Стальной император

Два дня я потратил не зря, я тренировался с дружинниками, выполнял приказы ротмистра Громова, сидел на лекциях по тактике Кругов. Два дня изображал послушного новобранца — ел паёк, бегал кроссы по подземным переходам, стрелял из плазмобоя в тире. Показал самый средний результат. Не привлекал лишнего внимания.

В понедельник ночью я вытащил из памяти Надзирателя схему связи. Во вторник — расположение патрулей и точное время смены караула у восточного технического выхода. Во вторник вечером я уже знал маршрут до последнего поворота, до каждой камеры, до каждого спящего датчика.

А во вторник ночью ко мне подсел Санин.

Он опустился на край моей койки, как садятся не к соседу по казарме, а к священнику. Глаза смотрели в сторону, но всё в его позе кричало о напряжении.

— Ты что-то задумал, господин Инвертор, — произнёс он тихо.

— С чего ты взял?

— Ты не смотришь по сторонам. Все новобранцы обычно крутят головой, как мыши в банке, или как попавшие в новую клетку. А ты ведешь себя по другому. Как будто ты уже всё высмотрел. Как будто ты уже не здесь.

Я промолчал. Тишина была лучшим инструментом в таких случаях — она вскрывала намерения собеседника лучше любых вопросов.

— Я не сдам, — сказал он ещё тише. — Мне самому тошно. Веришь?

— Не верю, — ответил я ровно. — Доверие для меня просто химическая реакция, а у меня она к сожалению отсутствует.

— И правильно. — Санин криво усмехнулся. — Но я правда не сдам. Просто... если у тебя получится, запомни: Санин из Четвёртого сектора тебе должен.

— Какой еще долг?

— Я видел, как ты Надзирателя убил. — Его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте звенело что-то древнее, родовое. — Он моего брата... — Санин запнулся, желваки прокатились под кожей. — Неважно. Просто знай это.

Я кивнул. Ничего не обещал. Но запомнил.

Среда. Два часа пятьдесят восемь минут ночи по внутренним часам Усадьбы. Я лежал на койке в казарме, полностью одетый, и максимально сосредоточенный. Под подушкой лежал плазмобой, взятый из тира. В маленькой сумке был нож, зажигалка, сухой паёк на три дня. Коммуникатор я выбросил ещё в понедельник — по нему за мной следили, это было очевидно. Вместо него взял блокнот Надзирателя: бумага, надёжная, не оставляющая никаких цифровых следов.

В три ноль-ноль лампы мигнули. Основной свет погас, и казарма провалилась в красноватый полумрак аварийных ламп. Взвыла сирена — звук был низкий, утробный, как дыхание огромного зверя. Динамик прохрипел: «Внимание. Плановая перезагрузка реактора. Всему персоналу сохранять спокойствие. Длительность — двенадцать минут».

Я сразу встал.

— Ты куда? — сонно пробормотал кто-то из темноты.

— В сортир. Живот что-то прихватило.

Шагал я быстро, но не бежал. Бегущий всегда привлекает внимание — это закон. По коридору — налево, потом направо, потом вниз по лестнице. Маршрут, который я прокручивал в голове двое суток, отпечатался в мозгу, как гравировка. Восточный технический выход. Им пользовались только ремонтники. В три ноль-пять там не будет никого — смена караула заканчивалась в три десять.

Навстречу попался патрульный с фонарём.

— Куда направляетесь? — окликнул он.

— Послание от ротмистра Громова, — я подошёл ближе. — Срочное.

— Какое ещё...

Я ударил пси-импульсом, просто чтобы усыпить. Короткий, точный укол в мозг, туда, где отключается сознание. Патрульный обмяк мгновенно, как человек потерявший сознание. Я подхватил его, прислонил к стене — поза получилась почти естественная, будто он просто присел отдохнуть. Через пятнадцать минут очнётся, и ничего не вспомнит. Профессиональная работа. Никаких следов.

Дальше. Дверь шлюза. Как я и предполагал, замки были разблокированы — аварийный протокол работал без сбоев. Крутанул штурвал: туго, но поддаётся, как крышка люка, когда её срываешь с петель. Створки разошлись. В лицо пахнуло сыростью и химической кислятиной — запах внешнего мира.

Я вышел на поверхность.

Красное небо висело надо мной — не багровое, а именно красное, цвета запёкшейся крови. Тучи клубились низко, как грязная вата. Воздух резал лёгкие: смесь серы и чего-то ещё, чему я даже не знал названия.

Я стоял на бетонной площадке, утыканной антеннами, — они торчали, как иглы в разные стороны. Впереди лежала Периферия: остатки внешних укреплений Усадьбы, бетонные столбы, ржавая колючка под напряжением, остовы сгоревшей техники. А за ними — пустошь, бескрайняя, и совершенно неизвестно что там могло быть.

Я побежал. Время, отпущенное на пересечение открытого пространства до включения сканеров, сжималось. Из памяти Надзирателя я знал: мёртвая зона начинается в двухстах метрах от внешней стены. Там кончается покрытие датчиков, там Усадьба слепнет.

Ноги увязали в рыхлой земле — даже скорее не земле, а смеси пыли с технической грязью, измельчённой в муку десятилетиями разрушения. Под ногами хрустели осколки стекла, кости каких-то мелких животных, куски оплётки кабелей. Я перепрыгнул через проржавевшую балку, обогнул воронку с зеленоватой жижей на дне. Кислотная грязь. Если наступить — разъест подошву за минуту, потом кожу. Информация из памяти Надзирателя была весьма полезна.

В ста метрах от стены я услышал вой сирены. Уже не плановая тревога, а боевая.

Значит меня уже хватились.

Сканеры включились раньше расчётного времени — или патрульный очнулся быстрее, чем я предполагал. Неважно. Нужно бежать. Сейчас всё решала скорость, а не анализ ситуации.

Я прибавил ходу. Плазмобой бил по бедру, ботинки скользили, а лёгкие уже горели. Усталость быстро накапливалась в мышцах, но это можно игнорировать. За спиной защёлкало: турели на стенах активировались, их механизмы поворачивали стволы, сканируя пространство. Пока еще не стреляют — значит, ещё не засекли.

Ещё пятьдесят метров. Тридцать. Десять.

Я нырнул в овраг — русло какой-то пересохшей реки, заваленное мусором и ржавым металлоломом. Здесь, под слоем бетонной крошки и гниющих кабелей, датчики уже точно не достанут. Отдышался, прижавшись спиной к осыпающемуся склону. Сердце колотилось. Пот заливал глаза, смешиваясь с кислотной взвесью из воздуха, и на коже выступала мелкая красная сыпь.

Я поднял голову. Из оврага открывался вид на пустошь.

Остовы мёртвых мехов.

Их было шесть — или семь, дальние сливались с багровым туманом. Исполинские машины, умершие много лет назад, теперь лежали как павшие божества, как выставка, где препарировали саму реальность. У одного не было головы — кабина пилота снесена прямым попаданием, и из рваной дыры свисали пучки проводов, похожие на перерезанные жилы. У второго корпус был разворочен, и внутренности вывалились наружу: кабели, как кишки, разбитые механизмы, почерневший реактор, как мёртвое сердце. Третий стоял на коленях в позе молящегося, его ноги давно застыли, придав ему сходство с окаменевшим идолом. Четвёртый просто лежал на боку, и ржавчина съела его до рёбер силового каркаса, обнажив внутренности, как музейный экспонат.

Я смотрел на них и понимал: это не просто машины. Когда-то это была цивилизация. Технология, которую вознесли до уровня религии, а потом уничтожили. Теперь она гнила под красным небом, и никому не было до неё дела.

Я двинулся вдоль оврага на восток. По карте из памяти Надзирателя, где-то в пятнадцати километрах проходила старая трасса — шесть полос растрескавшегося бетона, заброшенных, но ещё вполне проходимых. По ней можно добраться до сектора под названием Нейтральные Территории. Там вроде как не действовала власть Кругов — по крайней мере, официально.

Через час я выбрался из оврага. Местность стала ровнее — плоская, как стол, равнина, усеянная мелкими воронками. И тут пошёл дождь.

Первые капли упали на рукав. Ткань зашипела, как живая.

Я выругался, натянул капюшон, ускорил шаг. В памяти Надзирателя всплыла информация: кислотность осадков менялась от сектора к сектору. Здесь, на окраине Периферии, она была терпимой — хватит на час-полтора, прежде чем одежда начнёт расползаться. Но если дождь усилится...

Сука, усилился.

Через двадцать минут он лупил сплошной стеной, и каждая капля оставляла на ткани крошечный ожог. Капли барабанили по капюшону, по плечам, по спине — куртка дымилась, испуская едкий запах. Кожа на открытых участках — лицо, кисти буквально горела, будто её тёрли наждаком. Я заметил полуразрушенный блокпост — бетонную коробку без крыши, но с уцелевшим навесом у входа.

Быстро забился под навес. Стянул куртку. Ткань на плечах уже пошла пузырями, как кожа при сильном химическом ожоге. Ещё бы минут десять-пятнадцать — и проело бы все абсолютно точно.

Дождь шел уже часа два, и было совсем не понятно, когда он прекратится. Кислотные капли барабанили по бетону, и звук этот был максимально жутким и монотонным. Пока шел дождь я съел половину пайка, запил водой. Курить хотелось нестерпимо, вредная привычка, доставшаяся от прежнего тела, но сигарет у меня не было. Только зажигалка.

Когда дождь стих, я наконец двинулся дальше. Небо оставалось красным. Времени суток в этом мире видимо не существовало, свет не менялся, всегда сумерки, всегда багровый полумрак, всегда словно под лампой, когда ещё не ясно, что с тобой будут делать.

К старой трассе я вышел к тому времени, которое здесь, вероятно, считалось вечером.

Трасса представляла собой шесть полос бетона с грязными пятнами непонятных цветов. Вдоль обочин — брошенные машины: нечто среднее между внедорожником и бронетранспортёром, на колёсах, но с элементами шагающих механизмов. Гибриды, или неудачные эксперименты инженеров. Некоторые сгорели дотла — только остовы, чёрные и пустые. Другие просто брошены с распахнутыми дверями: видимо, хозяева бежали и не вернулись.

Я шёл по разделительной полосе. Под ногами хрустели осколки стекол, россыпи гильз — мусор войны, которая отгремела здесь много лет назад. На одном из остовов я заметил эмблему — четыре концентрических круга, выжженные на броне. Четвёртый Круг? Местная символика пока ускользала от меня, эта информация затерялась в глубинах украденной памяти.

Впереди наконец показался город.

Руины многоэтажек с выбитыми глазницами окон. Рухнувшие мосты, застывшие в неестественных позах, как люди со сломанной спиной. Остов собора без купола — его опоры целились в красное небо, как пальцы мертвеца. А на центральной площади, раскинув руки-манипуляторы, лежал скелет Властелина.

Этот был больше тех, что я видел раньше. Метров пятнадцать в высоту. Он лежал, распластанный, будто пытался обнять город перед смертью — или раздавить его. Броня уже проржавела до сквозных дыр, и сквозь эти дыры просвечивало красное небо, создавая иллюзию кровоточащих ран.

Я подошёл ближе. Внутри кабины, за мутным стеклом, виднелись высохшие останки пилота — скелет в истлевшей форме, с медальоном на груди. Я забрался через пробоину в кабину и снял медальон. Тяжёлый. Серебро или платина — металл, не поддавшийся ржавчине. На медальоне были семь женских фигур, выгравированных тонкими, как волос, линиями.

Семь Сестёр. Это сразу почему-то пришло мне в голову.

Такие же, как в моём видении из Сингулярности. Такие же, как в памяти Надзирателя, когда он видел Верховную Жрицу. Их позы были застывшими, лишёнными лиц, но я чувствовал исходящую от них силу — силу строителей, создавших этот мир, а потом бросивших его гнить.

Я сжал медальон в кулаке. Совпадений не бывает — это я усвоил ещё в больнице, где каждый симптом вёл к болезни. Это точно знак. Или может послание. Или чья-то больная, изощрённая игра.

— Стоять.

Голос раздался из-за остова робота — спокойный, деловой. Так говорят люди, привыкшие к тому, что им подчиняются, даже если подчиняться некому.

Я обернулся.

Из-за ржавой брони вышли трое. Оборванцы с оружием, собранным, казалось, из обломков этого мёртвого города. У первого — дробовик, перемотанный синей изолентой, с самодельным ремнём из обрывка кабеля. У второго — автомат, похожий на древний «калашников», но с дополнительной обмоткой поверх ствола — кустарная переделка. У третьего — нож и самодельный электрошокер.

Сталкеры или мародёры. Или просто местные, которым не повезло родиться без способностей в мире, где способности решали всё.

— Гляди-ка, — сказал первый, с дробовиком. Глаза его, воспалённые и красные, обшаривали меня, как сканер. — Дружинник. Свеженький, даже не поцарапанный.

— Я не дружинник, — ответил я ровно. — Я сбежал.

— Один хер. Снять с тебя есть что. Форма новая, ботинки целые. И плазмобой. Хороший плазмобой, заводской. Отдай по-хорошему — может, и разойдёмся.

— Нее, не отдам.

Дробовик хмыкнул — звук был похож на кашель с дырой в лёгком. Кивнул тому, что с автоматом:

— Ваня, врежь-ка ему.

Ваня начал поднимать ствол. Движения его были медленными, как у заторможенного человека, — то ли постоянное недоедание, то ли еще что-то.

Я не стал дожидаться пока он поднимет наконец автомат. Пси-импульс — узконаправленный, боевой. Я ударил Ваню в мозг, туда, где хранятся все страхи, собранные за жизнь. Не просто испугал — вскрыл все его фобии разом, как вскрывают нарыв.

Ваня сразу ожил и завизжал. Автомат выпал из разжавшихся пальцев. Он рухнул на колени, закрывая голову руками, сжался в комок — взрослый мужчина, превратившийся в ребёнка, прячущегося от бомбёжки.

Дробовик дёрнулся, глядя на него, и получив удар тоже завизжал. Ствол пошёл вверх. Я шагнул вперёд — один слитный, выверенный шаг, — перехватил ствол левой рукой, отводя его в сторону. Правой ткнул ножом в горло.

Лезвие вошло легко. Под челюсть, прямехонько в артерию — классический удар, которому не учат в институтах, но который я освоил самостоятельно. Провернул нож. Кровь хлынула на грязный бетон — алая, яркая. Ваня захрипел, выпучил глаза, осел на колени, а потом завалился на бок.

Третий, с шокером, бросился бежать, спотыкаясь и падая. Я не стал преследовать. Пусть бежит. Его страх — лучшая реклама для меня. Теперь местные будут знать: на Нейтральных Территориях появился псих, который выжигает мозги и режет глотки. Ко мне точно не сунутся теперь без подготовки.

Дробовик всё ещё визжал — тонко, пронзительно, на одной ноте. Я подошёл к нему, присел на корточки, заглянул в лицо. Зрачки его расширились до предела, из носа текло, из ушей сочилась кровь — я перестарался с импульсом.

— Тихо. Заткнись, — сказал я негромко.

Он замолчал мгновенно, будто захлебнулся собственным криком. Смотрел на меня безумными, остекленевшими глазами — глазами человека, которому только что объявили смертельный диагноз.

— Я тебя не убью, — продолжил я спокойно, почти ласково. — Расскажешь своим, кого встретил. Расскажешь, что я сбежавший дружинник. Что меня ищет Круг. Что за мою голову обещана награда. И что я убиваю быстро и без предупреждения. Понял?

Ваня судорожно закивал — голова дёргалась, как у сломанной куклы.

— Вот и хорошо. Беги.

Он побежал — спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова падая. Фигура его быстро растворилась в красноватом тумане. Я подобрал автомат, снял патронташ с трупа, обыскал карманы. Нашёл пачку сигарет — мятых, но целых. Закурил.

Дым был едкий, с привкусом какой-то дряни. Но я курил и смотрел на мёртвый город под красным небом. Пора было уходить — крики, выстрелы и ментальный всплеск наверняка привлекли внимание. В этом мире, напичканном датчиками и сканерами, нельзя долго оставаться на одном месте.

Я двинулся через руины к центру. По карте из памяти Надзирателя, где-то здесь должен быть подземный переход — старая станция метро, переделанная под убежище. Там можно переночевать, переждать световой цикл, перезарядить оружие.

Убежище я нашёл через полчаса. Вход был замаскирован под завал из бетонных обломков. Внутри оказалось на удивление сухо — кто-то видимо жил здесь раньше. Остались следы: консервные банки, вылизанные до блеска, спальный мешок с пятнами плесени, самодельная печка из обрезка трубы. Но сейчас было пусто. Видимо, хозяева ушли или умерли. Второе вероятнее.

Я разложил спальник. Поужинал остатками пайка, запил водой. Достал блокнот Надзирателя — бумажные страницы, исписанные убористым почерком.

На первой — схема Усадьбы с отмеченными постами. На второй — коды доступа к дверям, выписанные столбиком. На третьей — список имён: дружинники, офицеры, стукачи, платные агенты.

На четвёртой...

Четвёртая страница была исписана другим почерком, кого-то другого. Кто-то оставлял ему сообщения на полях, как врач оставляет пометки в карте больного.

*«Объект 734-М — не человек. Он придёт. Ждите. Наблюдайте.»*

Я перечитал трижды. Почерк очень похож на женский. Слишком аккуратный, тонкие линии, острые углы, наклон влево. Выдаёт характер: жёсткий, волевой, не склонный к уступкам. Тот же почерк, что и... где я его видел? В старой жизни. В моей лаборатории. На полях историй болезни, которые приносили из архива Первого меда.

Верховная Жрица была в моём мире?

Или я был в её?

Я отложил блокнот. Голова гудела, как трансформатор под нагрузкой. Чужая память наслаивалась на свою — воспоминания Надзирателя смешивались с моими, и я уже с трудом различал, где заканчивается его личность и начинается моя. Нужно спать. Мозгу требовалась перезагрузка, связям между клетками — отдых.

Я лёг и закрыл глаза. Красное небо стояло под веками.

Проснулся от того, что дрожала земля.

Хотя нет, не совсем земля. Это бетонный пол убежища вибрировал. Где-то наверху работали тяжёлые механизмы — много механизмов. Их шаги отдавались в толще грунта низкочастотным гулом, который я ощущал всем телом.

Я вскочил. Схватил плазмобой. Выглянул наружу через щель.

По руинам города шли мехи.

Малые — всего три метра в высоту. Четыре штуки. Шагающие платформы с манипуляторами вместо рук, на каждой — пулемёты, огнемёты, антенны для поиска. Они двигались цепью, прочёсывая развалины методично и неотвратимо. За ними, на прицепе, полз грузовик с клеткой.

А вот в клетке сидели Ищейки.

Я узнал их по памяти Надзирателя. Псы-киборги — живая плоть, смешанная с металлом. Вместо глаз — датчики, горящие тусклым красным цветом. Вдоль спины — гребень из электродов, считывающих мозговой след. Эти твари были натасканы на запах мозговых волн: каждый одарённый излучал уникальный рисунок, и Ищейки запоминали его. Дождь, грязь, расстояние — им на это было плевать. Они чуяли сквозь стены.

И сейчас они похоже учуяли меня.

Головная Ищейка подняла морду. Датчики на ней вспыхнули алым. Из глотки вырвался вой — низкочастотный, вибрирующий, искажённый динамиком. Вой разнёсся над руинами, отразился от бетонных стен, и вернулся эхом.

Мехи остановились. Развернулись. Стволы нацелились на мой завал.

— Объект обнаружен, — проскрежетал динамик головной машины. — Повторяю: объект обнаружен. Запрашиваю разрешение на огонь.

Я не стал ждать ответа. Выстрелил из плазмобоя в ближайшего меха.

Плазменный сгусток ударил в сустав ноги — туда, где броня была тоньше. Вспышка, шипение, облако пара. Броня выдержала, но мех пошатнулся, теряя равновесие.

— Огонь на поражение! — скомандовал динамик.

Пулемёты ударили одновременно. Очередь вспорола бетон над моей головой, брызнула крошкой, осколки хлестнули по лицу. Я нырнул обратно в убежище.

Второй выход. Я помнил схему станции, в конце тоннеля — вентиляционная шахта. Узкая, но я пролезу.

Бежал по тёмному тоннелю, низко пригибаясь. За спиной грохотало — мехи ломились внутрь, разбрасывая бетонные обломки манипуляторами. Один из них разносил вход, расширяя проём. Второй пытался пролезть следом, но застрял в проходе — броня скрежетала о стены.

И вот наконец шахта, решётка ржавая, забитая мусором. Я выбил ее ногой — прутья поддались не сразу, пришлось ударить ещё раз. Протиснулся внутрь. Стены из гофрированного металла, покрытые склизкой плесенью. Полз вверх наощупь, цепляясь за скобы, которые крошились под пальцами.

Сзади доносился вой Ищеек. Гончих уже спустили с поводка.

Я вывалился из шахты на поверхность — где-то в квартале от убежища, посреди руин того, что когда-то было возможно торговым центром. Вскочил на ноги. Побежал, петляя между остовами домов, перепрыгивая через груды битого кирпича. Сзади нарастал топот — железные когти цокали по бетону.

Ищейки не отставали.

Я нырнул в подъезд разрушенной многоэтажки. Лестница — ступени крошатся под ногами, перила вырваны. Второй этаж. Третий. Выше. На пятом остановился, переводя дыхание.

Ищейки ворвались в подъезд снизу. Я слышал их дыхание — механическое, с присвистом работающей гидравлики. Когти скрежетали по ступеням, осыпая бетонную крошку.

Я огляделся. На лестничной клетке были остатки какой-то лаборатории, возможно, подпольного химического производства. Бутыли с химикатами, старые, но, возможно, ещё не испорченные. Стекло мутное, но запах был безошибочным — резкий запах растворителя. Я вытащил зажигалку.

Я сорвал крышку с одной бутыли. Плеснул содержимое на ступени. Потом ещё одну. Ещё. Жидкость текла вниз, растекалась по бетону, заполняя лестничную клетку едкими испарениями.

Ищейки поднимались — медленно, не спеша. Они знали, что я в ловушке. Выше только крыша, а снаружи — мехи, очень ждущие моего появления.

Я поджёг тряпку, бросил на ступени. Пламя вспыхнуло мгновенно — стена огня отрезала лестничный пролёт.

Одна из Ищеек сунулась в огонь. Шерсть вспыхнула — запахло палёной плотью и горелым пластиком. Тварь взвыла, и звук этот был полным боли и ярости.

Но вторая нашла обходной путь. Я услышал, как клацают когти по стене снаружи. Эта тварь лезла по фасаду, цепляясь за кирпичи своими лапами-манипуляторами.

Я выбил окно и высунулся. Ищейка висела на стене в трёх метрах от меня. Красные датчики уставились мне в лицо — два зрачка, горящих ненавистью, заложенной в программе. А из ее пасти текла слюна.

Я выстрелил.

Плазма ударила в морду — точно в переносицу, где сходились металлические пластины. Датчики лопнули, брызнув искрами. Тварь заверещала и сорвалась вниз — полёт с пятого этажа, прерванный глухим ударом о землю.

Остальные Ищейки отступили — но я знал: они точно не уйдут. И те кто охотится на меня, тоже будут ждать. Окружат здание, вызовут подкрепление, возьмут в кольцо. Тактика, знакомая по памяти Надзирателя: взять измором, осадой, ожиданием.

Я посмотрел в красное небо сквозь разбитое окно. Достал сигарету, прикурил от тряпки, всё ещё догоравшей на ступенях. Выпустил дым в разбитое окно — дым смешался с красным светом и растаял.

— Ладно, — сказал я вслух. — Давайте поиграем.

Где-то на краю сознания, на самой границе слышимости, всплыл голос. Женский. Знакомый до дрожи. Тот который я слышал в памяти Надзирателя, — голос Верховной Жрицы.

«Ты справишься, доктор.