Казнённая злодейка. Невеста Верховного инквизитора

Он повернулся. В другой жизни за такие слова меня возвращали в камеру без ужина. Сейчас угол его рта чуть дрогнул.

Снизу донёсся крик.

Во двор ворвался конь — чёрный, весь в пене, с оборванной подпругой. Всадник едва удержался, когда животное поскользнулось на мокрых камнях и рухнуло на бок. Через закрытое окно мы не слышали слов, но видели, как курьер вскочил, попытался поднять коня и закричал стражникам.

Кассиан не посмотрел на меня. Он открыл дверь прежде, чем появился Даррен.

Тот вошёл с куском синей подкладки в руке.

— Копия была в седле, — произнёс он. — Три огня погасли. Ни нападения, ни пожара.

В кабинете стало тихо.

— Печь, — напомнила я.

Даррен сжал ткань.

— Люди уже там.

— Господин Восс, — сказал Кассиан, надевая перчатки, — подготовьте экипаж.

— Куда?

— В архив.

***

Освин Даль оказался худым мужчиной с редкими волосами и чернильным пятном на переносице. При нашем появлении он вышел из-за стола, прижимая к груди связку ключей, и первым делом потребовал объяснить, почему шесть вооружённых людей провели ночь между бесценными описями в грязных сапогах.

— Потому что иначе вы могли провести утро мёртвым, — ответил Кассиан.

— В моей должностной инструкции это не запрещено.

— Господин Даль, вы замечали что-нибудь необычное после восьмого колокола? — спросила я.

Архивариус посмотрел на меня поверх круглых очков.

— Кроме людей Трибунала, утверждавших, будто пришли спасать меня от убийства, предсказанного бывшей невестой наследника?

— Значит, нет.

— Леди Верн, в архиве необычным считается даже неправильно поставленная запятая. Посторонних здесь не было.

Закрытый отдел занимал дальнюю часть здания, отделённую двумя железными дверями. Внутри хранились документы, которые империя не уничтожала лишь потому, что иногда прошлое удобнее держать под замком. Узкие окна начинались под самым потолком, полки поднимались на три человеческих роста, а воздух был сухим и горьким от пыли, полыни и составов против книжных червей.

Кроме Кассиана, Даррена, Даля и меня в отдел вошли двое стражников. За последним бесшумно скользнул мужчина в коричневом архивном сюртуке. Он держал стопку папок и выглядел настолько незначительно, что взгляд соскальзывал с него раньше, чем успевал запомнить лицо.

Я насчитала семерых.

Потом снова посмотрела на мужчину и насчитала шестерых.

Неприятное ощущение появилось не в голове, а под языком — терпкая сухость, как после слишком крепкого настоя. Мнемоническое воздействие часто начиналось именно так: мозг ещё ничего не замечал, зато тело уже понимало, что его заставляют принять чужую мысль за собственную.

— Кто это? — спросила я.

Мужчина в коричневом остановился.

Даррен проследил за моим взглядом.

— Младший архивный служитель.

— Как его зовут?

— Ивен.

— Лерт, — одновременно с ним произнёс Освин Даль. — Это господин Лерт из комиссии по сохранности.

Один из стражников нахмурился.

— Его зовут Маркус. Мы вместе служили на восточной заставе.

Кассиан медленно снял правую перчатку.

Человек бросил папки.

Из коричневого рукава выскользнула стеклянная игла. Он находился в двух шагах от Даля, но я увидела движение раньше архивариуса и толкнула того в грудь. Игла прошла мимо шеи, распорола воротник и оставила на коже белую царапину.

Кассиан ударил чёрным пламенем.

Огонь не обжёг ткань. Он вошёл человеку в лицо, и оно на миг распалось на чужие воспоминания: молодой солдат, седой чиновник, женщина с тонкими губами, безликая тень. Каждый из нас видел того, кого ожидал увидеть. Настоящего облика под ними словно не существовало.

Убийца отшатнулся и разбил о пол маленький флакон.

Комната загорелась.

Пламя взметнулось по стеллажам, бумага почернела и свернулась, воздух стал густым от дыма. Один из стражников закричал, закрывая лицо руками. Даррен бросился к двери, но та не открылась. Освин Даль рухнул возле стола и пополз, оставляя за собой рассыпанные ключи.

Огонь не давал тепла.

Я вдохнула. Вместо гари пахло полынью и книжной пылью. Перед нами горел не архив, а чужая память о пожаре, настолько сильная, что тело верило ей раньше глаз.

— Это воспоминание! — крикнула я. — Ничего не горит!

Убийца снова метнулся к Далю.

Кассиан перехватил его за плечо. Чёрное пламя сомкнулось вокруг запястья с иглой, и человек издал звук, похожий на кашель. Его пальцы разжались. Я подхватила с пола тяжёлую книгу и ударила по руке; стекло отлетело под стол.

Ложный огонь лизал платье, забирался под кожу, и тело уже ждало боли. Я прикусила губу. Настоящий вкус крови разорвал чужое воспоминание, вернул вес книги и холод каменного пола.

Кассиан удерживал убийцу, но тот коснулся его голой руки.

Верховный инквизитор замер.

Его пламя взвилось под потолок. На мгновение в нём появились лица — десятки открытых ртов, пустые глазницы, обрывки волос и кожи. Они беззвучно кричали, а Кассиан смотрел сквозь человека перед собой, будто снова стоял у всех эшафотов одновременно.

Убийца вырвался.

— Кассиан!

Я впервые назвала его без титула. Он не отозвался.

Человек в коричневом оттолкнул Даррена, рванул дверь и выбежал в коридор. Стражник, всё ещё видевший пожар, шарахнулся в сторону и сам расчистил ему путь.

Я могла броситься следом.

Освин Даль захрипел.

На его шее белела царапина от иглы. Архивариус сидел у стола, судорожно перебирая рассыпанные ключи, и повторял:

— Это не мои. Не мои. Я не знаю, где мои.

Белая соль уже добралась до памяти.

Я опустилась рядом, поймала его руку и прижала ладонь к столешнице.

— Освин, слушайте меня. Этот стол ваш?

— Я... не знаю.

— Под пальцами есть щербина. Вы сделали её ножом, когда вам было девятнадцать. Посмотрите.

Он уставился на древесину. Я не знала, как появилась щербина, но на ней лежало столько слоёв его памяти, что ладонь ощутила их раньше сознания: юноша с густыми волосами, сердито соскребающий чужую надпись; молодая жена, принесшая ему обед; ребёнок, прятавший в углублении стеклянный шарик.

— Вспоминайте, — приказала я. — Не всё. Только стол.

Соль стирала выбранный путь, а я заставляла память идти другим. Даль зажмурился. Его пальцы впились в щербину, дыхание стало ровнее.

— Мой, — прошептал он. — Это мой стол.

Ложный пожар погас.

Кассиан стоял у стены, опустив руку. Лиц в пламени больше не было, но под глазами залегли тёмные тени. Даррен уже отправлял стражников за убийцей.

— Он не сможет удерживать искажение долго, — сказал Кассиан.

— Ему и не нужно. Каждый, кто увидит, запомнит другого человека.

— Вы запомнили?

Я попыталась представить лицо. Получился коричневый рукав, бледная кисть и гладкое место там, где должны быть черты.

— Нет.

Даррен выругался у двери.

— Коридор пуст. Дежурные клянутся, что никто не выходил.

— Он прошёл мимо них, — сказала я. — Через час они вспомнят, что сами его выпустили.

Кассиан подошёл к Далю и провёл пламенем над царапиной. Белый след потемнел, но не исчез.

— Жить будет.

— А помнить?

— Это зависит от того, что у него пытались забрать.

Архивариус всё ещё держался за щербину. Я спросила:

— Кого вы впустили после девятого колокола?

— Никого.

— Вы уверены?

— Я... — Даль замолчал. — Я помню, как заваривал чай. Помню людей Трибунала в коридоре. Потом часы пробили десять. Между этим ничего нет.

Кассиан и Даррен переглянулись.

Предсказанный посетитель всё-таки приходил. Охрана не остановила его, потому что каждый запомнил знакомого.

Один из стражников наклонился за разбитой иглой и вдруг произнёс:

— Господин Восс.

Под столом лежал серебряный цветок размером с ноготь. Шесть узких лепестков, в середине — тёмно-синий камень. Даррен поднял его платком и повернул к свету.

У меня свело живот.

— Ирис дома Верн, — сказал он.

— Я вижу.

— Такие метки ставили на сосуды из частных лабораторий вашего отца.

— Их ставили на всё, что отец не хотел отдавать государству.

Даррен перевернул цветок. На обратной стороне была выгравирована буква «А».

Август.

Или Аделия — для тех, кому требовалась очевидная виновная.

— Удобно, — произнёс Даррен. — Вы предсказываете убийство, оказываетесь рядом, а нападавший оставляет знак вашего дома.

— Если бы я устроила покушение, то принесла бы улику крупнее. Например, фамильный герб на щите.

— Вы знали время и цель.

— Поэтому Даль жив.

— Или поэтому убийца не закончил начатое.

Кассиан забрал у него ирис. Чёрное пламя коснулось металла и сразу погасло, словно внутри не осталось ни единого следа.

— Метку очистили от памяти, — сказал он.

— Это невозможно сделать полностью, — возразила я.

— Обычно невозможно.

Он посмотрел на цветок, затем на меня. В его взгляде не было обвинения, но и доверия там не появилось. Между нами лежал живой архивариус, разбитая игла и знак, способный привести стражу прямо к дверям дома Верн.

— Я не оставляла ирис, — сказала я.

Кассиан снял перчатку.

— Знаю. Пламя проверило вас ещё в кабинете.

Даррен нахмурился.

— Но кто-то явно хочет, чтобы мы арестовали леди.

— Не арестовали, — ответила я. — Изолировали. Забрали документы, закрыли лабораторию, отстранили слуг. Сделали всё, что в первой жизни позволило подбросить мне яд.

— Вы и сейчас подозреваемая, — сказал Даррен.

— Тогда подозревайте рядом.

— Что это значит?

Я поднялась. Колени дрожали после чужого пожара, на ладони осталась пыль с пола, а на платье — чернила Освина Даля. Выглядела я не как женщина, способная предлагать Верховному инквизитору условия. Возможно, это даже к лучшему: красивым безумствам при дворе не доверяли, зато отчаянные иногда принимали за искренность.

— Если вы посадите меня в камеру, заговорщики получат именно то, чего хотят. Если отпустите домой, до вечера туда явятся люди Лорана с приказом описать имущество дома Верн. Мне нужна защита Трибунала и доступ к расследованию.

— Подозреваемым не предоставляют доступ к делу, — заметил Даррен.

— Членам семьи Верховного инквизитора предоставляют.

Тишина получилась такой полной, что я услышала, как Освин Даль ногтем скребёт старую щербину.

Кассиан очень медленно надел перчатку.

— У меня нет семьи, имеющей отношение к этому делу.

— Пока нет.

Даррен посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Леди Верн, надеюсь, вы не предлагаете...

— Именно это я и предлагаю.

Я встретила взгляд человека, который однажды затянет петлю на моей шее.

— Объявите меня своей невестой.

Глава 4. Помолвка под чёрной печатью

Первым кашлянул Даррен Восс.

Не от пыли. Та лежала здесь столько лет, что давно считала себя частью государственного устройства. Заместитель Верховного инквизитора просто обнаружил, что молчание затянулось, а человек его склада предпочитал любую неловкость немедленно занести в протокол.

— Леди Верн, — произнёс он, — вы предлагаете помолвку человеку, которого называете своим будущим палачом.

— Именно поэтому предложение трудно счесть легкомысленным.

Освин Даль перестал скрести ногтем щербину и поднял голову. Белый след на его шее уже потемнел, но взгляд оставался расфокусированным. Один из стражников держал в платке серебряный ирис, другой переминался у двери, за которой исчез убийца без лица. Обстановка не располагала к обсуждению брачных перспектив, однако моя прежняя помолвка проходила среди людей, заранее знавших, кому я стану принадлежать. Пыль, кровь и разбитая игла были честнее.

Кассиан смотрел на меня так, будто в моём предложении имелось второе дно и камера для хранения запрещённых веществ.

— Вы считаете, что статус моей невесты даст вам доступ к материалам Трибунала? — спросил он.

— Не статус. Чёрная порука.

Даррен прикрыл глаза.

— Разумеется. Просто помолвка показалась ей недостаточно скандальной.

Право чёрной поруки появилось ещё до имперских судов: свидетеля отдавали под защиту тому, кто отвечал за него именем, имуществом и кровью. Верховный инквизитор до сих пор мог вывести нужного следствию человека из-под власти рода или двора. Для мужчины хватало клятвы. Женщине благородного происхождения закон предлагал выбор между мужем, отцом и женихом. Государство признавало, что женщину следует защищать, если сперва удавалось определить её владельца.

— Порука сделает вас моим поручителем. Вы получите мои знания, я — защиту и доступ к уликам. Люди Лорана не войдут в мой дом, а Совет не сможет тайно передать меня дворцу, пока действует Чёрная печать.

— Зато я смогу запереть вас в Трибунале и назвать это защитой.

— Поэтому условия пишут до того, как проливают кровь.

Кассиан перевёл взгляд на серебряный ирис. Даррен всё ещё держал его через платок, будто цветок мог прорасти в ладонь.

— Вы только что убедились, что улики указывают на вас, — сказал Кассиан. — И хотите дать мне законное право распоряжаться вашей свободой.

— Нет. Я хочу продать вам ровно столько прав, сколько необходимо, и дорого.

— Чем вы собираетесь платить?

— Следующими девяноста с лишним днями.

— До чего?

— До Праздника Основания.

В глубине архива звякнули ключи. Освин Даль вздрогнул и сильнее прижал ладонь к столу.

— Почему именно до него? — спросил Кассиан.

Я видела белые балдахины, чёрную петлю с серебряной нитью и Лорана, встающего в ложе, когда из-под эшафота потянуло голодом. До казни оставалось меньше ста дней. Тогда Праздник Основания должен был завершиться объявлением Лорана соправителем, но двор развлекался моей смертью. Слишком многое сходилось к одной дате.

— Потому что к празднику либо мы поймём, зачем заговорщикам кровь Верн и ваше пламя, либо вы снова наденете мне петлю. В обоих случаях продолжать помолвку будет неудобно.

Даррен тихо выдохнул сквозь зубы.

Кассиан приблизился. От его сюртука пахло дождём, железом и ложным пожаром; край правой перчатки зацепился за тёмную трещину у запястья.

— Вы всё ещё уверены, что на эшафоте использовали нас обоих, — сказал он.

— Уверена.

— И не знаете как.

— Если бы знала, начала бы разговор с этого, а не с предложения испортить вам репутацию.

— Моя переживёт.

— Не сомневаюсь. У неё прекрасная сопротивляемость.

Он посмотрел мне в лицо, затем повернулся к Даррену:

— Доставьте господина Даля в Трибунал. Отдельная комната, два наблюдателя, имена менять каждые два часа и записывать до смены. Никому не позволять прикасаться к нему без проверки пламенем.

— А ирис?

— В чёрный ящик. Без описи не вскрывать.

— И что делать с ней? — Даррен кивнул на меня.

— Она едет со мной.

— В качестве подозреваемой?

Кассиан снова посмотрел на меня.

— Пока в качестве женщины, которая решила, что Трибуналу недоставало придворного скандала.

***

Тея ждала у кабинета Кассиана, прижимая к коленям кожаный футляр с отцовскими записями. На каждого проходившего она смотрела так, будто выбирала, кого обвинить первым.

Увидев меня, она вскочила.

— Вы не вышли до полудня.

— До полудня ещё далеко.

— В Трибунале часы отстают. Я проверила трижды.

— Поэтому ты вскрыла нижний сейф?

— Поэтому я спасла записи вашего отца от людей принца. Они явились через четверть часа после моего возвращения, показали приказ на опись имущества и очень удивились, обнаружив, что я умею закрывать дверь с внутренней стороны.

Кассиан остановился рядом.

— Они вошли в дом?

— Нет, господин Ровелл. Но обещали вернуться с городской стражей.

— Вернутся, — сказала я. — Лоран не любит, когда дверь не понимает его положение.

Тея оглядела нас обоих и нахмурилась.

— Что произошло?

— Леди Верн предложила мне помолвку, — ответил Кассиан.

Я повернула голову.

— Вам обязательно было сообщать это таким образом?

— Я не успел изучить более подходящие.

— Простите, что именно вы предложили?

— Защиту дома, доступ к расследованию и возможность не оказаться в королевской тюрьме к вечеру.

— Я спрашивала не его.

— Помолвку, — призналась я.

— С Верховным инквизитором.

— Ты быстро понимаешь.

— С тем самым, который...

— Да.

— А других способов спастись не было?

— Были. Все хуже.

Кассиан открыл дверь кабинета.

— Госпожа Нолан, вы останетесь. Леди Верн понадобится человек, способный подтвердить, что она подписала договор добровольно.

— А вам?

— Мне хватит господина Восса.

— Разумно. Я бы тоже не доверила вам выбирать свидетеля невесты.

Через десять минут принесли Чёрную печать, чай, песок для чернил и старика по имени Гавель Сенн. Он заведовал договорами Трибунала сорок три года и поджимал губы всякий раз, когда современность не оправдывала ожиданий.

— Чёрную поруку не заключали между неженатым Верховным инквизитором и незамужней подозреваемой сто восемьдесят шесть лет, — сообщил он, раскладывая листы. — В прошлый раз дело закончилось дуэлью, сожжением западного крыла и тремя детьми, двое из которых не принадлежали ни одной стороне договора.

— Надеюсь, дети не были обязательным условием, — сказала я.

Старик поднял на меня мутные глаза.

— При нынешнем состоянии нравов я ничего не предполагаю заранее.

Даррен встал у окна, Тея устроилась возле двери. Кассиан снял перчатки и сел напротив меня. Между нами Сенн поместил договор — плотный лист с серебряными нитями. С такой бумаги нельзя было выскоблить слово, не оставив шрама в чужой памяти. Отец однажды выпорол меня за попытку прочитать подобный лист ладонями: боялся, что договор прочтёт меня в ответ.

— Срок, — произнёс Сенн.

— До последнего колокола Праздника Основания, — сказала я.

— С возможностью расторжения по взаимному согласию, — добавил Кассиан.

Перо заскрипело.

— Предмет поруки.

Кассиан заговорил без паузы:

— Аделия Верн передаёт Трибуналу сведения о белой соли, покушениях, деятельности Августа Верна и событиях, которые помнит как ещё не произошедшие.

— Не передаёт, а предоставляет, — поправила я. — Переданное обычно перестаёт принадлежать прежнему владельцу. Моя память остаётся моей.

Сенн зачеркнул слово. Серебряная нить в бумаге потемнела и вытолкнула чернила на поверхность. Старик промокнул их тряпицей, не выразив никакого удивления.

— Взамен Кассиан Ровелл защищает мою жизнь, свободу, имущество и людей. Не передаёт меня короне или Совету без открытого разбирательства. Предоставляет доступ к связанным с делом уликам.

— Ко всем, кроме тех, раскрытие которых создаёт непосредственную угрозу другому свидетелю, — сказал Кассиан.

— Если вы письменно назовёте свидетеля и характер угрозы.

— Если назову характер угрозы. Имя вы получите после его согласия.

— Прекрасно. Я буду знать, что вы кого-то прячете, но не смогу сразу отравить.

— Это шутка? Для договора важно, — спросил Сенн.

— Пока да.

Старик поджал губы и перешёл к следующему листу.

На запрете лжи мы спорили дольше. Кассиан хотел обязать меня отвечать на каждый вопрос. Я хотела сохранить право молчать о его решениях в прежней жизни, пока не пойму, изменился ли человек или только обстоятельства.

— Молчание допустимо, — сказала я. — Ложь — нет.

— Удобно. Вы сможете пропустить всё существенное.

— А вы сможете объявить существенным цвет моего белья.

Тея закашлялась. Даррен отвернулся к окну.

Кассиан даже не моргнул.

— Цвет вашего белья не относится к расследованию.

— Я хочу, чтобы договор разделял вашу нынешнюю уверенность.

Сенн написал: «Каждая сторона вправе прямо отказаться от ответа, но не вправе сообщать заведомую ложь, подменять смысл полуправдой или скрывать отказ под двусмысленностью». Пламя определяло намерение, а не истину; человек с изменённой памятью мог искренне поклясться в любом преступлении. Договор хотя бы не обещал невозможного.

— Принуждение, — подсказал Сенн.

— Господин Ровелл не применяет ко мне пламя и не использует заключение, угрозы или должностную власть, чтобы добиться сведений, не предусмотренных договором, — сказала я. — Не передаёт меня другому дознавателю и не позволяет проводить мнемоническое вмешательство без моего согласия.

— Леди Верн не применяет ко мне и моим людям яды, вытяжки памяти или иное мнемоническое воздействие без разрешения. Не подмешивает ничего в пищу и питьё.

— Даже лекарство?

— Особенно лекарство.

— Исключение при непосредственной угрозе жизни, — сказала я.

— Если после вы объясните, что сделали.

— Если вы будете способны понять.

Сенн записал и это.

Последнее условие я произнесла, глядя не на старика, а на Кассиана:

— Ни помолвка, ни порука не дают одной стороне права на тело другой. Прикосновения, поцелуи, совместная спальня, брачные обязательства и любая близость не могут быть потребованы в качестве платы, доказательства верности или части публичного представления.

Перо снова заскрипело. На этот раз никто не кашлянул.

— Я не собирался ничего подобного требовать, — сказал Кассиан.

— Лоран тоже редко сообщал о намерениях заранее.

В кабинете стало холоднее, хотя чёрное пламя не поднялось. Кассиан опустил взгляд на договор. Я ожидала вопроса или раздражения; мужчины, не планировавшие пользоваться властью, почему-то особенно оскорблялись, когда их просили отказаться от неё письменно.

— Добавьте, — сказал он, — что согласие, данное из страха перед расторжением поруки, согласием не считается.

Сенн поднял брови.

— Это затруднит толкование.

— Значит, сформулируйте лучше.

Старик поворчал, но записал. Я посмотрела на Кассиана. Он не ждал благодарности и вообще, кажется, уже думал о другом.

— Публичные появления? — спросил он.

— По предварительной договорённости. Без внезапных объятий ради убедительности.

— Это переживу.

— Не обещайте того, чего нельзя проверить.

Когда договор был составлен, Сенн перечитал его вслух. Снизу пахнуло мокрой паклей: печь успели разобрать до взрыва, дела Вернов не сгорели, алхимик сохранил оба глаза. Второе предсказание тоже сбылось и снова перестало быть будущим. Это должно было обнадёживать. Вместо этого каждый спасённый человек уводил нас дальше от дороги, которую я помнила.

Сенн положил Чёрную печать острым ребром к нам.

— После крови отказаться можно будет только по условиям договора. Нарушение не заставит повиноваться, но печать запомнит намерение и причинит боль. При повторе стороны лишатся дарованных друг другу прав. Вы понимаете?

— Да, — сказал Кассиан.

Я протянула большой палец.

— Леди Верн, — старик посмотрел на тонкий старый шрам, — другой рукой.

— Почему?

— Эту уже резали Чёрной печатью.

Кассиан поднял глаза.

— На эшафоте, — пояснила я. — Для подтверждения личности.

Сенн нахмурился.

— След должен был исчезнуть после смерти осуждённой.

— У меня был необычно загруженный день.

Я подала левую руку. Острое ребро рассекло кожу почти без боли. Капля упала в середину печати и растеклась по выгравированным словам. Кассиан надрезал свой палец сам. Его кровь оказалась ярче моей; чёрные трещины вокруг ранки дрогнули, выпуская тонкую нить пламени.

Печать втянула обе капли.

Холод поднялся по левой руке и сомкнулся вокруг безымянного пальца незавершённым кольцом. Оно выглядело не металлическим, а выжженным прямо в памяти кожи: тонкая чёрная полоса с разрывом у костяшки. Такая же появилась на руке Кассиана.

— Порука будет завершена после публичного признания, — сообщил Сенн. — Достаточно трёх свидетелей и прямого названия статуса.

Даррен впустил запыхавшегося младшего дознавателя. Тот попытался поклониться всем сразу и едва не ударился лбом о косяк.

— Господин Верховный инквизитор, наследный принц внизу. С ним королевский распорядитель и городская стража. Требуют передать леди Верн для дворцового дознания.

Сенн накрыл договор ладонью.

— Современность, — с отвращением произнёс он. — Никогда не даёт просохнуть чернилам.

В главном зале просители отступили к стенам, а служащие выглядывали с лестницы. Лоран стоял среди дворцовых мундиров, единственный человек, которого дождь не посмел коснуться. В прежней жизни в этом камзоле он объяснял мне, что признание спасёт слуг дома Верн.

Заметив нас, он улыбнулся.

— Аделия. Ты заставила меня искать тебя по всему городу.

— Попробуй в следующий раз начать с места, куда сам собирался меня отправить.

Улыбка осталась. Лоран редко позволял чужим словам менять выражение его лица; за него это делали люди вокруг.