Полная версия
Государство и политическая форма
Алисон Леандру Маскару
Государство и политическая форма
Alysson Leandro Mascaro
Estado e forma política
* * *© Alysson Leandro Mascaro, 2013
© Владислав Федюшин, перевод, 2022
© ООО «Издательство Горизонталь», оформление
Введение
На протяжении долгих исторических периодов политика маскировалась идеологией, утверждение которой служило поддержанию ее в обществе. В рабовладельческих и феодальных социумах, где власть сеньоров и королей легитимизировалась за счет воли Божьей, политические нарративы ограничивались верой в божественное происхождение власти суверена и господ. Вместо того, чтобы постулировать каузальные объяснения, теория отрывалась от реальности и развивалась на основе трансцендентных предположений; идеологическая маскировка самого предмета анализа способствовала поддержанию наличного социального и политического порядка. На такой теоретической базе и легитимизировались политические агрегаты, которые либо считались элементами сокровенной Божьей воли, либо скрывались под покровом «порядка», «общего блага» и «общей воли».
В редкие моменты прошлого можно обнаружить политические теории, приближающиеся к более конкретному объяснению социальной реальности. Условия социальной жизни в греческих полисах эпохи демократии обеспечили теоретический прорыв в том, что касается связи политики и общества; его можно наблюдать у Платона и, позднее, Аристотеля. Этого нельзя сказать о большинстве других объяснений природы власти в Античности и Средние века.
В Новое время многие концепции государства и политики начали искать более прочную основу и стремились освободиться от теологических предпосылок. И все же они оставались подчинены задачам сохранения абсолютистских режимов или, напротив, полномасштабного утверждения буржуазных политических структур. Модерная политическая мысль, хотя в некоторых случаях уже и не была теологической, тем не менее оставалась глубоко идеалистической в своем объяснении политической жизни посредством метафизических положений: ее понимание политики основывалась на рациональном понимании легитимности власти и способствовала поддержанию существующего порядка или усилению господствующих классов, как в случае с теориями общественного договора.
С наступлением Новейшего времени понимание политики приобретает свои нынешние черты. Когда цель буржуазной политической теории оказывается достигнута и утверждается в буржуазной политической практике, политическая мысль может отбросить метафизику и закрыть горизонты объяснения. Очертания государства именно таковы, какими они представляются в действительности (они основываются в том числе на типичных идеологических опорах, которые поддерживают его в современных обществах), а политика – это деятельность, которая осуществляется в нем и вокруг него. С формальной точки зрения, правовой позитивизм – превосходный инструмент такого консервативного объяснения: государство есть то, что в таком качестве определяется правом. И наоборот, с точки зрения правового позитивизма, право – это то, что в таком качестве определяется государством. Что касается социальных и политической наук, в них осуществляется изучение и измерение этих данностей. С позиций такого аналитического объяснения, лишенного исторического и социального горизонтов, государство должно казаться вечной сущностью, а не результатом исторического развития или явлением, существующим в специфических, динамических и противоречивых социальных структурах.
В несколько актуализированном виде такой консервативный взгляд до сих пор вдохновляет большинство объяснений природы государства и политики. Значительная часть социальных наук рассуждает о предмете политики и государства, идентифицируя их при помощи правового позитивизма или консервативного аналитического инструментария, который ограничивает наблюдаемые феномены их непосредственно квантифицируемыми, измеряемыми и воспроизводимыми проявлениями. Эти проявления действительно могут вскрыть общие модели воспроизводства, которые на определенных исторических промежутках и при определенных социальных условиях оказываются относительно стабильны. Впрочем, такие общие модели не могут углубить понимание причин, структуры, взаимосвязи или истории феноменов политики и государства, не говоря об их проблемах, противоречиях и кризисах.
В настоящую эпоху, отмеченную господством неолиберализма, теории, заигравшейся с относительно стабильной моделью, не удалось ее преодолеть и найти ее внутренние противоречия. Столкнувшись с последним – неолиберальным – экономическим и политическим кризисом современного капитализма, теоретики в качестве средств изучения и даже решения проблем используют инструменты, созданные в рамках самих неолиберальных институтов. Работать со среднесрочной социальной нормой определенного исторического отрезка при помощи общего аналитического аппарата, в теоретическом плане погруженного в эту самую эпоху, – значит казаться виртуозом за счет доступа к большому объему количественных данных, присущих объекту изучения. Однако в случае работы с тотальностью и конкретными особенностями противоречий и кризисов эта аналитика оказывается слепой, недостаточной и даже детской. Искать путь из кризиса, пользуясь в качестве модели той самой теоретической основой, которая к этому кризису привела, – все равно что, по старой метафоре, вытаскивать себя из болота за волосы. Как тело нельзя поднять без внешних рычагов, так и государство и политику нельзя ни структурировать, ни объяснить при помощи их собственных дефиниций или среднесрочных функциональных и системных моделей. Чтобы понять природу государства и политики, необходимо понять их место в отношениях, структуре, истории, динамике и противоречиях тотальности социального воспроизводства.
На протяжении всего XX в. различные теории пытались придать государству и политике новое понимание на основе горизонтов, выходящих за рамки их собственной количественной эмпирики или институционального и юридического анализа. Возьмем как пример работавших в начале и конце столетия Макса Вебера и Мишеля Фуко. Вебер в начале XX в. разрывает теоретическую связь между феноменом государства и появлением капиталистических социальных паттернов. Его социология подходит к социуму критически, однако ограничивается частичными объяснениями, не доходя до критики самих структур капитализма. В конце XX в. Фуко открывает новую область понимания социальных феноменов, до той поры слабо охваченных политической теорией: например, социального конституирования субъективности, микрофизических практик и циркуляции сетевой власти, – понимание государства и политики он распространяет и на другие типы и формы конкретных социальных феноменов, из которых они сплетаются. При этом Фуко, в силу ограниченности своего теоретического инструментария, не может увидеть общую динамику современной политики, покрывая (воистину блестяще) лишь небольшую часть ее общего пространства.
* * *Наибольший вклад в понимание государства и политики современного общества внес марксизм. Уже в трудах Карла Маркса становится очевидным радикальное переосмысление таких политических категорий и социальных феноменов, как государство. Кроме того, Маркс и многие марксисты не просто констатировали структуру и образ функционирования общества, но и внесли теоретический и практический вклад в их изучение. Именно в борьбе против капиталистической эксплуатации становятся конкретно-различимы динамика и острые противоречия политической структуры наших времен. Марксизм не только понимает политику в горизонте, отличном от традиционного, но и, в действительности, полностью меняет понимание сферы политики и государства, подчиняя динамику тотальности воспроизводству капиталистического общества.
В развитии марксистского понимания государства и политики можно выделить несколько периодов. Согласно делению, предложенному Инго Эльбе, в области понимания политики марксизм пережил три крупные фазы теоретического развития: первая охватывает традиционный марксизм с XIX в. до Октябрьской революции; вторая, грубо отождествляемая с западным марксизмом, приходится на середину XX в.; и, наконец, третья придерживается нового прочтения марксизма и стремится извлечь из основ капиталистического общества саму структурную природу государства и политики.
Этим фазам развития марксистской мысли о политической сфере соответствовало и различное понимание самих трудов Маркса. Так, традиционный марксизм опирался на самые непосредственно-политические тексты Маркса или же на такие политические труды Фридриха Энгельса, как «Анти-Дюринг» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Так называемый западный марксизм начиная с Георга Лукача предпочитает тексты молодого Маркса. В свою очередь, новое прочтение марксизма базируется на зрелом Марксе и использует «Капитал» как каркас для создания критической политической теории капитализма.
Первая традиция марксистского понимания государства началась в конце XIX в. с Энгельса. Именно его интерпретация стала канонической и превратилась в ориентир для революционной практики. Из этой интерпретации происходит тенденция к общему восприятию государства как агрегата господства буржуазии, который потому и должен быть захвачен трудящимися. Владимир Ленин в некотором смысле продолжил и реактуализировал это течение. С другой стороны, на протяжении большей части XX в. развивалось другое, более сложное понимание политики (отстаиваемое, в числе прочих, Антонио Грамши), которое охватывает тотальность общественной жизни и вскрывает переплетение государства и гражданского общества. Вступая в своего рода диалог с Грамши и мыслителями его горизонта, западные марксисты с неизбежностью обращались к задачам, нуждам и вопросам социалистических революций и, прежде всего, обстоятельств трансформации самого капитализма при сохранении его в новых условиях.
Новый поворот понимания государства в рамках марксистской политической теории произошел в последней трети XX в. Среди предшественников этой трактовки марксизма, особенно строгой в отношении политики при капитализме, выделяется Евгений Пашуканис. С конца 1960-х и, в особенности, в 1970-е гг., уже на фоне крайнего обострения противоречий развитого капитализма всеобщего благосостояния и кризиса советского опыта, марксизм начинает понимать государство на основе категорий, структурирующих само капиталистическое общество. Первый импульс в этом направлении исходит из круга Луи Альтюссера, прежде всего из теорий Никоса Пуланзаса, юриста по образованию, который стремился применить марксистские инструменты и категории к традиционным понятиям государства и политики. Результатом мысли Пуланзаса стал новый способ различения тех понятий, что обыкновенно ограничивают определение сущности государства и политики.
Но рефлексия о государстве в марксистских дискуссиях последних десятилетий XX в. усложнилась и углубилась не только благодаря Пуланзасу. На основе течения немецких, английских и французских мыслителей – у них, хотя и были внутренние различия, имелось много общего – возникли направления понимания государства, которые получили название деривационизма. На этой достигнутой в конце XX в. высшей точке развития критической политической мысли речь идет не только о погружении традиционных политических категорий в воды марксизма. Помимо этого, встает вопрос о том, чтобы извлечь понимание политических структур из самих категорий политэкономии и из самой формы капитала и производственных отношений капитализма. Наиболее заметным теоретиком деривационизма является Йоахим Хирш, более всех сделавший для отстаивания на основе Маркса – то есть при помощи политэкономического инструментария, не ограничиваясь одними институтами и их функционированием, – понимания политической формы как производной от утвердившейся при капитализме формы-товара.
Схватив на основе тотальности неизбежность (опосредованной классовой борьбой) связи политической и экономических форм капитализма, марксизм не ограничивается, подобно традиционным политическим теориям, остатками юспозитивистских дефиниций и не работает с чисто эмпирическими, количественными, функциональными или замкнутыми на самое себя моделями определения государства. Отбросив всю идеалистическую метафизику и все частные определения, легитимизирующие этот политический феномен, марксизм смотрит на общественные отношения капитализма в целом, выводя политические категории из экономических, добираясь до их места в структуре и до противоречивой, конфликтной политической динамики, отмеченной кризисом их формирования. Заимствуя наиболее прогрессивные политэкономические идеи «Капитала» Маркса и затрагивая теоретические горизонты, предложенные теорией права Пашуканиса, деривационисты меняют теоретическое понимание политики и государства нашего времени. Такая мысль имеет богатые связи с другими областями знания: в сфере экономики, к примеру, деривационизм вступает в содержательный диалог с некоторыми теориями школы, известной как регуляционизм. В настоящее время прогресс в понимании государства и политики неизбежно связан с преодолением теоретических мистификаций, которые до сих пор ограничиваются юридическими или метафизическими определениями: например, представлений о легитимности государства или о производимом им всеобщем благе. Но лишь отчасти критических теорий политики, вроде теорий Макса Вебера или Мишеля Фуко, которые не видят связи государства со структурами общественной тотальности капитализма, недостаточно. Недостаточно и теорий, отделяющих государство и политику от всего остального и углубляющихся во внутренний их анализ, не устанавливая их внешних причин.
В этом смысле, если политический фундамент либерализма, эмпирические расчеты политологии и даже аналитические, системные и фунционалистские теории политики применяются к исследованию конкретных вопросов политики и ее схем, они не занимаются поиском ее глубинных корней в истории, общественной структуре и антагонизмах. Не могут неоинституционалистские трактовки политики справиться и с пониманием общей динамики воспроизводства общества и его противоречий: чтобы проанализировать объект, они отделяют его от всего остального, делая его безжизненным и нереальным.
Прогрессивная теоретическая и практическая позиция в отношении государства и политики неизбежно критична к существующей действительности и поддерживающим ее теориям. Столкновение с ними происходит в той мере, в какой эта позиция противостоит общепринятой. Начиная с последних десятилетий XX в. торжество неолиберализма и ослабление социальной борьбы стали выражением отказа от обширного спектра наиболее критических, погруженных в тотальность общественных противоречий теорий политики в пользу объяснения политики из самой политики. Вместо понимания гражданства как инструмента капиталистической эксплуатации, спасительной панацеей для человеческого достоинства в наши дни стала считаться модель абсолютной гарантии капиталов и электоральной демократии. Отказ от категорий понимания капитала – структурированной тотальности – в пользу исключительно политических категорий стал большим шагом назад в современных теориях государства и политики, которые даже не могут помочь в поиске ответа на нужды и требования нынешнего кризиса капитализма.
Понимание государства может основываться только на критике политической экономии капитализма, непременно встроенной в общественную тотальность. Не в идеологии общего блага или порядка и не в восхвалении существующего порядка вещей, но в области эксплуатации, в области господства и воспроизводства капитала становится очевидной истина политики.
БиблиографияАндерсон (1991); Ленин (2020); Маркс (1960); Маркс (1969); Пашуканис (1980); Энгельс (1987); Энгельс (1991); Caldas (2013); Carnoy (1990); Codato e Perissinoto (2011); Elbe (2010); Hirsch (2010); Holloway e Picciotto (1979); Mascaro (2012); Naves (2008); Poulantzas (1971); Poulantzas (1977); Thwaites Rey (2007).
Государство и политическая форма
Капиталистическое воспроизводство и государство
Государство в своем нынешнем виде не является единственной формой политической организации в исторически предшествовавших обществах. Появилось оно именно в Новое время, при капитализме. При способах производства, предшествовавших капитализму, не было разделения между теми, кто господствует в политике, и теми, кто господствует в экономике: в целом, одни и те же классы, группы и индивиды – рабовладельцы или феодалы – контролировали как экономическую, так и политическую стороны жизни своих обществ. Когда кто-то называет государством политическое образование древности, он говорит о прямом политическом правлении эксплуататорских классов. При капитализме же между господством экономическим и господством политическим появляется разрыв. Буржуа совсем не обязательно выступает агентом государства. С самого своего появления эти фигуры принципиально различаются. При капитализме, при конденсации политического господства в фигуре, отличной от фигуры буржуа, особенно бросаются в глаза контуры феномена государства.
При докапиталистических способах производства различные типы социальной власти почти автоматически образуют довольно прочный сплав. Их воля имеет единый вектор, а противоречия, разделяющие различные блоки господствующих сил, немногочисленны. В силу единства экономики и политики, над общественной жизнью осуществляется прямой и самый незамысловатый контроль. При капитализме эта связь усложняется. Динамика общественного производства распыляется, и зачастую кажется, что по отдельным вопросам воля господ экономических расходится с волей господ политических. Но дело не просто в какой-то прихоти: выделение политики как инстанции, отдельной от экономики, неслучайно. Выделение инстанции государства возможно лишь при капиталистическом воспроизводстве и является его результатом.
Чтобы понять современную политику, необходимо исследовать конкретную причину такого разделения в капиталистических обществах. В своей знаменитой работе Пашуканис об этом пишет:
[… ] господство класса не остается тем, что оно есть, т. е. фактическим подчинением одной части населения другой, но принимает форму официального государственного властвования, или, что то же самое, [… ] аппарат господствующего принуждения создается не как частный аппарат государствующего класса, но отделяется от последнего, принимает форму безличного, оторванного от общества аппарата публичной власти.
В отличие от других форм политического господства, государство является специфическим феноменом капитализма. Причины его специфичности, разделения политики и экономики, следует искать, в первую очередь, в капитализме, а не в политике. При капиталистических условиях производства складывается очень необычная, с исторической точки зрения, социальная организация, отделяющая непосредственных производителей от средств производства и утверждающая необходимую ей сеть наемного труда. Ключевую роль в раскрытии этой специфики играет обмен товаров. При капитализме продукт рабочей силы изымается уже не на основе грубой силы или физического насилия. Происходит всеобщее опосредование товаров, гарантированное не каждым буржуа в отдельности, но инстанцией, от них отделенной. Так государство вырисовывается в качестве необходимого капиталистическому производству агрегата, обеспечивающего обмен товарами и саму эксплуатацию рабочей силы в форме наемного труда. Консолидация при помощи государственного агрегата правовых институтов – например, субъекта права, гарантии исполнения контракта и автономии воли – делает возможным существование механизмов, отделенных от собственно эксплуататоров и эксплуатируемых.
Ввиду циркуляции товаров и последующего выстраивания всего общества на основе параметров обмена, государство возникает в качестве третьей стороны в отношениях и динамике капитала и труда. Эта третья сторона – не приложение и не дополнение, но необходимая составная часть самого капиталистического воспроизводства. Без него господство капитала над наемным трудом было бы господством прямым – а значит, рабовладельческим или феодальным. Воспроизводство наемной и торговой эксплуатации неизбежно усиливает этот политический институт, отделенный от индивидов. Потому трудно с первого взгляда различить связь между капитализмом и государством, ведь государство, будучи в отношениях эксплуатации третьей силой, не выступает в качестве некоторого буржуа в отдельности или его непосредственной функции. Его удаленность от всех классов и индивидов – ключ к возможности воспроизводства капитала: государственный агрегат является гарантией сохранения товара, частной собственности и правовых отношений эксплуатации, которые связывают капитал и труд.
В этом смысле государство не следует понимать как нейтральный агрегат, над которым буржуазия устанавливает контроль, чтобы с его помощью осуществлять власть. Структурную причину существования государства следует искать в динамике самих капиталистических отношений. Умножение числа субъектов права возможно лишь при помощи политического агрегата, который непосредственно им будет чужд, но при этом будет гарантировать и поддерживать их динамику. Потому государство не является нейтральной и принципиально индифферентной силой, случайно пристроенной к буржуазной эксплуатации. Государство – неизбежная производная самого капиталистического воспроизводства; эти отношения запускают его конституирование или образование. В то же время его чуждость каждому буржуа и каждому работнику в отдельности – необходимый элемент его конституирования и воспроизводства его общественных отношений.
Посреднический характер государства в динамике отношений между капиталом и трудом говорит также о его положительной природе. Это агрегат не только подавления, но и конституирования общества. Наличие политического уровня, отделенного от конкретных экономических агентов, позволяет влиять на формирование субъективностей и давать им юридические и политические гарантии, укрепляющие воспроизводство обмена и производства. Кроме того, способствуя превращению эксплуататора и эксплуатируемого в субъекты права в рамках единого политического режима на нормативно унифицированной территории, государство (вновь положительным образом) образует пространство некоторой общности, в котором капиталисты и трудящиеся перемешиваются под лозунгом единой родины или нации. Обыкновенно приписываемая государствам характеристика, репрессивность (как негативный инструмент, мешающий определенному поведению), – определяющая, но не единственная черта модерного политического агрегата. Репрессивность, важнейший аспект природы государства, необходимо рассматривать в связке с пространством положительного утверждения, которое государство создает внутри самой динамики капиталистического воспроизводства.
Устанавливающаяся в качестве структурного и реляционного континуума действий капиталистов в сфере торгового обмена и эксплуатации при производстве, государственная политическая форма не является элементом редким, нейтральным или просто техническим в плане своего безразличия ко всему социальному. На самом деле, государство представляет собой момент сгущения специфических общественных отношений на основе форм самого этого общества. Его институционализированный агрегат – лишь точка в определенном месте и времени этого сгущения, кроме того, его можно считать ядром идентификации этого сгущения. Потому с точностью сказать, что буржуазия поставит под контроль государственный агрегат, исходя из характеристик этого агрегата как таковых, нельзя. Наоборот, локус этого специфического и относительно удаленного от классов политического агрегата, который зовется государством, можно установить только исходя из структуры воспроизводства капитала.
Если между существованием капитализма и государства есть прямая связь, то неверно думать, будто это государство, как якобы суверенный агрегат власти, дает начало динамике капитализма – наоборот. Государство нельзя понимать как центр, создающий капиталистический способ производства, как нельзя объявлять его a posteriori главным или единственным направителем воли к поддержанию моделей капиталистического воспроизводства. Такого единого, четко выделяемого центра попросту нет. Ввиду примата отношений производства, государство в этом контексте активизирует динамику возрастания стоимости, равно как и (на свой лад) социальное взаимодействие между капиталистами и трудящимися; все это происходит в рамках единого противоречивого процесса. Буржуазные классы с их различными фракциями могут расходиться по текущим вопросам. Погруженная в товарную логику рабочая борьба, преследуя целью повышение заработной платы, лишь укрепляет непрерывное воспроизводство капитализма. Увеличивая налоги или даже объем социальных прав, государство продолжает исходить из логики стоимости. Вне зависимости от того, осуществляют ли его руководители свою политику сознательно, исходя из целей поддержания системы, или нет, функционирование капитализма поддерживается не одним только этим намерением. Капитализм – это глобальный и структурированный процесс, который самостоятельно подпитывает собственное воспроизводство. Очевидно, что роль политики, классов рабочих и буржуа в этой динамике весьма значительна в том, что касается возможности легитимизации, консолидации, сопротивления или противостояния воспроизводству капитала. Поэтому понятие классовой борьбы имеет фундаментальное значение для противостояния различным отношениям, развивающимся в рамках капиталистических обществ. Классовая борьба вскрывает особое положение политики и экономики внутри капиталистической структуры. Но и другие социальные формы капитализма, основанные на стоимости и товаре, вскрывают природу государственной политической формы. На форме зиждется ядро существования государства при капитализме.