Полигон 18

Полигон 18

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ

Жара стояла такая, что воздух дрожал над степью, и каждое движение отдавалось липким потом на спине. Сергей стоял в строю, сжимая в руках автомат, который уже через час начинал казаться тяжелее собственного тела. Два года он служил в этих местах — в восьмидесяти километрах от Саратова, за колючей проволокой, среди бетонных блоков и ржавых ангаров. За два года он привык ко всему: к побудке в пять утра, к бесконечным марш-броскам по степи, к баланде, от которой сводило желудок, к запаху солярки и оружейной смазки, который въелся в кожу и одежду. Но к жаре привыкнуть было невозможно. Она высасывала силы, заставляла тело обмякать, а мысли путаться.

Пятнадцатое июля девяносто шестого. Сергей знал эту дату, потому что писал её на конвертах домой — матери в Воронеж. Он писал, что у него всё хорошо, что кормят нормально, что начальство не зверствует. Он врал. Мать не знала, что из их роты за последние полгода пропало трое солдат. Официально — дезертировали. Неофициально — никто не знал, что с ними случилось. Их просто не стало, и разговоры об этом быстро затухали, потому что спрашивать было не у кого, а те, кто спрашивал, быстро переставали задавать вопросы.

Сергей смотрел прямо перед собой, на затылок солдата, стоящего впереди. Рядовой Кравцов, его друг с первого дня службы. Вместе ели, вместе спали в казарме на соседних койках, вместе проклинали армию и мечтали о дембеле. Кравцов был младше на два года, девятнадцатилетний пацан из Рязани, с вечно взлохмаченными светлыми волосами и дурацкой привычкой улыбаться, даже когда совсем не до смеха. Сергей всегда говорил ему: «Кончай улыбаться, дурак, жизнь не шутка». А Кравцов только отмахивался и снова улыбался, показывая щербатый зуб, который выбил в детстве, упав с велосипеда.

Сейчас Кравцов не улыбался. Он стоял, как все, вытянувшись в струну, и только маленькая капля пота ползла по его виску, оставляя влажный след на загорелой коже. Сергей хотел сказать ему что-то, какую-нибудь глупость, чтобы разрядить обстановку, но не мог. Голос застрял в горле, потому что он видел, как к ним идут — двое в белых халатах, которых он раньше никогда не видел.

На полигоне было тихо. Только стрекот кузнечиков, раскалённых солнцем до звона, и гул мух, роящихся над мусорными баками у столовой. Обычно здесь шумно — слышны команды офицеров, лязг гусениц, грохот стрельбы на дальних рубежах. Но сегодня — ватная тишина. Даже птицы замолкли, будто чувствуя что-то неладное. Или это просто показалось Сергею. Через тридцать лет он будет вспоминать этот момент и сомневаться: было ли это на самом деле или его сознание, подёрнутое дымкой, дорисовало страх там, где его не было.

Офицер, который их построил, — подполковник Кравчук, пожилой, с седыми висками и вечно уставшими глазами, — стоял в стороне и смотрел в планшет. Он ничего не говорил. Просто смотрел, как двое в белом проходят вдоль строя, заглядывая каждому в лицо. Сергей слышал, как они переговариваются вполголоса, но слов было не разобрать. Ветер стих — воздух застыл, как перед грозой.

— Кравцов Сергей! — вдруг сказал один из белых, не повышая голоса. — Выходи из строя.

Сергей вздрогнул. Это была его фамилия. Его. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он оглянулся на Кравцова — тот стоял с каменным лицом, но в глазах была тревога. Сергей хотел что-то сказать, но не успел.

— Орлов Игорь! — назвали следующего.

Кравцов сглотнул. Он не шевелился.

— Кравцов Игорь! — повторили громче.

Он вышел из строя, поравнялся с Сергеем. Они встретились взглядами. Никто не улыбался. В глазах Кравцова был тот же вопрос: что происходит? Сергей пожал плечами. Он не знал.

Их повели к белой палатке, стоящей в стороне от основных построек. Палатка была новой, натянутой на алюминиевый каркас, с плотно закрытыми полами. Рядом стоял военный «Урал» с закрытым кузовом, из которого слышалось низкое гудение — работал генератор. Сергей заметил в кузове ящики с маркировкой, которую он раньше не видел. Красные буквы, непонятные цифры. Он не успел разглядеть — его подтолкнули в спину.

— Заходи.

Внутри палатки было прохладно, даже холодно, будто там работал кондиционер. Сергей сразу почувствовал запах — резкий, сладковатый, немного приторный. Запах лекарств и спирта. Он огляделся. Внутри стоял стол, покрытый белой скатертью, и несколько складных стульев. На столе — медицинские инструменты, какие-то пробирки, журналы с записями. У стола стоял мужчина в белом халате. Он был старше Сергея лет на двадцать, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами. Он не улыбнулся. Не сказал «здравствуйте». Просто посмотрел на них, потом перевёл взгляд на планшет.

— Кравцов Сергей и Кравцов Игорь, — произнёс он, глядя в планшет. — Двадцать лет и девятнадцать лет. Служите второй и первый год соответственно. Физически здоровы. Это так?

— Так точно, — ответил Сергей, стараясь держать голос ровным.

— Хорошо. Садитесь.

Они сели на стулья, которые стояли перед столом. Сергей почувствовал, что его ладони влажные. Он сжал их в кулаки, стараясь не показывать дрожи.

— Что происходит, товарищ врач? — спросил Кравцов. Его голос дрогнул. — Нас переводят куда-то?

— Нет, — врач взглянул на него спокойно. — Никуда вас не переводят. Сейчас будет плановая вакцинация. Новый препарат от столбняка. Сделаем укол, и вы вернётесь в строй.

Сергей выдохнул. Внутри что-то расслабилось. Спазм в груди отпустил. Всё это время он готовился к чему-то плохому — к дисбату, к трибуналу, к тому, что его обвинят в чём-то, чего он не совершал. Но вакцинация — это нормально. Он слышал, что в армии ставят прививки регулярно. На войне, в степи, всякое бывает.

— Рукав закатай, — сказал врач Сергею.

Он закатал левый рукав. Врач взял шприц. Иглу он не показал, но Сергей почувствовал холод на коже. Потом укол. Сначала просто булавка входит в мышцу — ничего особенного. Потом что-то горячее начало растекаться по руке. Сначала неприятно, потом почти больно. Сергей дёрнулся.

— Сиди смирно, — сказал врач.

Он ввёл содержимое шприца до конца, потом достал иглу и прижал к месту укола вату. Сергей сжал зубы. Горячая волна поднималась выше, шла в плечо, потом к груди, к шее. Перед глазами начало всё плыть, будто он выпил литр водки после бессонной ночи. Он попытался встать, но ноги не слушались.

— Второго, — сказал врач кому-то сзади.

Сергей смотрел, как Кравцову делают то же самое. Видел, как друг хмурится, как сжимает кулак. А потом всё поплыло окончательно — контуры размылись, звуки стали глухими, будто он погружался под воду. Он слышал голос врача: «Отведите в ангар». И кто-то подхватил его под руки, поволок прочь из палатки.

Сергей хотел спросить «куда», но язык не слушался. Хотел крикнуть «помогите», но из горла вырвался только хрип. Он видел, как Кравцова волокут за ним, как тот мотает головой, стараясь не потерять сознание. Они прошли через степь — Сергей чувствовал колючую траву сквозь сапоги, видел размытые силуэты ангаров, чувствовал запах пыли и выхлопных газов.

Потом дверь. Металлическая, со скрипом. Темнота. И наконец — бетонный пол под спиной.

Он очнулся от холода. Вокруг была белая комната. Потолок был низким, слышался гул вентиляции, который давил на уши. Сергей лежал на чём-то жёстком и холодном, похожем на металлическую койку без матраса. Он медленно сфокусировал зрение, повернул голову. Белые стены, белый потолок, дверь с круглой ручкой и маленьким стеклянным окошком. Единственным источником света была тусклая лампа на потолке, которая почему-то не нагревалась — она просто горела ровным холодным светом.

Он попытался сесть — голова закружилась. Тело было ватным, мышцы не слушались, будто он пробежал двадцать километров без отдыха. Он снова лёг, переводя дыхание. Сердце билось чаще, чем нужно, но он не мог понять — страх это или действие препарата, который ему ввели. Наверное, и то, и другое.

Он огляделся. Рядом — ещё одна койка. На ней лежал Кравцов. Тот не двигался. Сергей хрипло позвал его: «Игорь! Эй!» Никакого ответа. Сердце сжалось. — Игорь, очнись! — сказал он громче.

Но Кравцов не шевелился. Сергей сполз с койки, с трудом удерживая равновесие. Ноги дрожали. Он добрался до соседней койки, тронул друга за плечо. Тело было тёплым, но мягким — как у спящего. Сергей перевернул друга на спину и увидел его глаза. Они были открыты. И пустые. Белые, мутные, как у рыбы.

Сергей отшатнулся. Ударился спиной о стену. Воздух обжёг лёгкие — холодный, с металлическим привкусом. Кравцов мёртв. Он просто умер. Укол, который они получили, не был вакциной. Что-то другое. Или слишком большая доза. Или то, чего не должно было быть.

Сергей не знал, что делать. Он оглядел комнату в поисках выхода. Дверь была заперта. Он дёрнул ручку — металл холодный, но неподатливый. За дверью кто-то стоял — он слышал шаги и голоса, но не различал слов. Он прижался ухом к щели. Голос был мужским, спокойным.

— ...третий готов. Утилизируйте первого.

Потом шаги. И глухой удар. Сергей отпрянул от двери, вжался в стену, прижимая руку к груди, где сердце колотилось так сильно, что казалось, могло остановиться в любой момент. За дверью тишина. И снова шаги, но удаляющиеся.

Сергей перевёл дыхание. Голос сказал: «Утилизируйте первого». Он посмотрел на Кравцова и сглотнул. Они убили его. И собираются утилизировать. Он был первым. А Сергей — третий.

Он обернулся. В углу комнаты стоял металлический столик. На столике лежала белая карточка — медицинская, с печатью воинской части. Сергей взял её дрожащими руками. Там была дата: «15.07.1996». И подпись: «Полковник медицинской службы Савельев И.П.». И ещё одна строка, написанная карандашом: «Образец №7-18». Сергей не понял, что это значит. Но он запомнил это имя.

Он снова посмотрел на Кравцова. На его груди он заметил жетон. Медный, поцарапанный, почти стёртый. Он подошёл ближе. Обычный армейский жетон. Он взял его в руки и перевернул. С обратной стороны была гравировка: «12-96-КС». Двенадцать, девяносто шестой, и инициалы.

Сергей сжал жетон в ладони. Потом посмотрел на свои руки. И замер. На левом запястье, чуть выше сгиба, кто-то написал несмываемым маркером номер. «18-7». Аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Он не знал, что это значит. Но он видел такие же номера на других солдатах. Он вспомнил — у рядового Егорова, который пропал две недели назад, на лбу был номер. «12-4». И у Щербакова, который исчез месяцем раньше, — «18-3». Он думал, это просто разметка для каких-то процедур. Но теперь он понял, что ошибался.

Сергей смотрел на свою руку и не мог дышать. Номер «18-7» означал что-то. Возможно, это была дата. Или порядковый номер. Он не знал, что это значит, но он чувствовал: это не случайность.

Он поднял голову и увидел табличку на стене. Металлическая, с чёткими буквами: «Полигон 18. Лаборатория №4». Четыре. Он посмотрел на Кравцова, на его жетон — «12». На свою руку — «18-7». Он понял, что эти цифры не случайны. Они были связаны. Каждый, кто проходил через эту лабораторию, получал номер. Кто-то становился «12», кто-то «4», кто-то «7». А он — «18-7». Два номера. Первый — место? Второй — порядковый номер? Он не знал.

И тут он услышал щелчок. Дверь открылась. Сергей обернулся, прижимаясь спиной к стене, готовясь к удару. Но никто не нападал. Дверь просто приоткрылась на пару сантиметров, и в проёме показалась чья-то тень.

Человек был в белом халате, но лица Сергей не видел. Только силуэт.

— Как тебя зовут? — спросил тихий голос.

— Кравцов Сергей, — ответил он.

— Ты теперь не Кравцов, — сказал голос. — Ты номер 18-7. Ты будешь жить здесь. Пока ты не умрёшь или пока мы не решим, что ты готов. Выхода нет. Еды нет. Воды нет. Только ты и твой номер. Запомни его.

Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.

Сергей смотрел на дверь, не в силах произнести ни слова. Потом он перевёл взгляд на Кравцова, на его жетон. И на свою руку.

За дверью снова послышался звук. Шаги. И короткий, приглушённый крик. Кто-то ещё. Кто-то с другим номером. Сергей не знал, что будет дальше. Он знал только одно: он должен выжить. Ради Кравцова. Ради Егорова. Ради всех тех, кто уже получил свои номера.

Сергей зажмурился. Он почувствовал, как из глаз выступили слёзы. Он не плакал с детства. Но сейчас он плакал. Он не знал, где он. Он не знал, что случится завтра. Он знал только, что его друг мёртв, а он жив.

И что его номер — «18-7».

Дверь снова щёлкнула. Второй раз за минуту. Сергей открыл глаза и посмотрел на дверь. Она открылась полностью. За ней стоял человек. В белом халате. Тот же голос.

— Выходи, — сказал он.

Сергей не двинулся.

— Выходи, — повторил голос. — Ты не умрёшь. Ты нужен.

Сергей медленно встал. Тело дрожало. Он сделал шаг к двери. Потом ещё один. И ещё.

Сзади остался Кравцов. На койке. С открытыми глазами. С жетоном «12-96-КС» в руке Сергея, который он сжимал так сильно, что металл впивался в ладонь.

Он остановился в дверях. Человек в белом протянул ему пробирку с мутной жидкостью.

— Выпей, — сказал он.

Сергей взял пробирку. Посмотрел на неё. Потом на человека.

— Что это?

— Узнаешь, — сказал человек. — Пей.

Сергей поднёс пробирку к губам. Жидкость была тёплой, почти горячей, с горьким привкусом. Он сделал глоток. Потом ещё. Горло обожгло, и он закашлялся.

Человек улыбнулся.

— Теперь ты навсегда мой, — сказал он. — Номер 18-7.

Сергей хотел ответить, но слова застряли в горле. Мир снова поплыл. Всё вокруг стало мутным, и он почувствовал, как ноги подкашиваются. Он медленно осел на пол, чувствуя, как бетонная плита касается его спины. Перед глазами расплывался белый силуэт человека, который склонялся над ним, проверяя пульс. Последнее, что он услышал перед тем, как сознание отключилось окончательно, был голос:

— Записывай. Номер 18-7. Начало эксперимента. Время — четырнадцать сорок две минуты. Препарат введён. Наблюдение — двадцать четыре часа.

А потом — только холод и тишина.

И снова дверь открылась.

ЧАСТЬ 1. ТРИНАДЦАТЫЙ КВАДРАТ

ГЛАВА 1

Архив городского управления Саратова располагался в старом здании на улице Московской, построенном ещё в конце девятнадцатого века. Когда-то здесь была купеческая усадьба, потом — коммунальная квартира, потом — библиотека, а в двухтысячных — архив. Варвара работала здесь пять лет и знала каждую трещину на штукатурке, каждый скрип половицы, каждую папку на стеллажах.

Она сидела в читальном зале, который когда-то был гостиной, с высокими потолками и лепниной, покрытой слоями краски. Сейчас здесь стояли металлические стеллажи, компьютерный стол и старый вентилятор, который гонял тёплый воздух по комнате, поднимая пыль с документов. Жара стояла с утра — тридцать четыре градуса в тени, безветренно, душно. Окна выходили на юг, и солнце заливало комнату до самого вечера, нагревая воздух до состояния парника. Варвара уже выпила три бутылки воды, но во рту всё равно пересыхало.

Задание она получила неделю назад — оцифровать старые топографические карты военных полигонов, которые хранились в архиве с начала девяностых. Сейчас, в июле две тысячи двадцать пятого, это казалось обычной бумажной работой: снять сканером, обработать, занести в базу, убрать в коробку. Ничего сложного. Варвара уже переделала двенадцать коробок, когда наткнулась на тринадцатую.

Она открыла картонную папку, перевязанную бечёвкой, и внутри нашла стопку карт, сложенных в разном порядке. Большинство было подписано аккуратно, разборчивым почерком: «Полигон №3», «Полигон №7», «Складские территории», «Зона отчуждения». Но одна карта лежала отдельно, подшитая не в том месте — между документами за девяносто пятый год, хотя на самой карте стояла дата: «1996». Варвара вытащила её и разложила на столе.

На карте была изображена территория полигона в восьмидесяти километрах от Саратова. Варвара знала этот район — ездила туда пару раз, когда работала над другими проектами. Степь, грунтовые дороги, заброшенные военные объекты. На карте были обозначены двенадцать квадратов с номерами от одного до двенадцати, каждый с пояснениями: «Склад горюче-смазочных материалов», «Казармы», «Учебный плац», «Стрельбище». Она пробежала глазами по знакомым обозначениям, собираясь убрать карту в коробку, но в углу заметила что-то необычное.

Тринадцатый квадрат.

Он был нарисован карандашом, тонкими линиями, почти стёртыми от времени. Отличался от остальных — не ровный прямоугольник, а неровный многоугольник, будто его дорисовывали второпях. Внутри квадрата стояла подпись: «Полигон 18. Закрыто. 1996». Ниже — приписка каллиграфическим почерком: «Доступ запрещён. Посторонним вход воспрещён. Гриф: секретно».

Варвара нахмурилась. Она перебирала карты этого полигона три раза за последние пять лет, и никогда не видела тринадцатого квадрата. Она проверила реестр — ничего. Проверила опись папки — тоже ничего. Эта карта не значилась ни в одном документе. Она не должна была здесь лежать.

Она поднесла карту к свету, пытаясь рассмотреть детали. Координаты были указаны — широта и долгота, совпадающие с районом полигона. Но на современных картах этого участка просто не существовало. Вместо него — пустота, ровная степь, без каких-либо обозначений.

Варвара открыла ноутбук и вбила координаты в навигационную программу. Программа показала точку в степи, в паре километров от основной территории полигона. Спутниковый снимок был старым, с двухтысячного года, но она отчётливо видела странный прямоугольник на земле — фундамент какого-то здания, давно заброшенного, заросшего травой. Она увеличила изображение. В центре прямоугольника — тёмное пятно. Возможно, вход. Или провал.

Варвара взяла ручку и переписала координаты на листок бумаги. Потом занесла данные в базу, сохранив копию карты в отдельную папку. Она не знала, зачем это делает. Просто чувствовала — эта карта не случайно попала к ней. Она лежала там, где её не должны были найти. Как будто ждала.

Внезапно она почувствовала, что в комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Или просто вентилятор перестал гонять пыль? Она подняла голову от карты. В проёме двери стоял мужчина.

Он был в тёмном костюме, несмотря на жару, и стоял неподвижно, как статуя. Варвара моргнула. Она не слышала, как он вошёл. Она не слышала скрипа половиц, который знала наизусть. Он просто появился. Смотрел на неё. На карту, которая лежала на столе.

Они молчали несколько секунд. Мужчина был среднего роста, лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и внимательными серыми глазами. Он не улыбнулся. Не кашлянул. Просто стоял.

— Вам помочь? — спросила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. У неё внутри всё сжалось — она знала это чувство, оно приходило всегда, когда что-то шло не так.

Мужчина сделал шаг вперёд. Остановился в метре от стола. Посмотрел на карту.

— Эту карту не надо трогать, — сказал он. Голос был низким, без интонаций, как у диктора в старых учебных фильмах.

— Она в архиве, — ответила Варвара. — Я оцифровываю документы.

Мужчина покачал головой. Медленно, будто разговаривал с ребёнком.

— Не надо.

Он повернулся и вышел из комнаты так же тихо, как вошёл — без звука шагов, без скрипа половиц. Варвара проводила его взглядом, глядя, как он исчезает в полумраке коридора. Она не слышала, как открылась и закрылась входная дверь. Просто тишина и жара.

Она выдохнула. Руки дрожали. Она посмотрела на листок с координатами, который лежал рядом с картой. Она хотела разорвать его, выбросить, забыть. Но не смогла. Вместо этого она сложила листок в четыре раза и положила в карман джинсов.

У неё было диссоциативное расстройство. Она знала это, потому что врачи сказали ей об этом после аварии. Два ДТП, одно из которых унесло жизнь её матери, оставили глубокий след в психике. Иногда она теряла время — несколько часов, целые куски дня пропадали из памяти, словно их вырезали. Иногда она видела вещи, которых не было. Иногда она путала людей. Но сейчас она была уверена — она не выдумала этого мужчину. Он был здесь. Он говорил с ней. И он знал о карте.

Варвара снова посмотрела на карту. «Полигон 18. Закрыто. 1996». Она попыталась вспомнить, видела ли она это название раньше, но память молчала. Она проверила базу данных — пусто. Ни одного упоминания. Словно кто-то вычистил все документы, касающиеся этой территории.

Она закрыла ноутбук и убрала карту в папку. Руки всё ещё дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Лекарства от диссоциации она принимала утром, но сейчас чувствовала, как знакомое чувство отстранённости накатывает на неё — будто она наблюдает за собой со стороны, будто всё происходящее не с ней.

Она вышла из архива. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась. На улице было тихо — только звук проезжающих машин на Московской и гул кондиционеров в соседних зданиях. Она села в свою машину, старый «Форд Фокус» с потёртым сиденьем и треснутым лобовым стеклом, и посмотрела в зеркало заднего вида. Никого. Она перевела дыхание.

В кармане лежал листок с координатами. Она потрогала его через ткань джинсов. Она не знала, что будет делать дальше. Но она знала, что не сможет просто забыть об этом. Она должна была узнать, что такое «Полигон 18».

Она завела двигатель, выехала с парковки и направилась к дому. Всю дорогу она смотрела в зеркало, проверяя, не следит ли кто за ней. Машин было немного, и никто не ехал за ней слишком близко. Но чувство тревоги не отпускало её — оно сидело в груди, как заноза, которую нельзя вытащить.

Дома она выпила ещё воды, села на диван и разложила перед собой всё, что нашла о полигоне. Ничего. Ничего, кроме той карты и загадочного «Закрыто. 1996». Она заварила чай, но пить не стала — чай остыл, пока она сидела, глядя в стену. На стене висела фотография — мама. Женщина с тёмными волосами и тёплой улыбкой. Варвара не плакала, когда мама умерла. Она просто замкнулась в себе, а потом начались провалы в памяти.

Она взяла телефон и набрала координаты в навигатор. Маршрут до Приволжского — посёлка рядом с полигоном — занимал около часа. Она смотрела на экран, на синюю линию, которая вела к месту, отмеченному в навигаторе как неизвестная местность. На карте там ничего не было. Пустота.

Варвара взяла листок и перечитала координаты. Она решила: завтра поедет. Посмотрит сама. Узнает, что там было. Или есть.

В этот момент зазвонил телефон — домашний, стационарный, который висел на стене в прихожей. Он звонил редко — обычно по нему звонили только мошенники или ошибались номером. Варвара подошла, сняла трубку. В трубке — тишина. Потом дыхание. Кто-то дышал в трубку.

— Алло? — сказала она.

Тишина.

— Кто это?

Снова дыхание. И голос. Едва слышный, но отчётливый:

— Ты ошиблась адресом. Полигон 18 не для тебя.

Трубку положили.

Варвара стояла в прихожей, прижимая трубку к уху. В динамике гудели короткие гудки. Она медленно положила трубку на рычаг. Сердце колотилось. Она знала, что ей не показалось — голос был настоящим. Кто-то знал, что она нашла карту. Кто-то следил за ней.

Она вернулась на кухню и выключила свет. Осталась стоять в темноте, глядя на улицу через щель в шторе. Там было пусто. Только фонари горели тусклым оранжевым светом.

Она не спала в ту ночь.

ГЛАВА 2

Варвара не спала. Она лежала на диване в гостиной, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит ночной город. Где-то лаяла собака, проехала машина с глухим гудением двигателя, потом снова тишина. Она сжимала в руке листок с координатами, и бумага успела нагреться от её ладони, стать влажной. Она знала, что ей нужно встать, выпить воды, принять таблетки, которые ей прописал врач. Но она не могла заставить себя пошевелиться.

В голове крутился голос из телефонной трубки: «Ты ошиблась адресом. Полигон 18 не для тебя». Она прокручивала его снова и снова, пытаясь вспомнить, был ли он мужским или женским, молодым или старым. Но голос был нейтральным, безликим, как у автоответчика. И от этого становилось ещё страшнее.

Она пролежала так до пяти утра, когда небо за окном начало светлеть, и только тогда провалилась в тяжёлый, тревожный сон. Снилась мама. Мама сидела за кухонным столом и пила чай, а Варвара стояла у двери и не могла подойти к ней, потому что между ними была стеклянная стена. Варвара стучала по стеклу, звала маму, но та не оборачивалась. Только в конце сна она повернула голову и улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которую Варвара помнила с детства. И тогда Варвара проснулась.