Стальной император

Алексей Кирсанов

Стальной император

Глава 1

Скальпель погрузился в височную долю ровно на ту глубину, где серая субстанция уже кричит от боли, но ещё не отключает сознание. Как пациент на грани наркоза, когда о еще слышит голос хирурга, но уже не может пошевелиться. Я любил этот момент. Зрачки подполковника расширились, превратившись в два чёрных провала, наполненных чистым ужасом. Страх это всего лишь коктейль эмоций, но на вкус он дороже любого вина.

— Доктор Мазурян... — голос пациента вибрировал на грани, видимо связки уже сдавали. — Вы же понимаете...

— Тишина, — я поправил налобный рефлектор, и луч света отсёк его лицо от полумрака. — Вы мешаете мне работать.

Подвал старого морга на задворках Москвы хранил мои секреты надёжнее, чем иной правительственный бункер. Пробковые панели глушили любые крики, автономный генератор обеспечивал жизнь оборудованию, система фильтрации не позволяла запахам просочиться наружу. Двенадцать лет я потихоньку возводил этот храм. Двенадцать лет снаружи — лекции в Первом меде, показательные трепанации, благодарные аспирантки. А внутри, в этой операционной, обратная сторона моей жизни, не самая, скажем так законная.

Подполковник дёрнулся на фиксаторах. Стальная рама держала крепко — я сам проектировал её, сняв мерки с десятка добровольцев. Веки его были разведены расширителями, как створки раковины жемчужницы. Только вместо жемчуга — глазные яблоки с введёнными микроэлектродами. Изящная работа, почти ювелирная, и я ей искренне гордился.

— За что? — прохрипел он.

Я отложил скальпель и взял пульт управления с единственной алой кнопкой.

— А вы то за что? — спросил я ровно. — Двенадцать трупов, подполковник. Двенадцать гражданских душ. Вы полагали, никто ничего не узнает?

— Это была война...

— О нет, это была мясорубка, — я нажал кнопку.

Ток потёк по электродам, слабый, почти гомеопатический импульс. Подполковник выгнулся дугой, и позвонки его громко хрустнули. Мониторы ожили: альфа-ритм захлебнулся, уступая место тета-волнам, потом пошли всплески — острые, как иглы на энцефалограмме. Мозг входил в состояние искусственной парасомнии. Пограничье между сном и явью, где сознание максимально беззащитно.

— Что вы... что вы творите со мной?

— Картографирую, — на голографическом дисплее вращалась трёхмерная модель его мозга, похожая на гнилой орех, изъеденный нейронными связями. — У каждого организма есть точка перехода. Пси-порог, за которым личность ломается. У кого-то это боль, у кого-то страх за потомство, у кого-то унижение. А у вас, подполковник, — глубокое чувство вины, я полагаю.

Я лгал. Просто были люди, сильно ждущие результатов моих изысканий. Карты подкорковых структур, протоколы нейролингвистического программирования, методики дистанционного подавления воли. Государство платило гранты за онкологию, а частные военные корпорации — за то, в чём я достиг подлинного мастерства.

Препарировать человеческое сознание, превращая его в податливую глину.

Подполковник заплакал. Слёзы катились по расширителям, капали на стерильную простыню, и я даже поморщился. Даже такие, казалось бы, непрошибаемые экземпляры, порой оказываются слабаками.

— Терпите голубчик, — я взял шприц с окситоцином. — Сейчас будет полегче.

Игла вошла в ярёмную вену, гормон доверия хлынул в кровь, и через полминуты пациент обмяк, как кукла. Зрачки разошлись до предела, дыхание выровнялось.

— Вот так, — я наклонился к уху. — Теперь расскажите мне о точке перехода. Только ничего не утаивайте.

И он рассказал. Выложил всё, что прятал за частоколом воли.

Потом я работал ещё четыре часа, без перерыва, без единой лишней манипуляции. Подполковник перестал быть человеком. Он стал инструментом, который можно метнуть в цель одним кодовым словом.

В пять утра я закончил. Снял халат, вымыл руки с хлоргексидином, ощущая, как горит сетчатка от усталости. Подполковник спал, если конечно можно назвать сном то состояние, в которое я его вогнал. Через сутки он очнётся и не вспомнит абсолютно ничего. Но когда ему позвонят и произнесут ключевую фразу, он сделает всё, что ему прикажут.

Абсолютно всё.

Я набрал номер на коммуникаторе.

— Готово, — бросил в трубку. — Можете забирать.

— Отменная работа, доктор, — голос с акцентом, масляный и довольный. — Гонорар упадёт немедленно.

— Превосходно.

Отбой. Подошёл к кофемашине, нажал кнопку. Автомат загудел, наполняя чашку чёрной, как битум, жижей. Глотнул, глядя на тело пациента, и вдруг ощутил странное. Пустоту. Словно в груди образовалась полость, и из неё медленно вытекает смысл.

Двенадцать лет. Сотни операций. Десятки сломанных судеб, обнулённых личностей. Деньги текли рекой, репутация сияла, коллеги боялись, студенты обожали. А смысла то не было. Как будто потроша черепные коробки я находил только пустоту, и теперь она поселилась во мне.

Усмехнулся. Философские метастазы перед рассветом. Видимо, старею. Сорок три года, а все туда же — рефлексировать, как юный интерн.

Ещё глоток. Завтра привезут депутата, нужна лёгкая коррекция памяти. Пара сессий, и он забудет, куда дел бюджетные миллиарды.

А потом раздался взрыв.

Входная дверь сорвалась с петель и впечаталась в противоположную стену. Я рухнул на пол раньше, чем мозг обработал информацию. Осколки стекла брызнули по лаборатории, кофемашина опрокинулась, заливая кафель кипятком.

— ФСБ! Лежать!

Я уже лежал, прижимаясь щекой к холодному кафелю. В черепе щёлкало: сдал заказчик? Или может подполковника вели? Поздно гадать — чёрные ботинки протопали мимо. Спецназ работал слаженно, как часовой механизм: трое к операционному столу, двое в серверную, один ко мне. Я скосил глаза. Автоматы, тяжёлое бронирование, шлемы с зеркальными забралами. На захват это не похоже, скорее это ликвидация.

— Чисто!

— Сервер пуст, диски демонтированы!

Я мысленно усмехнулся. Разумеется, пуст. За час до операции всегда делал бэкап на облако и уничтожал физические носители. Профессиональный рефлекс, выработанный годами безупречной паранойи.

— Где данные, Мазурян? — ботинок упёрся мне в рёбра.

Я молчал.

— Спрашиваю, где данные?!

Удар. Боль расцвела в боку огненным бутоном, но я сдержал крик. Сломал, ублюдок. Ничего, заживёт. Кость — это всего лишь кость, срастётся.

— Данные, сука!

Ещё удар. В голову. Вспышка света, звон, будто ударили по камертону, вживлённому в висок. Я сплюнул кровь на кафель. Тёмная, почти чёрная.

— Вам не заполучить их, — произнёс я спокойно. — Заранее простите.

Спецназовец наклонился. Забрало поднялось, явив лицо — молодое, с воспалённым подбородком и безумными глазами. Лет двадцать пять, не больше. Щенок совсем. Диагноз: агрессия как компенсация неуверенности.

— Ты не понял, доктор, — выдохнул он. — Мы пришли за тобой.

И выстрелил мне в грудь.

Боль оказалась мгновенной. Гидрошок разорвал лёгочную ткань, пуля прошла навылет, раздробила позвонок. Тело выгнулось в последнем рефлексе умирающего. Ноги отказали сразу: спинной мозг поврежден, сигнал не проходит.

— Блядь, Ковалёв, ты что творишь?! — заорал кто-то. — Приказ был живым брать!

— Сам виноват. Оказал сопротивление.

Я лежал на кафеле и смотрел, как растекается лужа моей крови. Она была тёмной, почти чёрной, и пахла железом — как запах вскрытой грудной клетки, знакомый до тошноты. Пуля задела спинной мозг, и даже если выживу — паралич нижних конечностей. Отменная ирония для нейрохирурга.

Но это и то, если выживу. А судя по тому, как затихает сердце, шансов у меня нет.

Сознание дрейфовало. Звуки стали глухими, краски — размытыми, как на старом рентгеновском снимке. Спецназовцы суетились, матерились, вызывали медиков. Поздно. При такой кровопотере — десять минут до остановки сердца это максимум. Скорая стопудово не успеет: окраина, пробки.

Я умирал.

И тогда я сделал то, что запрещал себе все эти годы.

Я открыл пси-контур.

В мозгу каждого человека существуют структуры, которые официальная наука считает рудиментарными. Эпифиз, гипоталамус, отдельные участки ретикулярной формации. Мы задействуем их на жалкие пять процентов. Но если знать, куда надавить, какой импульс послать...

Я годами изучал это на других. Ломал, программировал, калечил. Но на себе — никогда. Слишком высок риск: можно было выжечь собственную личность буквально дотла.

Сейчас мне терять было уже нечего.

Закрыл глаза и послал импульс в ту область, где, согласно моим картам, находилась точка перехода. Точка, за которой сознание либо ломается, либо...

И мир взорвался.

Нейрошок прокатился по телу волной чистого огня. Каждая клетка закричала, мозг затопило коктейлем из эндорфинов и адреналина. Я чувствовал, как рвутся синаптические связи, как плавятся нейронные цепи, как умирает личность, которую я конструировал сорок три года. Доктор Артур Мазурян умирал на грязном кафеле подвальной лаборатории, а вместо него рождалось нечто иное.

Сознание вырвалось из тела. Я видел комнату сверху — свой труп, бегущих спецназовцев, подполковника, распятого на операционном столе. Потом здание — старый морг с облупившейся штукатуркой, как короста на теле города. Потом Москву — утреннюю, серую, равнодушную. Потом планету — голубой шар в чёрной пустоте.

А затем реальность схлопнулась.

Я падал сквозь нечто, чему нет имени. Сквозь цвета, которых не видят глаза, сквозь звуки, которых не слышат уши, сквозь время, которое текло в обе стороны одновременно. Сингулярность. Точка, где кончается физика и начинается...

Что?

Передо мной вспыхнули образы. Мир, залитый багровым небом — словно рана, которая никогда не затянется. Исполинские машины, шагающие по мёртвым городам, — механические божества, оставляющие в земле кратеры-следы. Люди, поклоняющиеся им как иконам. Семь женских силуэтов, сияющих ослепительным светом. И голос, произносящий слова на языке, которого я никогда не слышал.

А потом резко тишина. Глубокая, как наркоз.

Я открыл глаза.

Надо мной висело красное небо. Багровый бархат, натянутый на рёбра мёртвого мира. Воздух был плотным, густым — субстанция, которую не вдыхаешь, а скорее пьёшь.

Я лежал на бетонном полу. Потрескавшийся, с какими-то пятнами и местами проросшим мхом — словно кожа покрытая язвами. Где-то далеко грохотал гром, или что то очень на него похожее. Возможно, тектоническая активность, возможно — выстрелы.

Тело совершенно не слушалось. Я кое-как поднял руку и увидел ладонь, которая точно не была моей. Слишком молодая кожа, слишком длинные пальцы, шрам на запястье — тонкий, как след от хирургической нити. Не мой шрам. Не моё тело.

Я заставил себя сесть. Голова дико закружилась, и перед глазами поплыли багровые пятна. Переждал, пока вестибулярный аппарат адаптируется к новому носителю, и огляделся.

Ангар. Полуразрушенный склеп из бетона и ржавых ферм. Свет проникал через пробоины в крыше — багровый, неестественный, словно смотришь на мир сквозь красные очки.

Рядом лежали тела. Три мужских особи в одежде, напоминающей нечто среднее между военной формой и ритуальным облачением. У двоих головы были размозжены — аккуратная работа, как будто черепа вскрыли пилой. Третий ещё дышал: хрипло, со свистом, точно было пробито лёгкое. Из раны сочилась розовая пена.

Я подполз к нему. Обыскал — нож, зажигалка, мятая пачка каких-то сигарет без маркировки. И коммуникатор — прозрачная пластина, активировавшаяся от касания. На экране вспыхнули символы. Чужой язык, но мозг — или то, что теперь стало моим мозгом, — как будто понимал.

*«Сообщение от Куратора: Объект 734-М активирован. Пси-потенциал высокий. Носитель совместим на 94%. Рекомендация: немедленная доставка в Круг. Координаты прилагаются.»*

Я отбросил коммуникатор. Круг. Носитель. Терминология чужого мира, нихера не ясно, но суть я видимо ухватил не своим мозгом. Я изучал пси-потенциал двенадцать лет — просто в старом мире это было скрыто под грифом «совершенно секретно». А здесь пожалуйста, все открыто. Здесь это, видимо, основа иерархии.

Я встал, но ноги держали плохо, но всё же держали. Подошёл к листу металла, прислонённому к стене, вгляделся в мутное отражение.

На меня смотрел юноша лет двадцати, может двадцати трех. Чёрные волосы, серые глаза, острые скулы — лицо, которое можно было-бы назвать аристократическим, если бы не свежий порез на левой щеке. Одет в ту же форму, что и трупы: куртка с какой-то эмблемой на рукаве, три концентрических круга, штаны, ботинки на толстой подошве.

Я провёл ладонью по лицу. Отражение повторило жест. Чужое лицо, чужая кожа, чужой шрам. Но за этими глазами — моё сознание, влетевшее в мёртвый мозг, как пуля в мишень.

Помните старый медицинский анекдот? «Доктор, я буду жить?» — «А смысл?»

Смысла не было. Но была злость — холодная, дистиллированная, как чистый адреналин. Злость на щенка Ковалёва, на заказчиков, на весь этот мир, решивший, что Артур Мазурян теперь расходный материал.

Я выжил. Вопреки всему. В чужом теле, в чужом мире, но выжил. И теперь...

Снаружи послышался рокот двигателей. Я осторожно выглянул в пробоину.

К ангару приближались три машины — военные вездеходы без верха, с пулемётами на турелях. На бортах — та же эмблема, что у меня на рукаве. Значит, получается свои? Или те, кто считает себя своими?

Быстро обыскал остальные тела. У одного — пистолет: массивный, хромированный, с индикатором заряда на рукояти. Судя по шкале, энергии осталось на четыре выстрела. У второго — аптечка с неизвестными препаратами. У третьего был какой-то планшет с картой.

Вездеходы остановились. Из первого вышли трое: офицер и двое солдат с автоматами. Офицер двинулся к ангару, солдаты замерли у машин, держа оружие наизготовку.

Я выпрямился и вышел навстречу багровому свету. Пистолет пока спрятал за пояс.

— Объект 734-М? — спросил офицер отрывисто. — Доложи обстановку.

Говорил он на том же языке, что и надпись на коммуникаторе. Но я понимал. Мозг носителя хранил лингвистические матрицы, даже если сам носитель уже мёртв.

— Объект активирован, — ответил я. — Охрана мертва. Противник ликвидирован.

Офицер кивнул, не удивившись. Подошёл ближе — лет сорока пяти, лицо дублёное, глаза цепкие, оценивающие. На груди висел значок: три концентрических круга из тусклого металла.

— Пси-индекс?

— 7-А, — повторил я данные с коммуникатора.

— Недурно, — усмехнулся офицер. — Весьма недурно для сироты из Периферии. Его Сиятельство будет доволен.

Сиятельство. Пазл складывался в картину феодального мира, где пси-способности видимо маркер крови, а титулы скорее всего приговор.

— Следуй за мной, — офицер развернулся. — Доставим тебя в Усадьбу. Князь лично желает лицезреть носителя с таким мощным потенциалом.

— А тела? — я кивнул на трупы.

— Оставь их. Уберут без тебя.

Я пошёл за ним к машине. Солдаты расступились, как перед заразным: один смотрел с любопытством, второй — с опаской. Боятся. Значит, пси-индекс 7-А — это серьёзная заявка на место в иерархии. Уже легче.

Я сел на заднее сиденье. Вездеход тронулся, взметнув клубы рыжей пыли. Пейзаж, проплывавший мимо, напоминал какой-то жуткий апокалипсис, мёртвая земля с пятнами ржавчины, остовы исполинских механизмов, застывших в неестественных позах, руины зданий с выпотрошенными внутренностями. И вдобавок ко всему красное небо, которое давило как свинцовая плита.

— Впервые в Центральных? — спросил офицер, не оборачиваясь.

— Впервые, — это была почти правда.

— Привыкай. Периферия это сточная канава, а здесь — жизнь. Если повезёт, войдёшь в Круг. С твоим индексом могут взять в младшую дружину. А там, глядишь, и до личной гвардии Его Сиятельства дорастёшь.

— А если не повезёт?

Офицер хмыкнул, и звук этот был похож на скрежет скальпеля по кости.

— Тогда станешь батарейкой. Из тебя выжмут пси-потенциал досуха, а остатки скормят псам.

Солдаты заржали. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Значит, вот как устроен этот мир. Аристократы видимо псионики, простолюдины просто топливо. Тех, у кого есть дар, берут в Круги. Тех, у кого нет, — в расход. Красивая, законченная система. Почти как в старом мире, только честнее.

В кармане завибрировал коммуникатор. Достал, взглянул на экран. Новое сообщение, без подписи, без идентификатора:

*«Ты не Объект 734-М. Ты тот, кто занял его тело. Мы знаем, кто ты.»*

Стёр сообщение и выключил устройство.

Кто-то что-то знает. Кто-то понимает природу сингулярности. И этот кто-то либо хочет помочь, либо готов использовать. В любом случае это уже интересно.

Вездеход катил мимо остовов мёртвых исполинских мехов, лежащих, как дохлые динозавры, проржавевшие и опутанные проводами-сухожилиями. В глазницах некоторых ещё теплился свет — реакторы, не до конца угасшие. Интересно, какая война здесь бушевала и кто вышел из неё победителем.

Впереди показалась Усадьба. Я ожидал увидеть нечто вроде замка, зубчатые стены, башни, шпили, но это был бункер, вросший в землю. Бетонные стены с амбразурами, система ПВО на крыше, антенны, ловящие невидимые сигналы. По периметру — три ряда колючей проволоки, поблёскивающей искрами под напряжением. Верный признак паранойи, а не военной мощи.

Ворота разошлись. Вездеход въехал во внутренний двор, вымощенный плитами из прессованного техногенного мусора. У стен замерли малые мехи — двухметровые экзоскелеты с пулемётами вместо предплечий. Техника попроще, но тоже производит впечатление.

— Выходи, — скомандовал офицер.

Я вышел. Двор патрулировали дружинники в тяжёлой броне с той же эмблемой Круга, что у меня на рукаве. Но у них она светилась — знак принадлежности к клану, а не метка объекта. Объекта. Полезно запомнить этот термин. Здесь я пока не человек.

Меня провели внутрь. Коридоры, лампы дневного спектра, и запах машинного масла. Где-то глубоко под землёй гудели генераторы — сердце Усадьбы, качающее энергию по кабельным артериям.

Офицер привёл меня в комнату без окон. Стол, два стула, зеркало на стене — одностороннее, без сомнений. Камера под потолком. Медицинский сканер в углу — архаичный, но, судя по интерфейсу, весьма функциональный.

— Жди, — бросил офицер и вышел.

Я сел на стул, откинулся к стене, вытянул ноги. Тело слушалось всё лучше. Молодое, сильное, с отменной реакцией — не чета моему прежнему, сорокатрёхлетнему, с гастритом, радикулитом и минус четырьмя диоптриями.

Но главное — не тело. Главное это все таки мозг. Я ощущал нечто странное. Будто в затылке открылась дверь, которой раньше не существовало. Будто я могу потянуться через неё и коснуться чего-то... чужого. Пси-индекс 7-А. Что это значит по местной шкале — пока не очень понятно, но судя по реакции офицера, это серьёзно.

Дверь открылась и вошёл человек.

Вот тут я понял сразу: Князь. Не по одежде — одет он был в простой серый комбинезон без отличительных знаков. По манере держать спину. По взгляду. По тому, как воздух вокруг него уплотнился, словно перед грозой.

Лет пятидесяти. Сухое лицо, короткая седая бородка, глаза — два осколка льда, вправленные в глазницы с точностью хирурга. Он сел напротив, сложил руки на столе. Смотрел на меня молча, изучающе. Я отвечал ему тем же.

Пауза затягивалась все дольше.

— Ты не Объект 734-М, — произнёс он наконец.

Я не дрогнул.

— Я тот, кто активировался в его теле.

— Не лги, — Князь чуть подался вперёд. — Сканер демонстрирует две сигнатуры. Одна — остаточная, гаснущая, принадлежит прежнему носителю. Вторая — активная, стабильная. Ты вторгся в мёртвое тело и перезапустил мозг. Диагноз: прорыв Сингулярности.

Я молчал.

— Это невозможно, — продолжал он, и в голосе его звенел холод, как в морге. — Ни один псионик Седьмого круга не способен на такое. А ты, судя по сигнатуре, вообще не обучен. Кто ты такой?

— Доктор, — ответил я спокойно. — Нейрохирург. Специалист по картографированию подкорковых структур.

Князь прищурился.

— Доктор. Любопытно. Из какого мира?

— Из того, где пси-потенциал считают мифом, а нейрохирургию просто ремеслом.

Он не удивился. Кивнул, подтверждая собственные догадки.

— Прорыв Сингулярности. Редчайший феномен. За последнее столетие — третий задокументированный случай. Предыдущие двое оказались пустышками, их индекс не превышал двух единиц. А ты... — он сделал паузу, и в ней повисло что-то похожее на уважение. — Семь-А.

— Семь-А, — эхом повторил я. — Это хорошо или плохо?

— Это значит, — Князь поднялся, — что ты либо станешь ценнейшим активом моего Круга, либо умрёшь в ближайшие сутки. Третьего не дано.

Я усмехнулся. Всё как в старом мире. Либо ты полезен системе, либо ты труп.

— Допустим, я выбираю первый вариант. Что дальше?

— Испытание, — он направился к двери. — Я должен увидеть, на что ты способен. Если ты действительно сумеешь применить свои навыки здесь, хорошо. Если нет...

Договаривать он не стал. Бросил через плечо:

— Завтра, восемь утра. Медицинский корпус, третий подуровень. Тебя проводят.

И вышел.

Я остался один. Посмотрел на своё отражение в зеркале. Тело человека, которого убили те трое. Или четверо. Или сколько их там было — неважно. Важно то, что я снова должен доказывать свою пригодность. Снова выживать.

Но теперь у меня есть преимущество. Я знаю, как устроен мозг. Знаю, где расположены точки перехода. Знаю, как ломать — и как исцелять.

А ещё я знаю, что пси-способности — это просто нейрофизиология. Никакой магии. Только электрические импульсы в сером веществе. И если местные аристократы называют это даром, то они даже не представляют, что можно сотворить с их способностями, если подойти к ним по научному.

Я улыбнулся своему отражению. Улыбка вышла так себе, наверное не буду больше улыбаться.

Раздался стук в дверь и вошёл давешний офицер.

— Следуйте за мной, господин Инвертор. Покажу ваши покои.

Я отметил обращение. «Господин Инвертор». Уже не «объект». Статус растёт.

Пошёл за ним по коридору, запоминая повороты, расположение камер, посты охраны. Никогда не знаешь, когда придётся бежать — или когда придётся убивать.

Комната оказалась крохотной, но чистой. Койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На столе — поднос с едой: каша, напоминающая запаренный комбикорм, кусок мяса неясного происхождения, стакан воды. Съел всё, не ощущая вкуса. Телу очень требовалось топливо, и поэтому капризничать точно не стоило.

Потом я лёг на койку и уставился в потолок.

Итак. Новый мир. Красное небо, мёртвые мехи, застывшие в неестественных позах. Аристократы-псионики, пьющие энергию из низших. Я — в теле парня с высоким индексом. Пока видимо в самом низу иерархии, но с потенциалом подняться до самых верхов.

Завтра будет испытание. Нужно обязательно показать, что я полезен. Что я не «пустышка» из иного мира. Что мои знания имеют цену.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова всплыли образы из сингулярности: семь женских силуэтов, сияющих как звёзды. Исполинский мех, нависающий над мёртвым городом. И голос, произносящий слова на языке, которого нет в лингвистических матрицах этого тела.

Пророчество? Галлюцинация умирающего мозга?

Не знаю. Но я запомнил эти образы. И рано или поздно я обязательно выясню, что они означают.

А пока нужно спать. Завтра будет точно трудный день.

Я заснул под гул генераторов, под красное небо, под чужую луну, которой никогда не видел прежде. И во сне я снова резал. Но не чужие мозги, а саму реальность. Кромсал её скальпелем, как опухоль, добираясь до сути. До чёрной, кровоточащей сердцевины этого мира.

А где-то далеко, за пределами сна, за пределами Усадьбы, за пределами Периферии и Центральных, семь фигур открыли глаза. И одна из них — та, что носила имя древнего рода, — улыбнулась.

— Он здесь, — произнесла она.

Глава 2

Пробуждение выдернуло меня из небытия ровно в шесть утра — биологические часы прежнего носителя сработали безотказно, словно таймер. Никаких будильников. Тело видимо помнило муштру каждой клеткой, и это было удобно, как хорошо отлаженный инструмент.

Завтрак принесли в шесть пятнадцать: та же серая каша, похожая на корм скота, тот же кусок мяса неясного происхождения, и вода. Добавили еще гель в тубе — безвкусную субстанцию цвета разведённой лимфы, но весьма питательную. Я съел всё, практически не ощущая вкуса. Организму требовалось топливо, а я давно относился к еде как к ресурсу: калории, белок, микроэлементы. Никакой гастрономической рефлексии.

После завтрака я пошел в душ. Вода была так себе, напор был слабым, возможно экономия ресурсов, такая знакомая по старым клиникам. Здесь даже аристократия не купалась в излишествах, когда речь шла о банальной питьевой воде. Или это просто прижимистый хозяин, считающий каждую калорию и каждый литр. Впрочем, какая мне разница? Вода смывала пот, и этого было достаточно.