещей первой необходимости.

Домом оказалось закрытое крыло Чёрного Трибунала.

Оно примыкало к северной башне и выходило окнами во внутренний двор, где по утрам разгружали арестованных, а по вечерам мыли камни щёлоком. В жилую часть вела отдельная лестница с двумя постами, решёткой и дверью, обитой железом. На ней не было замочной скважины снаружи. Я проверила дважды, потому что доверие к государственным учреждениям хорошо воспитывалось именно такими подробностями.

— Запирается изнутри, — сказал Даррен Восс за моей спиной. — Согласно третьему условию вашей поруки.

— Вы читали договор.

— Я присутствовал при его составлении.

— Присутствовать и слушать — разные занятия. При дворе, например, первое считается достаточным.

Даррен не ответил. Он стоял посреди коридора с описью моего багажа и выражением человека, которому поручили принять в охраняемое крыло чуму, но не уточнили, можно ли брать её голыми руками. За эти три дня он успел допросить моих слуг, проверить счета дома Верн, сменить охрану Теи и трижды сообщить мне, что статус невесты Верховного инквизитора не отменяет статуса подозреваемой. В четвёртый раз я обещала вышить это на подушке.

Стены крыла когда-то красили в зелёный. Теперь краска вздулась влажными пузырями, а в углах проступали тёмные следы от вынесенной мебели. На дверях сохранились закрытые накладками смотровые окошки, в металле — ночные шаги, звон ключа, чьё-то дыхание по ту сторону. Здесь держали важных свидетелей задолго до того, как закон решил называть заключение защитой.

Тея осторожно поставила футляр с отцовскими записями на единственный стол.

Стол качнулся.

— Я могу вернуться домой за нашим, — сказала она.

— Дом опечатан людьми принца.

— Тогда могу украсть наш.

Даррен оторвался от описи.

— Госпожа Нолан.

— Я сказала «могу», а не «украду». У нас теперь договорные отношения с законом, я учусь точности.

В отведённой мне комнате имелись кровать, шкаф, два кресла и ни одного зеркала. Окно открывалось на ширину ладони, зато на подоконнике кто-то оставил горшок с мёртвым розмарином. Очень заботливо. Женщине под чёрной порукой полагался уют, но не настолько, чтобы им можно было разбить стекло.

— Лабораторию оборудуют внизу, рядом с комнатой вещественных доказательств, — произнёс Даррен. — До окончания проверки все вещества останутся запечатанными.

— Нет.

— Леди Верн…

— Без этого я не пойму, что было в бокале императора. Перепишите каждую склянку, поставьте стражника, лично нюхайте пробки. Но если унесёте ящик, нарушите договор.

— В договоре нет слов «рабочие средства».

— Зато есть слова «не препятствовать предоставлению знаний». Мои знания не отделяются от инструментов для вашего удобства.

Даррен посмотрел на ящик с почти стёршимся серебряным ирисом. Внутри лежали иглы, весы, порошки и три состава, способных убить человека быстрее, чем тот успел бы пожаловаться на вкус.

— Два замка, — решил он. — Один ключ у вас, второй у меня. Открываете только в присутствии служителя Трибунала.

— Теи.

— Госпожа Нолан не служитель.

— Тем и ценна.

— В моём присутствии или присутствии господина Ровелла, — отчеканил Даррен. — Это окончательно.

— Тогда не называйте второй замок защитой. Называйте его недоверием, и мы прекрасно поладим.

— Я вам не доверяю.

— Вот видите.

— Как трогательно, — сказал от двери женский голос. — Кассиан поселил под одной крышей двух людей, способных честно выражать неприязнь. Обычно ему приходится допрашивать их по отдельности.

Женщина вошла, не дожидаясь приглашения. Невысокая, худощавая, в сером дорожном платье и лекарском переднике, с тяжёлой сумкой через плечо. С Кассианом она не была похожа лицом, зато смотрела так же — будто человек напротив уже сообщил достаточно, просто ещё не понял этого.

— Эстер Ровелл, — представилась она. — Придворный врач, сестра вашего жениха и единственная в этой семье, кто считает внезапную помолвку поводом для осмотра головы.

— Чьей?

— Я принесла две пары перчаток.

Тея отвернулась, скрывая улыбку. Даррен, напротив, заметно расслабился: в крыле наконец появился человек, которому он готов был передать ответственность за моё существование.

Эстер поставила сумку на стол. Тот снова качнулся, но под её ладонью сразу притих.

— Руку, леди Верн.

— В вашей семье это принято вместо приветствия?

— Только когда чёрная печать обжигает невесту до плеча и находит в ней след пламени, которого не должно быть.

Я протянула ладонь.

Эстер осмотрела побелевшую кожу, поднесла к ней серебряную пластинку и попросила меня согнуть пальцы. Над чёрной полосой выступили две дуги: одна свежая, вторая едва заметная, уходящая к запястью.

— Глубокий след, — сказала она.

— С эшафота.

— Я читала показания.

— И?

— И предпочитаю, когда невозможное хотя бы старается выглядеть убедительно.

Она говорила без враждебности, что делало недоверие почти профессиональным. Эстер перевернула пластинку и коснулась моего пульса.

— Учащён.

— Вы вошли с сумкой ножей.

— Это инструменты.

— Даррен говорил то же о моих ядах.

— Даррен считает инструментом протокол.

— Протоколом можно убить больше людей, — заметила Тея.

— Именно поэтому его не дают детям и чиновникам без надзора.

Даррен молча закрыл опись.

Шаги в коридоре мы услышали не сразу. Кассиан двигался тихо, но возле двери остановился, и чёрное кольцо на моём пальце потеплело прежде, чем он появился. За три дня я так и не привыкла к этой отвратительной услужливости: печать знала, где находится мой поручитель, словно опасалась, что я потеряю жениха между кабинетом и лестницей.

Кассиан был без плаща, держал пачку донесений и расстёгивал перчатку. Кожа под глазами стала темнее, у виска проступила тонкая чёрная жилка.

Эстер отпустила мою руку.

— Теперь ты.

— Я пришёл сообщить, что охрана дома Верн сменилась.

— Сообщил.

— Эстер.

— Кассиан.

Он посмотрел на Даррена. Тот изучал потолок с искренним интересом.

— Три ночи, — сказала Эстер.

— Две.

— В третью ты пролежал сорок минут с закрытыми глазами и разбудил весь нижний пост голосом повешенного контрабандиста. Это не сон.

В комнате стало очень тихо. Тея опустила взгляд на футляр. Даррен перестал интересоваться потолком.

Кассиан снял перчатку. Трещины на пальцах за три дня стали шире; в глубине каждой двигался тусклый чёрный свет. Эстер взяла его за запястье, развернула ладонь и нахмурилась.

— Я оставлю настой.

— Не нужно.

— Я не спрашивала.

— Он останется нетронутым.

— Тогда хотя бы будет чем отравить невесту, когда семейный быт станет невыносим.

— Не тем составом, — сказала я. — Он слишком горький.

Эстер впервые посмотрела на меня не как на медицинское обстоятельство.

— Вы мнемоник, — произнесла она. — Если он попросит убрать голоса, откажитесь.

Кассиан высвободил руку.

— Не обсуждай меня так, будто меня здесь нет.

— Когда ты здесь, их тоже больше одного. Это осложняет счёт.

— Чужая последняя память не вынимается без цены. Чтобы убрать одну, придётся отдать равноценную свою. Он знает. Иногда это не мешает людям решить, что они способны заплатить за другого.

— Я ничего не собиралась ему предлагать.

— Хорошо. Самые опасные решения обычно начинаются со слов «я только попробую».

Эстер ушла, оставив на столе тёмный флакон. Даррен последовал за ней с описью, пообещав прислать замки. Тея принялась раскладывать платья в шкафу, с преувеличенной сосредоточенностью расправляя каждую складку.

Кассиан задержался у двери.

— Моя сестра полагает, что вежливость мешает ставить диагнозы.

— В вашей семье странные отношения с полезными качествами.

— Если ночью услышите разговор, не выходите в коридор.

— А если крик?

Он надел перчатку, скрыв пламя.

— Особенно если крик.

***

К третьему колоколу я поняла, что в закрытом крыле не спал не только Кассиан.

Сначала мешала кровать. Матрас набили конским волосом, причём конь, судя по запаху, умер от старости прямо внутри. Потом заговорили стены. Не словами — до настоящего голоса старая память не дотягивала. Из-под краски тянулось ожидание ключа, боль от стиснутых пальцев и убеждённость прежнего жильца, что на рассвете его уведут. Кресло помнило женщину, трое суток не выпускавшую из рук детский башмак.

Около полуночи Тея перестала ворочаться за стеной. На нижнем посту сменился караул. Я лежала с открытыми глазами и считала трещины на потолке, пока из коридора не донеслось:

— Не рубите. Я подпишу. Слышите? Я всё подпишу, только не рубите руку.

Голос был мужским, старым и совершенно чужим.

Я встала. Под платье накинула халат, в рукав сунула стеклянную иглу с сонным составом. Это не считалось нарушением: договор запрещал применять яды без разрешения, а носить их при себе из чистого недоверия к миру никто не догадался.

Дверь открылась беззвучно. Коридор освещала одна лампа возле лестницы. У дальней стены стоял Кассиан, упершись ладонью в камень. Сюртук он снял; белая рубашка на спине промокла между лопаток, будто он только что вышел из лихорадки. Чёрное пламя сочилось сквозь пальцы и расползалось по стене тонкими прожилками.

— Руку сохранили, — сказал он в темноту. — Тебя казнили за другое.

— Тогда это, несомненно, утешило его.

Кассиан повернул голову. На короткое мгновение его взгляд прошёл сквозь меня, потом остановился на лице.

— Я просил не выходить.

— Вы также просили не отравлять вас без разрешения. Пока я соблюдаю оба условия наполовину.

— Вернитесь в комнату.

— Разрешите дать вам снотворное.

— Нет.

— Тогда договор соблюдён.

Я подошла ближе. Кольцо нагрелось и сжало палец. Под кожей Кассиана пламя отвечало на печать неровными толчками, а за его левым плечом стоял чужой страх — не призрак, всего лишь последняя память, слишком долго запертая в живом человеке. От неё пахло сырой соломой и железом.

— Сколько их? — спросила я.

— Достаточно.

— Это не число.

— Они меняются.

— Мёртвые обычно отличаются постоянством.

Его рот дёрнулся, но улыбкой это не стало.

— Последняя память не целый человек. Один зовёт мать, другой торгуется, третий видит свет на лезвии. Во сне они забирают то, чего им не хватало, из меня. Голос. Лица. Иногда имена.

— А днём?

— Днём я помню, что это не моё.

Он убрал ладонь от стены. Пламя втянулось под кожу, оставив на камне тёмный влажный след. Кассиан сделал шаг и едва заметно качнулся. Я поймала его за предплечье раньше, чем успела подумать о разрешении; чёрная печать обожгла обоих, заставив нас разжать руки.

— Договор, — напомнил он.

— Он запрещает требовать прикосновения, а не неудачно падать рядом.

— Я не падал.

— Разумеется. Верховные инквизиторы просто иногда меняют отношения с полом.

Кассиан выпрямился. Вблизи усталость делала его старше на те месяцы, которые я видела перед казнью. Тогда седина добралась до висков, трещины поднялись к запястьям, и всё же он сам затянул узел. Я знала, чем это закончится. Не знала лишь, сколько таких ночей требовалось, чтобы человек сгорел настолько и продолжил называть горение службой.

— Почему вы всё ещё исполняете приговоры? — спросила я.

— Потому что право на чёрное пламя передают только после смерти или отречения.

— Отрекитесь.

— Совет выберет следующего.

— И это будет уже не ваша вина.

— Будет, если я передам пламя человеку, которому понравятся голоса.

Ответ прозвучал спокойно. Именно поэтому спорить было труднее.

— Удобный закон, — сказала я. — Он заставляет приличных людей держаться за должность, чтобы её не получили неприличные.

— Неудобство закона не делает меня невиновным.

За стеной Тея перевернулась во сне. Снизу донёсся звон оружейной пряжки и затих. Кассиан закрыл глаза всего на миг, но чужое выражение уже успело пройти по его лицу — голодное, испуганное, детское.

— Посмотрите на меня, — сказала я.

Он открыл глаза.

— Назовите пять вещей, которые видите.

— Это лекарская игра?

— Нет. Лекари после неё выставляют счёт.

— Лампа. Дверь. Окно. Ваш халат. Игла в вашем рукаве.

Я невольно прижала руку к боку.

— Вы видите её?

— Вы держите локоть так, чтобы не разбить стекло.

— Четыре звука.

— Караул внизу. Ветер в решётке. Госпожа Нолан за стеной. Ваше дыхание.

— Три запаха.

— Камень. Сонный мак. Розмарин.

— Розмарин умер лет десять назад.

— Это не мешает ему пахнуть.

Голос Кассиана стал ровнее. Чужое присутствие у плеча истончалось, пока не осталось лишь ощущение холодной соломы. Никакой магии. Просто настоящее, названное вслух и потому на несколько минут ставшее тяжелее прошлого.

— Две вещи, которых вы касаетесь, — продолжила я.

— Стена. Пол.

— Одно имя.

Он посмотрел на меня слишком долго.

— Аделия.

Кольцо снова стало горячим. На этот раз я не отвела руку и не нашла подходящей язвительности, что было тревожнее любого мнемонического следа.

Снизу ударили в дверь.

Один раз, второй, затем три коротких. Кассиан мгновенно подобрался; усталость никуда не исчезла, просто он запер её там же, где держал мёртвых. На лестнице появился Даррен, застёгивая мундир на ходу.

— Мёртвый чиновник в Палате дворцовых поставок, — сообщил он. — Дверь была заперта изнутри. На теле нет крови, следов борьбы тоже. Дежурный лекар говорит, сердце.

— Тогда зачем Трибунал? — спросила я.

— Перед смертью чиновник отправил сюда записку. Пустой лист в запечатанном конверте.

Кассиан уже надевал сюртук.

— Поднимите Эстер. Возьмите чёрный ящик и двух людей без допуска во дворец.

Даррен кивнул, но задержал взгляд на моей игле.

— А леди Верн?

— Едет с нами, — ответил Кассиан.

Я вернулась за платьем.

На этот раз Даррен не спросил, в каком качестве.

***

Палата дворцовых поставок стояла между королевскими конюшнями и пекарней. Ночью там пахло навозом, мокрой мукой и страхом недостачи.

Мёртвого звали Илар Мерс. Он заведовал проверкой расходов на дворцовые церемонии и лежал грудью на письменном столе, придавив щекой раскрытый реестр. Чернила под лицом ещё не высохли. Правая рука свисала к полу, ноготь на указательном пальце был сломан до мяса. Дверь действительно заперли изнутри; ключ торчал в замке, окно закрывала целая решётка, в очаге тлели два полена.

— Не трогали? — спросил Кассиан.

Дежурный лекар замотал головой.

— Только искал пульс. Потом увидел печать на конверте и послал за вами.

— Выйдите.

Когда дверь закрылась, Эстер сняла плащ, закатала рукава и подошла к телу. На ходу она сунула Даррену лампу, мне — пару тонких перчаток, а брату приказала не касаться ничего пламенем, пока она не закончит.

— Сердце остановилось, — сказала она через несколько минут. — Но не само. Зрачки сужены, мышцы шеи сведены. На языке прикусы нет.

— Яд? — спросил Даррен.

— Если леди Верн позволит мне иметь собственные догадки хотя бы до рассвета.

— Позволяю, — сказала я. — До рассвета осталось недолго.

Эстер приподняла голову мёртвого. За левым ухом обнаружилась крошечная ранка, почти закрытая волосами. Крови вокруг не было, только белёсый налёт, похожий на след высохшей воды.

Я наклонилась.

— Серебряная игла.

— Почему серебряная?

— Сталь оставила бы ржавый привкус в краях памяти.

Даррен посмотрел на меня.

— В краях чего?

— Сейчас узнаем.

Я сняла перчатку. Кассиан хотел что-то сказать, но остановился: запретить мне договор не позволял, а предупредить о последствиях после трёх дней знакомства было уже оскорбительно.

Кожа мертвеца оказалась ещё тёплой.

Память крови не исчезает вместе с жизнью. Она оседает слоями: сегодняшний страх поверх вчерашней усталости, детский стыд под годами привычек, запах первого дома глубже имени жены. Прикоснувшись к Илару Мерсу, я ожидала провалиться в последние минуты — увидеть вошедшего убийцу, пустой лист, блеск иглы. Вместо этого ладонь упёрлась в гладкую, холодную поверхность.

За ней не было белого шума, как у Лиссы.

Не было ничего.

Я надавила сильнее. Под пустотой открылся солнечный день: мужчина в тесном праздничном сюртуке ведёт дочь к алтарю, путается в словах, сердится на собственные слёзы. На ступенях лежат лепестки жёлтых роз. Колокола бьют полдень. Кто-то рядом говорит, что после свадьбы Мерсу наконец придётся научиться ужинать одному.

Память оборвалась на смехе.

Я отняла руку.

— Когда его дочь вышла замуж?

Даррен перелистал найденную возле очага записную книжку.

— Три года назад. Семнадцатого числа месяца Жатвы.

— Это последнее, что осталось в его крови.

Эстер подняла голову.

— Он прожил после этого три года.

— Тело прожило. Оно старше, чем в той памяти: суставы воспалены, на правой ладони новая мозоль от трости, два зуба удалены. Но всё, что связывало эти годы в человека, вырезано.

Даррен оглядел комнату, будто пропавшее могло лежать между бумагами.

— Почему он продолжал работать?

— Потому что для ходьбы, еды и подсчёта ящиков не требуется помнить, кем вы были вчера. Достаточно привычек и чужих указаний. Возможно, ему оставляли поверхностные вставки на день или неделю, а потом стирали вместе с тем, что он видел.

Кассиан снял правую перчатку.

— Чёрное пламя должно показать скрытое.

— Только если осталось намерение скрывать, — сказала я. — Здесь вынули и тайну, и человека, который мог её скрыть.

Он всё же поднёс ладонь к виску мертвеца. Огонь лёг на кожу, прошёл по лицу и погас. Ни вспышки, ни голоса. Кассиан медленно сжал пальцы.

Эстер тем временем коснулась ранки серебряным зондом. На кончике остались три белые крупинки. Она перенесла их на чёрное стекло.

— Соль.

Я поднесла пластинку к лампе. Крупинки выглядели обыкновенными: ни цвета, ни примеси, ни запаха. Коснувшись одной серебряным концом зонда, я ощутила холод каменного пола и сотни раз повторённое движение — мужская рука рассыпает соль вокруг алтаря, пока над головой звучит молитва о сохранении крови государя. Рядом горит чёрная амбра. Её масло использовали только в королевских лампадах.

— Соль освящали в королевской часовне, — сказала я.

Эстер накрыла стекло колпачком.

— Она убила его?

— Нет. Слишком мало для сердца и достаточно для памяти. Убийца стёр последние три года, а потом остановил сердце чем-то другим.