Твой главный запрет

Ярик стягивает с меня куртку, пиджак, бросает в угол. Тянется к пуговицам рубашки — мокрая ткань не поддаётся, пуговицы мелкие, скользкие.

Ярик чертыхается и рвёт верхнюю пуговицу. Она отскакивает, звякает об пол. Остальные он расстёгивает быстро, стягивает рубашку с плеч.

Холодный воздух касается кожи, и я вздрагиваю всем телом — хотя куда уж сильней. Рубашка летит вслед за курткой.

Я остаюсь в чёрном белье и брюках.

Ярик не отворачивается — он смотрит. Взгляд скользит по плечам, ключицам, останавливается на правой руке.

Он перехватывает моё предплечье, поднимает руку выше к красному свету лампы. На внешней стороне руки — татуировка, большая бабочка. Я набила её в шестнадцать, назло отцу.

Ярик проводит большим пальцем по рисунку.

— Бабочка, — произносит он, поднимает глаза на меня. — Похожа на тебя.

Я хочу вырвать руку, но он держит крепко. Ещё секунду смотрит — и отпускает.

— Руки вверх.

Послушно поднимаю руки, как кукла.

Он надевает на меня свою футболку. Ткань сухая, тёплая — хранит тепло его тела. Футболка огромная: плечи свисают где-то на уровне локтей, подол доходит до бёдер.

Ярик расправляет ткань, и меня сразу накрывает запах: табак, кожа, терпкий мужской дезодорант. Запах Ярика.

Он наклоняется, поднимает кожаную куртку и накидывает мне на плечи. Подкладка сухая. Дрожь начинает отступать.

Тепло.

Ярик передо мной — голый по пояс. Брюки у него тоже мокрые, но он, кажется, этого не замечает.

Он достаёт из кармана джинсов зажигалку. Щелчок — огонёк вспыхивает, разгоняя красный полумрак. Запах газа смешивается с ароматом его кожи.

Маленькое пламя дрожит между нами, бросая тёплые блики на лица. Мы смотрим друг на друга поверх огня и начинаем громче дышать.

Капли воды на его шее медленно скатываются к ключицам. Пульс неровно бьётся у основания горла. Вижу, как вздымается его грудь при каждом вдохе — всё чаще, всё глубже. Татуировки оживают в танце теней. Моё собственное дыхание сбивается в ответ.

Он рассматривает моё лицо с тем же сосредоточенным вниманием, с каким изучал татуировку на руке. Взгляд скользит по мокрым волосам, прилипшим к вискам, задерживается на губах — я невольно их приоткрываю — поднимается к глазам. В красноватом свете его зрачки кажутся бездонными.

Пламя нервно дрожит. Затем гаснет.

Если он приблизится…

Но между нами остаётся шаг. Половина шага. Воздух накаляется.

Слуха касается тихий выдох и едва различимый шорох ткани.

В наступившей темноте его дыхание — совсем близко.

Глава 8

— Согрелась? — спрашивает он.

Я киваю, понимая, что говорить всё ещё сложно, хотя теперь уже по совершенно другой причине.

Внезапно сверху раздаётся знакомый скрежет механизмов. Лампа несколько раз мигает, словно приходя в себя, и, наконец, загорается ровным светом. Кабина слегка дёргается и плавно трогается вверх.

И вот так просто вся магия исчезает. Мы снова превращаемся в двух обычных людей, застрявших в лифте по нелепой случайности.

Невольно перевожу взгляд на зеркало и вижу своё отражение — на мне огромная чёрная футболка и его куртка, в которой я совершенно теряюсь. Выгляжу нелепо, почти комично.

Рядом стоит Ярик — голый торс, руки небрежно засунуты в карманы джинсов. Он тоже смотрит на своё отражение, но в его взгляде читается полное равнодушие.

Лифт мягко останавливается, и двери с тихим шипением разъезжаются. Его этаж.

Он делает шаг к выходу, и я спохватываюсь:

— Постой. — Берусь за края куртки. — Я отдам…

Но Ярик лишь качает головой, останавливая меня жестом.

— Оставь. Занесёшь потом.

Он нажимает кнопку закрытия дверей и исчезает за поворотом коридора.

Двери закрываются, и лифт везёт меня дальше.

Следующий этаж — мой.

Отца ещё нет, Елены тоже. Квартира пуста.

Я иду в свою комнату, стараясь не шуметь — ковры поглощают шаги, но ощущение, будто я проникла на чужую территорию, не отпускает. Холодная ручка двери обжигает пальцы. Поворачиваю замок, и щелчок кажется оглушительно громким в тишине. Только теперь я выдыхаю.

Снимаю куртку — она тяжёлая, пропитанная запахом кожи и табачного дыма. Вешаю её в самый дальний угол гардеробной, прячу за чехлами с одеждой и задвигаю вешалки плотнее. Если отец увидит куртку — мне конец.

Стягиваю футболку, но наэлектризованная ткань липнет к телу. Сворачиваю её и кладу на нижнюю полку, под джинсы, которые отец считает слишком дешёвыми для дочери Грекова. Остаюсь в белье, и холод сразу покрывает кожу мурашками.

В ванной включаю воду и начинаю смывать косметику. Тру лицо, пока кожа не начинает гореть — хочу стереть с себя весь этот вечер. Ресторан, взгляд Олега, презрение отца. Хочу забыть сцену в лифте, но запах табака и дождя преследует.

Надеваю пижаму — мягкую, фланелевую — и залезаю на подоконник. За окном темно, дождь уже перестал, но стёкла всё ещё мокрые. Город гудит внизу, но здесь, на высоте, тихо. Смотрю на свои руки — они дрожат. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет.

Слезаю с подоконника и подхожу к столу. Из среднего ящика достаю скетчбук — чёрная обложка потёрта на углах. Это моя секретная вещь, где я рисую то, что меня удивляет. Открываю чистую страницу и беру угольный карандаш, хотя ещё не знаю, что буду рисовать.

Рука движется сама, грифель шуршит по бумаге. Линия, ещё одна, затем изгиб и тень. Рисую не лицо — появляется линия плеча, ключица, шея. И тёмные узоры на коже.

В памяти всплывает лифт с красным аварийным светом. Я запомнила рисунок на его коже — вязь линий, острые углы, переплетения. Это не просто картинка, это часть его. Штрихую плотно, нажимая на карандаш так, что грифель начинает крошиться, а угольная пыль остаётся на пальцах.

На бумаге постепенно проступает фрагмент его тела. Татуировка.

Слышу звук. Карандаш замирает. Звук из прихожей. Удар входной двери. Лязг замка. Голоса. Отец вернулся.

Сижу неподвижно, вслушиваясь в голоса за стеной.

— ...недопустимо, — шипит отец. — Она ушла посреди ужина. Оставила Зайцева.

— Витя, успокойся, — голос Елены звучит тише. — Она переволновалась. По сравнению с моим сволочным сыном она просто ангел. Девочка молодая...

— Она не девочка. Она идиотка.

Шаги приближаются. Он идёт сюда.

Сердце бьётся о рёбра, дыхание перехватывает. Смотрю на скетчбук, на рисунок. Если он войдёт и увидит это — мужское тело, татуировки — он уничтожит всё. В прошлый раз, когда он нашёл мои рисунки, назвал их мазнёй душевнобольной и велел домработнице вынести «весь этот мусор». Я тогда еле успела спрятать блокнот.

Отец почти у двери. Я не дышу, смотрю на ручку — сейчас она повернётся.

Молчу. Горло сжато спазмом.

И тут его зовёт Елена — у неё что-то упало. Он уходит, но я знаю, что скоро вернётся.

Меня трясёт, зубы стучат. Не могу здесь оставаться — стены давят, потолок кажется слишком низким.

Вскакиваю и хватаю худи со стула, натягиваю поверх пижамы. Джинсы надевать некогда — остаюсь в пижамных штанах, заправляю их в носки и влезаю в новые кеды из шкафа. Беру скетчбук, прижимаю его к груди.

Осторожно открываю дверь — в коридоре пусто, свет горит только у кабинета. Бесшумно проскальзываю к выходу, открываю входную дверь и выхожу на лестничную площадку. Прохладно.

Смотрю вверх, на последний пролёт — там технический этаж и выход на крышу.

Бегу по ступеням, добираюсь до двадцать шестого этажа. Здесь голые стены покрыты серой краской, повсюду трубы, а в углу свалены какие-то мешки. Передо мной железная дверь с табличкой «Выход».

Дёргаю ручку — заперто. Сползаю спиной по стене и сажусь на корточки, обнимая колени и прижимая к себе скетчбук. Ну почему?

Слёзы подступают, и я злюсь на себя. Опять ною, опять жалею себя. Бракованная. Слабая. Кладу голову на колени, закрываю глаза и пытаюсь дышать ровно.

Скрежет замка заставляет меня вздрогнуть — звук доносится сверху. Кто-то открывает дверь с той стороны, и она распахивается, впуская порыв ветра, который ударяет мне в лицо.

В проёме стоит Ярик. Он такой высокий, что занимает всё пространство. Свет падает ему за спину, и я не вижу его лица — только силуэт с широкими плечами и расслабленной позой. Он смотрит на меня.

Я вжимаюсь в стену, ожидая язвительного замечания, но он молчит. Просто делает шаг назад, освобождая проход, и кивает в сторону крыши.

Медленно встаю на затёкшие ноги, сжимая скетчбук, и прохожу мимо него.

На крыше меня встречает сильный ветер — он забирается под худи и путает волосы. Подо мной раскинулся город, океан огней. Дороги пульсируют движением. Я делаю глубокий вдох.

Оборачиваюсь — Ярик вышел следом. Он закрывает дверь, но не на замок, затем идёт к парапету и садится на деревянный ящик. Достаёт сигареты, щёлкает зажигалкой. Огонёк на миг освещает его лицо — спокойное, с тёмными тяжёлыми глазами, устремлёнными на город.

— Садись, — говорит он низким, ровным голосом, кивая на соседний ящик.

Подхожу и сажусь, держа дистанцию — между нами остаётся полметра пустоты. Он курит, и дым улетает в ветер. Я смотрю на скетчбук, не решаясь нести его домой сейчас, когда отец настолько зол.

Оглядываюсь по сторонам. Крыша покрыта гудроном и гравием, повсюду вентиляционные трубы и антенны. Мой взгляд падает на вентиляционный короб за спиной Ярика — у основания отходит лист жести, открывая узкую, сухую и незаметную нишу.

Ярик поворачивает голову и прослеживает мой взгляд. Смотрит на нишу, потом на скетчбук. Не спрашивает ничего — просто делает затяжку, выпускает дым и отворачивается к городу. Это разрешение.

Встаю и подхожу к вентиляции. Приседаю и осторожно отгибаю край жести — внутри темно и сухо. Кладу скетчбук в нишу, заталкиваю поглубже и прикрываю жесть. Теперь ничего не видно.

Отряхиваю руки и оборачиваюсь. Ярик уже докурил и бросает окурок в банку у ног. Медленно поднимается и оказывается напротив меня, отбрасывая на меня тень. Он переводит взгляд на место, где я спрятала скетчбук, потом снова на меня. Ни слова. Разворачивается и идёт к двери.

— Эй, — мой голос срывается.

Он останавливается, не оборачиваясь. Ждёт.

— Ты... запрёшь дверь?

Он достаёт связку ключей, снимает один — маленький, с жёлтой головкой — и кладёт его на верхний наличник дверной коробки.

— Можешь приходить.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна на крыше под чёрным небом. Подхожу к парапету и смотрю вниз, в бездну двора.

Делаю вдох полной грудью. Воздух вытесняет страх, и впервые за день я чувствую, что жива.

Глава 9

Я возвращаюсь на крышу день за днём, уже в третий раз. Жалею лишь о том, что не нашла это место раньше. Ключ с жёлтой головкой всё ещё жжёт карман, но здесь, наконец, я могу дышать.

Пытаюсь нарисовать линию горизонта, но рука предательски дрожит. В голове тикают часы — месяц, сказал отец. Прошла уже неделя. Олег не звонит, на сообщения отвечает односложно. Я для него пустое место, невидимка. Впрочем, это давно не новость.

Позади скрипит дверь. Вздрагиваю, захлопываю скетчбук и оборачиваюсь.

Ярик.

Он только что из душа — это очевидно по каплям воды, всё ещё блестящим на загорелой коже. Серое полотенце небрежно висит на шее, спускаясь на обнажённую грудь. Домашние штаны сидят опасно низко на узких бёдрах, обнажая рельефные линии пресса. Мокрые волосы потемнели, тяжёлые пряди падают на лоб, и он откидывает их резким движением головы. Капля срывается с виска, скользит по шее, по ключице, теряется где-то между мышцами груди. Татуировки на влажной коже кажутся ярче.

Сглатываю, осознавая, насколько откровенно его разглядываю.

Отвожу взгляд — на кеды, на шершавый гудрон под ногами. Щёки горят. Я видела парней в плавках на пляже, видела идеальные торсы в витринах. Но это совсем другое. От Ярика исходит густая, почти осязаемая энергия. Он занимает собой всё пространство крыши, весь воздух вокруг.

— Что, мужика не видела?

Поднимаю глаза. Он даже не думает прикрываться — стоит, расставив ноги, вытирает полотенцем влажные волосы. Смотрит сверху вниз, и от этого взгляда внизу живота сворачивается тугой узел.

— Видела, — голос предательски срывается.

Ярик хмыкает. Подходит к парапету, достаёт из кармана сигареты. Я смотрю на его широкую спину. На лопатке тянется длинный неровный шрам.

В голове созревает безумная мысль. Сейчас или никогда. Встаю на ватных ногах, делаю шаг к нему.

— Ярик.

Он выпускает дым в сторону города.

— Чего?

— Мне нужна твоя помощь.

Понимаю, какой бред сейчас скажу, но остановиться уже не могу.

Он поворачивает голову. Бровь изгибается в идеальной дуге. Сигарета замирает на полпути к губам.

— Говори.

Сцепляю пальцы в замок, пытаясь унять дрожь.

— Ты парень.

— Проницательно.

— Ты видишь то, чего не вижу я. — Набираю воздух в лёгкие, слова царапают горло. — Знаешь, какие девушки нравятся... таким как ты. Хочу понять. Стать такой.

Пауза. Он изучает меня взглядом.

— Мне нравиться хочешь?

Щёки вспыхивают.

— Нет! — выдыхаю слишком быстро. — Я не... не это имела в виду.

Ярик молчит. В тишине слышно, как колотится моё сердце.

Забытая сигарета тлеет между его пальцами. Он медленно разворачивается ко мне всем телом. Лицо каменеет, глаза темнеют до черноты. Бросает окурок в банку и делает шаг. Хочу отступить, но ноги приросли к крыше. Ещё шаг. Он совсем близко. От его тела исходит жар, накрывает меня волной.

Рука поднимается. Жёсткие пальцы обхватывают подбородок, приподнимают, заставляют смотреть прямо в глаза. Большой палец почти касается уголка губ.

— Достойной? — голос низкий. — Для кого?

— Я...

— Чушь. — Хватка становится жёстче. — Если приходится стараться стать достойной — он тебе не нужен.

Взгляд прожигает насквозь.

— Мне надо... — шёпот срывается с губ.

— Уверена?

— Да.

— А выдержишь? — Он наклоняется ниже, дыхание обжигает щёку. — Вечно дрожишь как осиновый лист.

Слова задевают. В груди поднимается злость: не тебе решать, какая я. Хочется сказать это вслух. Вместо этого я поднимаю подбородок чуть выше.

— Я выдержу. Взамен проси что хочешь.

В тёмных глазах вспыхивает хищник. Секунда — и он убирает руку, отступает.

— Вечером приходи ко мне. — говорит. — Если не испугаешься.

Уходит.

А я прижимаю пальцы к горящему подбородку, где всё ещё чувствуется отпечаток его прикосновения. Я не уверена, что мне это понравилось. Но ещё меньше уверена, что хотела бы, чтобы этого не было.

***

В моей комнате тихо. Я стою перед шкафом. Худи лежит на стуле — мой привычный панцирь. Хочется надеть его, спрятаться, стать бесформенной. Но зачем тогда я всё это затеяла.

Отодвигаю худи. Достаю простую белую футболку без рукавов. Она облегает, но не душит. Надеваю джинсы. Расчёсываю волосы. В зеркале — бледное лицо, огромные глаза. Я не красивая. Я обычная. Во всяком случае, я себе не нравлюсь.

Телефон на кровати вибрирует. Беру его. Сообщение. Номер не определён.

«Перестань стучаться в закрытую дверь. Обернись. Там может быть открыто».

Я перечитываю дважды. Что за ерунда? Спам? Но текст странный.

Кладу телефон в карман. Время идти.

***

Спускаюсь этажом ниже. Дверь не заперта — толкаю, и она поддаётся.

Внутри темно, душно от табачного дыма. Плотные шторы не пропускают свет. Повсюду хаос — пустые бутылки, боксёрские перчатки на полу, куртка на спинке дивана. На столе какие-то железки, спутанные провода.

— Ярик?

Тишина. Иду вглубь. Из приоткрытой двери ванной льётся свет, слышен шум воды. Потом — резкая тишина.

Он выходит, и я застываю.

Не из душа — это очевидно. Футболка грязная, местами порвана. Джинсы в пыли и крови. Но страшнее всего лицо — правая бровь рассечена, кровь заливает глаз, на скуле расцветает фиолетовая гематома. Губа разбита. Костяшки содраны до мяса.

Адреналин ещё держит — зрачки расширены, взгляд не фокусируется.

— Уходи. — говорит он.

Проходит мимо, задевая плечом. Шатается. Падает на диван, запрокидывает голову. Кровь стекает по шее, пальцы мелко дрожат.

Любая нормальная девушка сбежала бы. Я — нет.

Иду в ванную. На полке — минимум вещей. В шкафчике нахожу перекись, вату, пластырь. Возвращаюсь. Он сидит с закрытыми глазами. Ставлю флакон на стол — звук заставляет его приоткрыть один глаз, целый.

— Я сказал уходи.

— Сядь ровно.

Откуда берётся эта смелость — не знаю. Он смотрит с удивлением, пытается усмехнуться, но морщится от боли.

— Доктор Айболит?

— Сядь нормально.

Он не спорит — сил на это нет. Послушно выпрямляется. Медленно стягивает футболку через голову, морщится, шипит сквозь зубы. Бросает её на пол.

Тело покрыто синяками. Свежие ссадины на рёбрах накладываются на старые шрамы. Открываю перекись дрожащими руками, смачиваю вату.

Подхожу вплотную, встаю между его разведённых колен. Он поднимает лицо ко мне. Касаюсь ватой рассечённой брови — он дёргается.

— Тише, — шепчу я.

Перекись шипит, пена окрашивается розовым. Смываю кровь слой за слоем. Его кожа обжигающе горячая, мои пальцы — ледяные. Этот контраст заставляет сердце биться чаще.

Он не отводит взгляда. Смотрит на моё лицо, скользит взглядом к губам, к шее.

— Больно? — спрашиваю, переходя к скуле.

— Бывало хуже.

Осторожно протираю разбитую губу. Вата касается уголка рта — он приоткрывает губы, делает резкий вдох. Моя рука замирает.

— Где ты так?

— Не твоё дело.

Хочу убрать руку, но не могу. Ярик медленно поднимает ладонь, перехватывает моё запястье. Пальцы в крови, но хватка неожиданно бережная. Он не сжимает — просто держит, и дрожь в моей руке усиливается.

Мы замираем. Моё лицо в сантиметрах от его. Вижу каждую пору на коже, каждую крапинку в радужке. Его дыхание касается моих губ. Время останавливается.

В дверь звонят — три коротких сигнала, затем удар кулаком.

— Открывайте! — голос отца прорезает тишину. — Я знаю, что ты здесь, Катерина!

Глава 10

Ярик

Держу её запястье, стараюсь не давить. Пальцы в крови. Она дрожит. Дрожь передаётся мне, проходит по руке и бьёт куда-то в солнечное сплетение.

Дёргается, пытаясь вырваться. Не отпускаю.

Замираем. Её лицо в сантиметрах от моего. Вижу каждую крапинку в зелёной радужке. Она почти не дышит.

Считает себя некрасивой. Прячется за гримом. Но я вижу настоящую — странную, острую красоту, которая режет глаза. Хочу стереть с неё этот грим. Снять одежду, в которой она тонет. Не только для секса. Чтобы перестала прятаться.

Смотрю на губы. Сухие, покусанные, приоткрытые.

Хочу её. С первой встречи хочу, но молчу. Такой, как я — сломает. Человек с чернотой внутри не даст ничего хорошего другому. Всё, к чему прикасаюсь, становится грязью.

Значит, не прикоснусь.

Подаюсь вперёд. Совсем чуть-чуть. Только раз.

Звонок в дверь.

Три резких сигнала. Потом удар кулаком.

— Открывайте! — Голос Грекова. — Я знаю, что ты здесь, Катерина!

Она дёргается. Пытается вырваться и встать одновременно. Нога цепляется за ножку столика.

Падает. Прямо на меня.

Ловлю рефлекторно, забыв про рёбра. Боль простреливает бок. Шиплю сквозь зубы, но не отпускаю.

Она оказывается на мне. Колени на диване по обе стороны от моих бёдер. Мои ладони на её талии.

В замке скрежещет ключ.

Пытаемся расцепиться. Толкаю её вверх, она упирается ладонями мне в грудь.

Поздно.

Дверь распахивается.

Елена входит первой. За ней — её новый муж.

Замирают на пороге.

Тусклый свет. На полу — моя грязная футболка. На мне — Катя. Растрёпанная, с размазанной тушью, с красными пятнами на шее.

Картина однозначная.

Греков осматривает комнату брезгливо. Взгляд скользит по пустым бутылкам, по моему лицу, останавливается на дочери.

Катя сползает с меня. Встаёт. Трясётся так, что стучат зубы.

— Папа, это не то...

— Молчать.

Говорит тихо. Смотрит с ненавистью.

Переводит взгляд на меня.

— А ты... Знал, что ты отброс. Но не думал, что опустишься до этого.

Поднимаюсь с трудом. Рёбра горят. Встаю перед Катей, закрывая собой. Смотрю ему прямо в глаза.

— Мы ничего такого не делали.

Елена смеётся. Короткий, лающий звук. Подходит ближе. Меня мутит от запаха дорогих духов.

— Посмотри на них, Витя. Посмотри на этот притон. И какое время выбрали.

Виктор смотрит только на Катю.

— Ты такая же, как твоя мать. — В каждом слове лёд. — Та тоже любила грязь. Я вытащил её, отмыл, дал имя. А она сбежала с первым попавшимся ничтожеством.

Катя сжимается. Хватается за мой локоть.

— Не смей так с ней разговаривать. — рычу я.

— Заткнись! — Елена поворачивается ко мне. Лицо перекошено. — Ты всю жизнь мне испортил. Зачем я только тебя родила? Весь в папашу-уголовника. Я говорила, как важна репутация! Особенно сейчас! А ты тащишь в постель дочь моего мужа?

— Я никого не тащил.

— Ты шлюха, Катерина. — Виктор игнорирует нас. Смотрит дочери в глаза. — Дешёвая шлюха.

Хочу дать ему в лицо. Делаю шаг. Но Катя резко бросает мой локоть и выбегает из квартиры.

Папаша — за ней.

Мать орёт что-то, но я не слышу.

Думаю только об одном: нельзя оставлять её одну.

Это из-за меня её втоптали в грязь.

Катя

Бегу вверх по лестнице, домой. В ушах звенит.

Врываюсь в квартиру и сразу направляюсь в свою комнату, но не успеваю даже закрыть дверь — отец уже здесь. Надвигается на меня, загоняя в угол.

— Ты как твоя мать, — в его глазах пылает ненависть, и он повторяет то, что уже выкрикнул у Ярика, словно заевшая пластинка. — Та тоже шлялась по мужикам. Опозорила меня перед всеми, а потом сбежала с каким-то ничтожеством.

Он подходит слишком близко, глаза блестят нездоровым огнём. Я никогда не видела его таким — будто что-то в нём сломалось.

— Папа...

— Не смей! — перебивает он. — Ты умерла для меня. Как и она. Мертва. Понимаешь?

Он и раньше кричал на меня, но это что-то другое — словно передо мной не отец, а обезумевший незнакомец.

Внезапно он хватает меня за руку и тащит к выходу. Я спотыкаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка железная.

— У меня есть только одна дочь — твоя сестра. А ты умерла. Вон отсюда!

Выталкивает меня за дверь и швыряет с такой силой, что я падаю. Колени горят от боли, но отец уже нависает надо мной:

— Телефон. Карты. Ключ. Живо!

Трясущимися руками достаю всё из кармана и протягиваю ему.

— Увижу здесь — вызову полицию.

Дверь захлопывается с оглушительным грохотом.

Я остаюсь одна в подъезде — в джинсах и толстовке, без денег, без телефона, без дома.

Встаю с пола, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и поднимаюсь по лестнице на крышу.

Едва открываю дверь, как холодный ветер с силой бьёт в лицо. На крыше темно, дождь льёт стеной, превращая всё вокруг в размытые серые пятна. Я бегу к вентиляционному коробу и падаю на колени прямо в лужу — вода мгновенно пропитывает джинсы.

Дрожащими пальцами отгибаю край жести и сую руку в темноту. Нащупываю твёрдую обложку — мой скетчбук. Прижимаю его к груди, прячу под толстовкой.

Медленно поднимаюсь и подхожу к парапету.