Казнённая злодейка. Невеста Верховного инквизитора

Тот вопросительно посмотрел на Лорана.

Конечно.

Даже сейчас, когда яд едва не оказался в крови императора, мой приказ нуждался в мужском подтверждении.

— На каком основании? — спросил наследник.

— Она отравила вино.

Музыканты ещё не начали играть, и слова услышали не только стражники. Камердинер выхватил бокал из руки императора. Придворные качнулись назад, однако не разбежались: желание выжить при дворе традиционно уступало желанию узнать виновного.

Лисса бросилась к двери. Начальник стражи двинулся слишком поздно: девушка проскользнула между гостями и исчезла в западной галерее. Лоран схватил меня за локоть.

— Что в бокале?

— Уже ничего. Я отдала его Тее.

— Ты передала отравленное вино своей помощнице?

— Не для питья.

— Ты сошла с ума?

— У тебя крайне скучные предположения.

Кассиан Ровелл пересёк зал, и люди расступились, как на площади перед казнью. Придворные уже знали: если Верховный инквизитор куда-то направляется, лучше не оказаться последним препятствием.

— Закрыть двери, — приказал он.

Стражники повиновались сразу.

Я могла бы насладиться выражением лица Лорана, если бы Тея не находилась в одной галерее с женщиной, решившей любой ценой вернуть яд.

— Западный коридор ведёт к каретной лестнице? — спросила я.

Кассиан коротко кивнул.

Я подхватила юбки и побежала.

Лоран окликнул меня. Кто-то ухватил за рукав, ткань треснула, но я не обернулась. Белый мрамор сменился серыми плитами; пахло кухонным дымом, мокрой шерстью и жиром для петель. За поворотом хлопнула дверь.

— Тея!

Ответа не последовало.

Я едва не поскользнулась на разлитой воде. Серебряный стакан лежал у стены. Коридор раздваивался: налево — к каретам, направо — в помещения прислуги. Возле правого прохода штукатурку пересекала царапина от подноса.

Я свернула направо.

***

Тея стояла у закрытого бельевого шкафа, прижавшись к дверцам спиной. Лисса держала у её горла тонкую стеклянную иглу.

— Госпожа, не подходите, — произнесла Тея. Голос у неё был ровный, только подбородок дрожал. — Она хочет флягу.

— Врёт, — выдохнула Лисса. — Я увидела, как она украла вино его величества. Хотела задержать, а она на меня напала.

— Чем? Дурным воспитанием?

Тея бросила на меня возмущённый взгляд. Хорошо. Если способна оскорбляться, значит, ещё не оцепенела.

Игла касалась её кожи под ухом. В прозрачном стекле проходила белая прожилка — соль, спрессованная в тончайший стержень. Одного прокола хватило бы, чтобы Тея забыла последние часы. Или годы.

— Отдай ей флягу, — сказала я.

— Госпожа...

— Отдай.

Тея медленно полезла в карман. Лисса отвлеклась на её руку, и я дёрнула тяжёлую портьеру. Латунный держатель вылетел из стены, ткань рухнула на обеих. Под ней мелькнула рука с иглой.

Я наступила на запястье.

Стекло хрустнуло под каблуком. Белая соль брызнула на каменные плиты и тут же потемнела, напитавшись влагой. Лисса рванулась, пытаясь сбросить ткань. От неожиданной силы меня отбросило к шкафу. Затылок ударился о дерево; перед глазами вспыхнуло, и портьера взметнулась.

Лисса вынырнула с обломком иглы и метнулась к Тее. Я вцепилась ей в волосы и дёрнула назад. Стекло рассекло кружево на воротнике помощницы. Лисса ударила меня под рёбра, но я удержалась. В первой жизни эту женщину казнили как мою сообщницу. На допросе она призналась, что пронесла яд по моему приказу. Я видела её только в воспоминании дознавателя: спокойную и совершенно пустую.

Теперь пустоты в нём не было. Только ужас.

— Кто тебе приказал? — спросила я, выворачивая её руку. — Крей?

Имя вырвалось слишком рано.

Лисса ударила меня виском в щёку, выпустила обломок и сунула руку за воротник. Её пальцы вытащили крошечную белую капсулу.

Лисса раскусила её раньше, чем я успела перехватить.

Её зрачки расширились. Тело обмякло так внезапно, что я рухнула вместе с ней на колени. Изо рта девушки потекла молочно-белая слюна.

— Выплюнь! — Я зажала ей челюсть и повернула набок. — Тея, платок!

Помощница вытерла Лиссе рот и попыталась вызвать рвоту, но капсула уже растворилась. Кожа девушки стала холодной и влажной.

Я коснулась голыми пальцами виска Лиссы.

Чужая память обычно чувствовалась как запертая комната: гладкая поверхность, за которой двигались тени, звучали голоса, оставались запахи. У каждого человека замок был свой. У Лиссы не осталось ни двери, ни комнаты. Только белый шум, ровный и безжизненный, будто кто-то выскоблил последние часы до самого основания.

— Она умирает? — спросила Тея.

— Нет. Кажется, нет.

В проходе появился Кассиан, за ним — двое стражников и Лоран. Я стояла на коленях, прижимая к полу служанку; Тея держала испачканный платок, вокруг лежали осколки иглы и портьера.

Для женщины, решившей исправить репутацию, вечер складывался многообещающе.

Кассиан опустился рядом, снял перчатку и провёл ладонью над лицом Лиссы. Чёрное пламя выступило между пальцами, скользнуло к её вискам и рассыпалось, не найдя за что зацепиться.

— Глубокое стирание, — произнёс он.

— Капсула под языком.

— Вы знали, что она её примет?

— Если бы знала, выбила бы зубы заранее.

Лоран поморщился.

— Аделия.

— Прости. Следовало сказать «препятствовала бы употреблению состава».

Кассиан посмотрел на меня снизу вверх, и на миг я увидела человека, который через сто дней скажет: «Мне снятся все».

— Где вино? — спросил он.

Тея достала флягу. Один из стражников протянул руку, но она отступила и вопросительно посмотрела на меня. Лоран заметил.

— Ты действительно приказала ей похитить императорский бокал.

— Я приказала сохранить яд.

— Яда могло не быть.

— Тогда служанка решила проткнуть Тее шею из-за плохого настроения.

— Вы видели яд? — Кассиан забрал флягу сам.

— Видела, как Лисса насыпала белую соль в левый бокал.

Чёрное пламя ещё оставалось на его руке. При моих словах оно вытянулось, прошлось по запястью и погасло.

Кассиан перевёл взгляд на Лиссу.

— Вы не лжёте.

— Начинайте привыкать.

— Не спешите требовать невозможного.

Это прозвучало настолько сухо, что я не сразу поняла: он ответил мне. В прежней жизни подобного Кассиана я не знала. Возможно, к моему аресту в нём уже поселилось слишком много мёртвых.

Стражники подняли Лиссу. Её голова свесилась набок, ноги волочились по камню. Кассиан велел отнести девушку к лекарям и выставить охрану, затем завернул осколок иглы в платок.

— Мы осмотрим состав.

— Обычная алхимия ничего не покажет.

— Почему?

— Белая соль просыпается только рядом с памятью. Пока её не коснётся мнемоник или человек не попытается вспомнить выбранное событие, она похожа на толчёный кварц.

— Откуда вы это знаете?

Плохой вопрос. То есть хороший — именно поэтому плохой.

— Отец занимался мнемоническими составами.

— Август Верн не оставил ни одной работы о белой соли.

— Значит, вы плохо искали.

— Вы уже говорили мне это сегодня? — спросил он.

Верёвка на шее сжалась так отчётливо, что я коснулась борозды под ухом. Кассиан проследил за движением.

— В некотором смысле.

Лоран шагнул между нами:

— Допрос леди Верн закончен. Она пережила потрясение и нуждается в лекаре. Я сам отвезу её домой.

— Я не нуждаюсь ни в лекаре, ни в тебе.

— Это решишь не ты.

Он сказал тихо, но пальцы снова сомкнулись на моём локте. На миг вместо коридора возник кабинет, где Лоран убеждал меня признаться ради спасения слуг. Тогда он тоже говорил, что решать буду не я.

Я вывернула руку и отступила.

— Помолвку, — произнесла я. — Я решу насчёт неё.

— Сейчас не время устраивать сцену.

— Ты прав. Лучшего времени уже не будет.

Я сняла кольцо.

Золото оставило на пальце светлую полоску. Лоран подарил кольцо при двухстах свидетелях, и разорвать помолвку можно было лишь так же открыто. Поэтому, увидев его на моей ладони, он успокоился.

— Здесь нет достаточного числа свидетелей, — напомнил он.

— Вернёмся в зал.

***

Когда мы вошли, музыканты играли слишком громко. Так дворец сообщал, что ничего не произошло: ни покушения, ни бегства служанки, ни женщины с кровью на губе. Разговоры оборвались и возобновились ещё тише.

Императора увели с возвышения. Кардинал Крей остался и теперь беседовал с начальником стражи. Увидев нас, он благословил воздух двумя пальцами.

— Благодарение Первой Памяти, леди Верн не пострадала.

— Как предусмотрительно с её стороны, — сказала я.

Крей улыбнулся. Его лицо почти не изменилось, зато взгляд на мгновение опустился к моей руке. Он увидел кольцо.

Лоран шёл рядом и тоже заметил, куда смотрит кардинал.

— Аделия, — негромко произнёс он. — Если ты сделаешь это сейчас, обратной дороги не будет.

— Обратная дорога привела меня на эшафот.

Он резко повернулся.

— Что?

— Я сказала, что устала от твоих угроз.

Ни Лоран, ни Крей не должны знать, сколько я помню. Но снова идти рядом с ним и ждать подходящего дня было выше моих сил. Разумная Аделия сохранила бы помолвку как защиту. Разумную Аделию повесили.

Я поднялась на первую ступень императорского возвышения.

— Господа.

Музыка захлебнулась. Дирижёр опустил палочку, и последняя нота некоторое время дрожала под сводами. Теперь меня слышали все: придворные, стражники, слуги у дверей и Вивьен, стоявшая возле вдовствующей герцогини в своём траурном платье.

Я впервые посмотрела на неё не как на женщину, которая отняла моего жениха. Сегодня Вивьен ещё ничего не сделала и не знала, что через неделю Лоран начнёт навещать её, рассказывая о моей неуправляемости.

Вивьен встретила мой взгляд и нахмурилась.

— Леди Аделия, — предупредил кардинал Крей. — Его величеству требуется покой.

— Тогда постараюсь быть краткой.

Я повернулась к Лорану.

Лицо у него оставалось спокойным. Возможно, он надеялся, что я попрошу прощения и объявлю о переносе свадьбы. В прежней жизни он заставил меня сделать именно это, а затем пригласил Вивьен открыть танец вместо меня.

Я протянула кольцо.

— В присутствии императорского двора я возвращаю дар дома Альве и расторгаю помолвку с наследником Лораном.

По залу прошёл вздох. Вдовствующая герцогиня перекрестилась знаком Первой Памяти. Кто-то уронил веер.

Лоран не взял кольцо.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я подозревала, что ты попробуешь объяснить мне и это.

— Последствия коснутся не только тебя. Дом Верн лишится императорского покровительства, доступа к государственным лабораториям, права на...

— Я помню условия брачного договора. Мне не требовалось их читать четыреста восемь раз.

Кассиан, стоявший внизу, едва заметно поднял брови. Он узнал число.

— Аделия, спустись, — произнёс Лоран. — Мы обсудим это наедине.

— Нет.

— Я не приму кольцо, пока ты не придёшь в себя.

— Тогда оно тебе действительно не нужно.

Я разжала пальцы.

Алмаз ударился о мрамор и покатился по ступеням. Придворные расступались перед ним. Кольцо остановилось у сапога Кассиана.

— Помолвка расторгается возвращением дара перед свидетелями, — сказал он. — Согласие второй стороны закон не требует.

Голос был негромким, однако тишина позволила услышать каждое слово.

Лоран взглянул на него.

— Я знаком с законом, господин Ровелл.

— Тогда затруднений не возникнет.

Кассиан не защищал меня, а лишь исправлял юридическую неточность. В первой жизни он тоже прятал решения за точными формулировками, и благодарить за крошки совести я не собиралась.

Кардинал Крей первым нарушил молчание:

— Потрясение заставляет людей совершать странные поступки. Утро принесёт ясность.

— Утро принесёт труп, — ответила я.

Кассиан поднял голову.

Я не собиралась произносить это перед всем двором. Слова оказались быстрее осторожности. Лоран смотрел с холодной яростью, Крей — с отеческой тревогой. Слишком много глаз.

Кассиан поднял кольцо с пола и протянул начальнику стражи.

— Леди Верн, пройдёмте со мной.

— Это приглашение?

— Пока да.

***

Он отвёл меня в комнату музыкантов, пахнущую канифолью, пылью и яблоками. Кассиан закрыл дверь, но не встал между мной и выходом. Я отметила это против воли.

— Сначала вы замечаете яд, который не видит никто другой, — сказал он. — Затем предсказываете труп. Перед этим публично расторгаете помолвку с наследником. Вы всегда так отмечаете начало Посевного месяца?

— Впервые.

— Праздник удался.

Вот теперь я точно услышала сухую насмешку. Будущий палач обладал чувством юмора. Какая непрактичная подробность.

— Задавайте вопросы, господин Ровелл. Там скоро появится Лоран и начнёт отвечать за меня.

Кассиан снял правую перчатку. Трещины на пальцах ещё были тонкими, но чёрный свет уже двигался под кожей.

— Вы подсыпали что-либо в императорское вино?

— Нет.

Пламя осталось неподвижным.

— Приказывали Лиссе это сделать?

— Нет.

— Знали до сегодняшнего вечера, что она попытается отравить императора?

— Нет.

Тёмная нить отделилась от его ладони, обвила моё запястье и исчезла под рукавом. Холод поднялся до локтя.

— Вы знакомы с Лиссой?

— До сегодняшнего вечера видела её один раз.

Пламя дрогнуло.

Кассиан заметил.

— Когда?

— Через семьдесят дней.

— Повторите.

— Я видела её через семьдесят дней. В воспоминании вашего дознавателя. К тому моменту она признается, что подсыпала яд по моему приказу.

Чёрная нить затянулась на запястье. Кожа не горела, но пальцы начали неметь.

— Леди Верн, ложь сейчас будет крайне неразумна.

— Я не лгу. Вы же чувствуете.

— Я чувствую, что вы верите своим словам. Это не одно и то же.

— Через сто дней вы повесите меня за отравление императора.

Пламя поднялось до плеча. На миг мне показалось, что оно снова скользнуло по петле. Я не отступила.

— Сначала надрежете мне большой палец Чёрной печатью. Кровь исчезнет быстрее обычного, эшафот вытянет память казнённых под площадь, а вы всё равно опустите рычаг. Перед этим я спрошу, снятся ли вам мёртвые. Вы ответите: все.

Лицо Кассиана застыло.

Пламя метнулось к моему горлу, коснулось следа от верёвки и отпрянуло. Трещины на его пальцах вспыхнули разом. Он смотрел не на меня — на собственную руку, которая отказывалась обвинять меня во лжи.

— Кто рассказал вам о казнённых?

— Вы.

— Я никогда с вами не разговаривал.

— Вы ещё этого не сделали.

За стеной снова заиграл оркестр. Двор приспосабливался к моему безумию.

Кассиан медленно вернул пламя в ладонь.

— Допустим, вы уверены, что прожили следующие сто дней. Почему вы заговорили о трупе?

— Завтра утром в закрытом отделе императорского архива найдут архивариуса Освина Даля. Дверь будет заперта изнутри, ключ останется в кармане его жилета. На теле не обнаружат ран, поэтому лекарь назовёт причиной остановку сердца. Это неправда. Из Даля извлекут воспоминание о посетителе, которого он впустил после девятого колокола.

— Императорский архив закрывается после восьмого.

— Поэтому посетителя не будет в книге.

— Кто его убьёт?

— Не знаю. В моей жизни это дело закрыли за один день.

— Очень удобно.

— Для убийцы — несомненно.

Кассиан подошёл ближе. Пламя снова выползло между его пальцами и на этот раз коснулось моей шеи. Холод обхватил горло, повторяя форму петли. Тело предало меня: дыхание сбилось, колени ослабли, перед глазами возник серый помост. Я заставила себя остаться на месте.

— Освин Даль будет убит завтра в запертом архиве, — отчётливо повторила я. — Если вы ничего не сделаете.

Чёрный огонь замер.

Не вспыхнул. Не нашёл лжи.

Кассиан смотрел на него дольше, чем на меня.

— Либо вы безумны, леди Верн, либо завтра действительно попытаются убить человека.

— Можете запереть меня до утра и проверить обе версии.

За дверью раздался голос Лорана. Он требовал немедленно впустить его к бывшей невесте, и слово «бывшей» давалось ему заметно тяжелее остальных.

Кассиан натянул перчатку.

— Сегодня вы свободны. Завтра на рассвете явитесь в Чёрный Трибунал.

— Я могу отказаться?

— Можете.

Он открыл дверь. Лоран стоял на пороге, бледный и безукоризненно спокойный.

Кассиан отступил, пропуская меня, и добавил:

— Тогда я приду за вами сам.

Глава 3. Сделка с палачом

Кассиан Ровелл не успел прийти за мной.

На рассвете я сама стояла у Чёрного Трибунала, глядя, как дождь стекает по ступеням и собирается в бороздках высеченной над входом фразы: «Память не может служить против истины». Камень почернел от воды, и отдельные буквы казались залитыми старой кровью. Возможно, архитектор рассчитывал на другой эффект, но государственные учреждения редко выглядели так, как утверждали их создатели.

Тея ждала рядом, натянув воротник плаща до подбородка. Под ним скрывалось рассечённое кружево и красная царапина от иглы. Всю дорогу она говорила, что не отпустит меня внутрь одну, а теперь молчала, разглядывая узкие окна первого этажа.

— У них решётки с внутренней стороны, — заметила она.

— Чтобы никто случайно не вышел, не подписав признание.

— Очень успокаивает.

Я повернулась к ней. После бала мы не спали: лекарь осматривал шею Теи, слуги дома Верн шептались по углам, а от Лорана один за другим прибывали посыльные. Первые двое привезли требования немедленно явиться во дворец. Третий — перечень имущества, которое после разрыва помолвки надлежало вернуть дому Альве. В список включили даже мою верховую кобылу, купленную за три года до знакомства с наследником. Лоран всегда болезненно переносил утрату собственности, особенно если собственность умела говорить «нет».

— Возвращайся домой, — сказала я.

— Чтобы вы остались здесь с людьми, один из которых вас повесит?

— Пока он этого не сделал.

— Удивительно убедительный довод.

— Тея, если я не выйду до полудня, возьми записи отца из нижнего сейфа и отвези Эстер Ровелл.

— Сестре Верховного инквизитора?

— Она придворный лекарь. И единственный человек, который однажды доказал, что смерть от мнемонического истощения можно отсрочить.

В первой жизни я узнала об этом слишком поздно: из отчёта, приложенного к делу Кассиана после моей казни. Тогда его уже отстранили от должности, но до меня дошли лишь слухи. В тюрьме новости приносили с едой — несвежими, холодными и выбранными так, чтобы от них становилось хуже.

Тея ещё хотела спорить, но массивная дверь открылась. На верхней ступени появился мужчина в мундире Трибунала — невысокий, крепкий, с коротко остриженными русыми волосами и лицом человека, разочаровавшегося во всех оправданиях ещё до того, как их услышал.

— Леди Верн, — произнёс он. — Вы пришли на семь минут раньше.

— Господин Ровелл просил на рассвете. Я не знала, считается ли опозданием пережить его.

Мужчина посмотрел на бледное небо, затем на меня.

— Даррен Восс, заместитель Верховного инквизитора. В Трибунале шутят только люди, которым больше нечего терять.

— Тогда я выбрала подходящее место.

Его взгляд задержался на Тее.

— Помощницу внутрь не приглашали.

— Она и не войдёт, — сказала я прежде, чем Тея успела возразить.

Я сунула ей в ладонь ключ от нижнего сейфа и поднялась по ступеням. За спиной помощница пробормотала что-то о неблагодарных хозяйках, которых следовало позволить убить хотя бы из воспитательных соображений.

Даррен пропустил меня в здание.

Внутри пахло мокрым камнем, железом и дешёвым мылом. На скамьях у стены сидели просители: старуха с завязанным глазом, купец, прижимавший к груди коробку, двое мужчин в одинаковых серых плащах. Никто не разговаривал. Здесь даже кашляли осторожно, будто любое лишнее движение могло попасть в протокол.

— Служанка жива? — спросила я.

— Жива. Не помнит своего имени, дворца и последние девять лет.

— Охрана у неё осталась?

— Вы подозреваете моих людей?

— Я подозреваю всех, кто дышит без свидетелей.

Даррен не улыбнулся.

— Господин Ровелл предупреждал, что вы утомительны.

— Мы знакомы меньше суток, а он уже обсуждает меня с подчинёнными. Какая скорость.

Кабинет Верховного инквизитора находился на третьем этаже. Даррен открыл дверь без стука. Кассиан стоял у стола, просматривая три раскрытых донесения одновременно. Парадный мундир он сменил на простой чёрный сюртук, но рубашка оставалась вчерашней: возле воротника ткань смялась, на манжете темнело пятно от вина или крови. Значит, не спал. Седины на висках почти не было, а привычка разрушать себя уже была.

— Вы пришли, — сказал он.

— Не хотела, чтобы вы беспокоили соседей ранним визитом.

— Какая предупредительность.

Даррен встал у двери. Кассиан закрыл донесения, но садиться не предложил.

— В императорский архив отправили людей сразу после нашего разговора. Освин Даль жив. Закрытый отдел осмотрели, посторонних не обнаружили. После девятого колокола к нему никто не приходил.

— Потому что вы предупредили охрану.

— Или потому что вы ошиблись.

— Если лекарь даёт противоядие, а больной не умирает, это не доказывает, что яда не было.

— Вы сравниваете мои меры с противоядием, не зная, существовала ли угроза.

— Поэтому я здесь.

Кассиан опёрся ладонями о стол. Чёрные перчатки лежали рядом; по пальцам проходили тонкие трещины, и от них по полированному дереву расползались едва заметные тени.

— Вчера вы предложили запереть вас до утра и проверить предсказание. Предсказание не сбылось.

— Ещё утро.

— Тогда назовите то, что можно проверить.

Он ждал, что я начну оправдываться. В первой жизни именно этого от меня всегда и добивались: не правды, а достаточного количества слов, среди которых удобно выбрать виноватое.

— В течение четверти часа во двор прибудет курьер из Грельской крепости, — сказала я. — Его вороной конь упадёт у ворот и больше не встанет. Курьер заявит, что потерял донесение во время переправы, но копия зашита под синей подкладкой седла. В ней сказано, что три пограничных сигнальных огня погасли одновременно, хотя караульные не видели ни врага, ни пожара.

Даррен перевёл взгляд на Кассиана.

— Курьера не ждут, — произнёс он.

— Поэтому он опоздает на два дня, — ответила я. — Второе: после второго колокола взорвётся печь в западной комнате вещественных доказательств. Нижнюю заслонку забили мокрой паклей. Алхимик Грот потеряет левый глаз, а огонь уничтожит три ящика старых дел дома Верн.

Даррен уже не смотрел равнодушно.

— Западную печь проверяли вчера.

— Проверьте ещё раз.

— И третье? — спросил Кассиан.

— Освина Даля всё равно попытаются убить до полудня. Тем, кто пришёл за его памятью, недостаточно подождать, пока вы снимете охрану.

— Удобное уточнение после несбывшегося предсказания.

— Оставьте меня здесь. Если ничего не произойдёт, к полудню получите редкую возможность арестовать сумасшедшую добровольно явившуюся в Трибунал.

Кассиан несколько мгновений изучал моё лицо, затем повернулся к Даррену:

— Отправьте двоих к печи. Ничего не трогать до осмотра. О курьере не предупреждайте ворота.

— Вы всерьёз собираетесь ждать?

— Пятнадцать минут.

— А если она устроила всё сама?

— Тогда торопиться ей больше некуда.

Даррен вышел. Кассиан указал на стул возле стены.

— Садитесь.

— Это задержание?

— Наблюдение.

— Дверь заперта.

— Так наблюдать удобнее.

Я села. Передо мной стоял стол без единого лишнего предмета, кроме донесений, чернильницы и Чёрной печати. Печать лежала повёрнутой острым ребром к окну. Большой палец заныл, вспоминая надрез, хотя кожа оставалась целой.

Кассиан заметил, куда я смотрю, и накрыл печать листом бумаги.

— Вы меня боитесь, — сказал он.

— Вы будущий палач. Было бы странно испытывать к вам лёгкую неловкость.

— И всё же пришли.

— Иногда единственный человек, способный спасти, отличается от убийцы только датой.

Он отошёл к окну. За мутным стеклом серел внутренний двор, по желобам стекал дождь. Кассиан стоял ко мне спиной, но отражение в стекле оставалось напряжённым.

— В вашей памяти я сомневался в приговоре?

— Да.

— И привёл его в исполнение.

— Да.

— Тогда на что вы рассчитываете сейчас?

Я могла солгать, что вижу в нём добро. Подобные фразы нравятся мужчинам, особенно опасным: позволяют считать собственную жестокость временной болезнью, которую правильная женщина непременно вылечит. Кассиан, вероятно, почувствовал бы ложь раньше, чем я закончила.

— На то, что вам станет любопытно, — ответила я. — Совесть вы однажды уже проигнорировали.