Стальной император

Оделся в приготовленную форму: чёрная куртка, чёрные штаны, высокие ботинки на магнитных застёжках — всё сидело как влитое, будто шили по меркам, снятым заранее. На рукаве опять эмблема, три концентрических кольца, горящих тусклым багровым светом. Так здесь наверное метили кандидатов: не полноценный член клана, а расходный материал на испытательном сроке.

Забавно. В старом мире я сам решал, кто расходник, а кто нет.

В семь сорок пять в дверь постучали. На пороге стоял тот же офицер, что сопровождал меня вчера, — выправка была безупречная. На этот раз он соизволил представиться:

— Ротмистр Громов. Следуйте за мной, господин кандидат.

— Ротмистр? — я вышел в коридор. — У вас тут что, казачьи формирования?

— У нас тут Третий Круг, — отрезал он сухо. — А вам советую придержать язык.

Я не стал умничать. Запомнил сразу: местные чувствительны к терминологии. Значит, структура Круга — наполовину военная, наполовину феодальная. Гибрид, технологии и архаика, имперский этикет и казарменная грубость.

Шли долго. Коридоры Усадьбы разворачивались передо мной, сначала бетонные, грубые, с пятнами ржавчины на стыках; потом обшитые металлом, с заклёпками, похожими на скобы; потом — пластик медицинской белизны, возможно даже стерильный. Мы спускались всё глубже, уровень за уровнем. Где-то на четвёртом подземном ярусе заработали фильтры принудительной вентиляции, и воздух стал значительно холоднее.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Третий медицинский, — бросил Громов через плечо. — Самое охраняемое помещение после Святилища. Шагайте молча.

Я скосил глаза: камеры через каждые десять метров, сканеры пси-активности на потолке — примитивные, но эффективные. Сеть тотального наблюдения, сплетённая из паранойи и инстинкта самосохранения. Надо быть очень осторожным. Пока они не знают, на что я способен. Да я и сам пока не знаю — но скоро наверное узнаю.

Последняя дверь оказалась герметичной — круглая, как в банковском хранилище, с биометрическим замком и механической панелью для дублирующего кода. Громов приложил ладонь к сканеру, набрал комбинацию. Загудели сервоприводы. Створки разошлись, открывая помещение очень похожее на операционную.

Она отличалась от моей старой лаборатории, никакой пробковой изоляции — здесь использовали активное шумоподавление, и тишина стояла такая, что было слышно биение собственного сердца. Никаких ламп — светились сами стены, ровным холодным излучением, без теней и бликов. В центре зала возвышалось кресло, больше похожее на инквизиторскую дыбу, чем на медицинское оборудование. Титановые захваты для конечностей, система фиксации головы, гнездо для введения электродов — целый частокол из игл, поблёскивающих в стерильном свете.

Рядом с креслом стоял он. Надзиратель.

Мужчина лет пятидесяти, лысый, с нездоровой серой кожей, такой оттенок бывает у трупов. Глаза тусклые, как у варёной рыбы, ни проблеска мысли, ни отблеска воли. Одет в серую хламиду без знаков различия. Но главное было не в одежде. Главное это нейроимплант.

От висков к затылку тянулись две полосы тусклого металла, входящие прямо в кость. Я видел следы интеграции: старые шрамы, рубцы, следы хронического воспаления по краям. На затылке горел зелёный огонёк — индикатор активности.

Диагноз был очевиден: лоботомия на ходу. Грубая, кустарная работа, без намёка на изящество. Электроды вживлены напрямую в подкорковые структуры — никакой микросхемотехники, никаких лазерных интерфейсов, просто иглы, подключённые к усилителю на поясе. Имплант медленно выжигал личность носителя, превращая его в тупой, но надёжный инструмент.

— Это Надзиратель, — произнёс Громов сдавленно. — Он проведёт испытание. Садитесь в кресло.

— Что за испытание?

— Ментальный тест. Стандартная процедура для кандидатов с высоким индексом. Надзиратель считает ваш потенциал и поставит метку. Если потенциал подтвердится, то вы станете дружинником. Если нет... — пауза, наполненная подтекстом.

— Батарейка, — подсказал я.

— Именно.

Я подошёл к креслу. Надзиратель смотрел сквозь меня — взгляд как у манекена, застывший в одной точке. Постоянное использование импланта выжгло личность, оставив только оболочку и рефлексы. Или изначально отбирали тех, у кого своей личности не было: инструмент не должен обладать волей.

Я сел. Титановые захваты автоматически защёлкнулись на запястьях и лодыжках — не больно, но с такой силой, что не дёрнуться. Голова вошла в раму, и иглы мягко коснулись кожи на висках.

— Не двигайся, — сказал Надзиратель. Голос был как механический, видимо связки атрофировались от долгого молчания. — Будет немного больно.

— Немного — это на сколько единиц по шкале? — спросил я.

— Зависит все от тебя.

Он нажал кнопку на поясе. Имплант загудел громче — трансформатор вошёл в рабочий режим. Иглы погрузились в кожу на заданную глубину. Я стиснул зубы. Неприятно, но терпимо — я переживал боли и похуже.

А потом началось.

Его пси-атака была грубой, как удар в под дых на выдохе. Надзиратель просто вломился в моё сознание, продавливая ментальные барьеры сырой массой. Никакой техники. Никакой стратегии. Только давление, тупое, монотонное, как гидравлический пресс.

Я видел это со стороны — спасибо многолетней практике картографирования. Сознание нейрохирурга работает иначе: я мог наблюдать за вторжением, как за операцией на собственном мозге, отслеживая каждый импульс в реальном времени. Чужой пси-заряд двигался по нейронным цепям. Примитивная, прямолинейная траектория.

Надзиратель хотел поставить метку, которая позволила бы Кругу контролировать меня на гормональном уровне. Увижу эмблему Круга — выброс окситоцина, волна лояльности. Подумаю о побеге — спазм страха, парализующий волю. Дешёвая манипуляция, биохимический поводок. В старом мире я сам ставил такие штуки своим подопытным. И сам же знал, как их снимать.

Но сейчас Надзиратель реально давил. И инстинкты взяли своё прежде, чем я успел обдумать стратегию.

Пси-контур раскрылся сам — та самая дверь в затылке, которую я ощущал со вчерашнего дня, распахнулась настежь. Но вместо того чтобы выставить защиту, я ударил в ответ. Не оттолкнул чужое вторжение, а просто вцепился в него.

Ментальный захват. Классический приём нейрохирурга, только вместо электродов — голая воля. Я ухватился за пси-импульс Надзирателя, как за кровоточащий сосуд, и резко потянул на себя.

Надзиратель захрипел. В его глазах впервые за долгое время мелькнуло нечто живое — дикий ужас, чистый как плазма на предметном стекле. Он попытался разорвать контакт, но было уже поздно. Я уже вошёл в его сознание, и выгнать он меня уже точно бы не смог.

Это напоминало операцию — только без скальпеля, без перчаток, без стерильного стола. Его память лежала передо мной, как открытая анатомическая карта: слои за слоями, структуры за структурами. Детство в Периферии — кислые дожди, разъедающие кожу, смерть родителей от лучевой лихорадки. Отбор в Круг — унизительные тесты, крики, боль. Вживление импланта — треск сверла, входящего в височную кость, запах палёной надкостницы. Годы службы — бесконечная череда лиц, которые он проверял, метил, ломал, одну за другой.

Я шёл по его сознанию, и везде оставлял пустоту. Я не просто стирал воспоминания, я высасывал их, как вакуумный насос огромного давления. Каждый его навык, каждый рефлекс, каждая капля личности перетекала в меня.

Это было опьяняюще. Сравнимо с тем, что я испытывал, препарируя сознание подполковника, но усиленное тысячекратно. Чистая, дистиллированная власть. Абсолютный контроль над чужим «я».

Надзиратель дёрнулся и из горла вырвался булькающий звук — воздух выходил из лёгких, как из проколотой шины. Зелёный огонёк на затылке замигал быстро быстро.

Я продолжал пить.

Вот он впервые надел серую хламиду. Вот получил звание Надзирателя Третьего Круга. Вот его первый подопытный — юноша, сломавшийся через минуту, и обмочившийся от боли. Вот допрос пленного из Пятого Круга — он вытягивал информацию, каплю за каплей, пока мозг пленного не превратился в кашу.

А вот и Святилище.

Я замер. Эта память была особенной — охраняемой, законсервированной под слоями ментальных блоков. Надзиратель попытался закрыть её, но сил уже просто не осталось: его сознание утекало, как вода из пробитого сосуда.

Святилище открылось передо мной во всей своей мрачной монументальности. Огромный зал, уходящий во тьму так далеко, что стены терялись в сумраке, — стены, обшитые чёрным камнем, поглощающим свет и звук. В центре, на возвышении из того же чёрного минерала, стоял алтарь. А на алтаре — Мех.

Не боевая машина, а женская фигура из металла и плоти — синтез, от которого веяло ужасом и древним величием. Три метра высотой. Глаза закрыты, руки сложены на груди, как поза покойницы, приготовленной к погребению. Вокруг — семь жриц в белых балахонах, застывших в ритуальном безмолвии.

Их лица скрыты капюшонами. Но одна стоит впереди, выше остальных. Главная. Верховная Жрица.

Она поворачивается — движение медленное, церемониальное. Капюшон падает на плечи, открывая лицо: молодое, с резкими чертами. Чёрные волосы собраны в тугой узел, перехваченный серебряной нитью. Глаза как два осколка льда, вправленных в глазницы с аристократической точностью. Фамильное сходство с Князем очевидно — та же кость, та же линия скул, та же холодная надменность.

Но я смотрю не на глаза. Я смотрю на губы. На то, как они изгибаются в усмешке — знакомой до дрожи, до спазма в подкорке. На то, как она произносит слова, и голос её звучит, как камертон, по которому настраивают саму реальность:

— Объект 734-М активирован. Начинайте отслеживание.

И её голос...

Я знаю этот голос. Он не из этого мира, он точно из моего. Из старой жизни. Я слышал его раньше. Много раз. Но где? Когда? Почему звук этого голоса вызывает у меня учащение пульса?

Память Надзирателя кончилась. Я выпил её до самого дна — последние капли, обрывки, шум, серый туман небытия. Тело Надзирателя выгнулось в последней судороге и обмякло на полу. Имплант на затылке погас окончательно — только слабый дымок поднимался от перегоревших контактов.

Я открыл глаза. Стальные захваты всё ещё держали меня в кресле. Иглы торчали из висков — капли крови скатились по щекам, смешавшись с потом. А вот Надзиратель обделался в момент смерти, как это часто бывает с теми, чей мозг отключается раньше сфинктеров.

Громов стоял у стены, прижавшись спиной к холодному пластику. Лицо его приобрело странный оттенок, серое и не здоровое. Рука лежала на кобуре, пальцы дрожали на застёжке, но пистолет он так и не вытащил — видимо, не мог решить, является ли стрельба по мне уместным ответом на происходящее.

— Что... что вы сделали? — выдавил он.

— Инверсию, — ответил я спокойно, как если бы речь шла о рутинной манипуляции. — Он хотел поставить метку. Я не люблю, когда в моей голове копаются посторонние.

— Вы же убили его! Надзирателя! Человека Третьего Круга!

— Он первым вторгся в моё сознание. Я лишь защищался.

Громов сглотнул. Кадык дёрнулся, а пальцы на рукояти дрожали всё сильнее. Он был опытным солдатом, но такое явно видел впервые. Надзирателей боялись все. А тут какой-то кандидат, вчерашний сирота из Периферии, просто взял и выжег одного дотла.

— Отпустите меня, — сказал я ровно. — Испытание окончено.

— Это не мне решать, — Громов нажал кнопку коммуникатора на воротнике. Голос его дрожал, но дисциплина пересилила панику. — Говорит ротмистр Громов. Третий медицинский. Чрезвычайная ситуация. Надзиратель мёртв. Объект 734-М... объект активен. Запрашиваю дальнейших указаний.

Коммуникатор затрещал помехами. Потом — голос, сухой и властный, как приговор:

— Объект не трогать. Оставаться на месте. Его Сиятельство будет через пять минут.

Князь явился через четыре.

Дверь гермошлюза разошлась с низким гудением сервоприводов. Волконский вошёл в операционную стремительно, без колебаний, и без лишних движений. За спиной его маячили двое дружинников в полном боевом облачении. Сам Князь был не в сером комбинезоне, как вчера, а в бронекостюме с эмблемой Круга на груди, три кольца, горящие алым. На поясе, в ножнах из чёрной кости, покоился плазменный меч. Серьёзное оружие. Значит, он воспринял ситуацию как угрозу — возможно, даже как угрозу лично себе.

Он окинул взглядом операционную: труп Надзирателя на полу, лужа мочи, расползающаяся по полу; Громова, вжавшегося в стену; меня в кресле, с иглами, всё ещё торчащими из висков, и каплями крови на щеках.

— Отключить фиксаторы, — приказал он.

Дружинник шагнул к пульту, нажал кнопку. Захваты раскрылись с тихим щелчком. Я встал, потянувшись, как хирург после долгой операции. На коже выступили капли крови, но раны уже затягивались — ускоренная регенерация, ещё один бонус этого молодого, сильного тела.

Князь смотрел на меня. Я смотрел на Князя.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он наконец.

— Защищался. Он вторгся в моё сознание.

— Ты сожрал его. Выпил досуха, как опустошают бутыль с вином. Это не защита. Это атака. Причём атака такого уровня, какого я не наблюдал со времён Войны Мехов.

— Я предупреждал, — я стёр кровь с виска тыльной стороной ладони. — Я нейрохирург. Я работаю с мозгом. Ваш Надзиратель просто дилетант. Грубая сила, никакой техники, никакого изящества. Он вломился в мою голову, как слон в посудную лавку. А я ему просто ответил, скажем так, профессионально.

Князь усмехнулся. Усмешка была слишком холодной, и такой же опасной.

— Дилетант, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты назвал дилетантом человека, который за пятнадцать лет службы не провалил ни единого испытания. Который держал в страхе весь Третий Круг. Который ломал пленных из Пятого и Шестого Кругов, как сухие ветки. Дилетант.

— Он давил массой, — я пожал плечами. — Я видел его технику изнутри, пока выпивал его память. Никаких обходных путей, никаких ментальных ловушек, никакой работы с нейронными цепями. Только давление — тупое, прямолинейное. Против подготовленного сознания это абсолютно бесполезно.

— Подготовленного, — Князь прищурился. — Ты говоришь о себе.

— Я двенадцать лет изучал, как работает мозг. Как ломать и как защищать. Ваш Надзиратель ни разу не встречал сопротивления, потому что здесь никто не обучен защищаться. А я обучен. Это моя специализация.

Волконский молчал. Я почти физически ощущал, как в его черепе вращаются шестерёнки расчёта. Он был не просто аристократом — он был стратегом, и сейчас просчитывал варианты с той же холодной методичностью, с какой я укокошил Надзирателя.

— Ты опасен, — произнёс он наконец. — Опаснее, чем я предполагал вначале. Семь-А — это не просто высокий индекс. Это потенциал уровня Великих Домов. Если бы ты родился в аристократической семье, то сейчас заседал бы в Совете Архитекторов. Но ты — пришелец. Аномалия. Неизвестная переменная в выверенной схеме.

— И каков вердикт? — спросил я прямо. — Ликвидируете угрозу?

— Должен бы, — Князь прошёлся по операционной, обходя труп, как обходят лужу на дороге. — По всем протоколам — должен. Пришелец с неизвестным потенциалом, способный убить Надзирателя ментальной инверсией, — это угроза Кругу, угроза иерархии, угроза всему порядку.

Он остановился.

— Но у меня проблема. Седьмой Круг перешёл в наступление. Их разведчики уже прощупывают границу Периферии. Через месяц, возможно даже раньше, здесь будут их Властелины. А у меня остался всего один Надзиратель. Точнее — было то их два, но теперь уже один.

— Сочувствую вашей кадровой проблеме, — сказал я без тени смущения.

— Мне не требуется сочувствие. Мне требуется боец. Тот, кто сможет противостоять ментальным атакам Седьмого Круга. У них Надзиратели девятого уровня и выше. Мои против них — всё равно что собаки против медведя.

— И вы желаете использовать меня в этом качестве.

— Желаю, — он не стал юлить. — Ты только что доказал, что способен на ментальную инверсию. Это навык уровня Архитекторов, уровень, который здесь, в Третьем Круге, считается почти мифическим. Если я брошу тебя в бой против Седьмых — у меня, возможно, появится шанс выстоять.

— А если я откажусь?

— Тогда я выполню протокол. Ликвидирую угрозу. Не сразу — сначала постараюсь выкачать из тебя всё, что возможно: знания, методики. Но результат будет все равно один. Ты умрёшь на этом самом операционном столе.

Я обдумал варианты. Отказ — смерть. Согласие, скорее всего, просто отсрочка. А в отсрочке всегда можно найти третий путь — это я усвоил ещё в своей подвальной лаборатории.

— Хорошо, — сказал я. — Я поработаю на вас. Но с условиями.

— С условиями? — бровь Князя изогнулась. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Инвертор.

— В том, — я кивнул на труп Надзирателя. — Я только что уничтожил человека, которого вы считали ценным активом. Значит, я ценнее. А ценные активы всегда могут торговаться. Это азы рыночной экономики.

Волконский усмехнулся снова — на этот раз почти с уважением.

— Говори.

— Первое: я не ношу метку. Никаких якорей, никаких программ лояльности, никакой гормональной привязи. Я работаю на вас как наёмник, а не как дрессированное животное.

— Допустим.

— Второе: полный доступ к информации. Я хочу знать всё о Святилище, о Верховной Жрице и о том, что такое Семь Сестёр.

Князь замер. Лицо его окаменело в одно мгновение — желваки проступили, как узлы на перетянутом жгуте.

— Откуда тебе известно о Святилище?

— Из памяти вашего Надзирателя, — ответил я ровно. — Я же сказал: я выпил его досуха, до последней капли. Теперь его знания — мои знания. Его воспоминания — мои воспоминания. Всё, что он видел, всё, что он слышал, всё, что он боялся, — теперь здесь. — Я коснулся пальцем своего виска. — И там, в его памяти, есть Святилище. И есть она. Верховная Жрица.

Волконский выругался — длинно, многоэтажно, с использованием терминов, которые явно не предназначались для посторонних ушей. Дружинники за его спиной переглянулись с явным изумлением: видимо, редко видели Князя в таком состоянии.

— Информация о Святилище является закрытой, — сказал он резко. — Даже для членов Круга второго ранга. Её разглашение карается смертью — медленной, мучительной, публичной.

— Тогда считайте это моим последним желанием, — я позволил себе лёгкую усмешку. — В конце концов, что вы теряете? Если я сдохну в бою против Седьмого Круга — эта информация умрёт вместе со мной. Если выживу — буду лучше понимать противника. В любом случае, это в ваших интересах.

Князь думал. Долго. Минуту. Две. Три — по моим внутренним часам, которые тикали с точностью электронного таймера.

Наконец кивнул — коротко, отрывисто.

— Хорошо. Ты получишь доступ к базовому досье. Но не более. Всё остальное — только с моего личного разрешения и после того, как докажешь свою полезность на поле боя.

— Договорились, — я протянул руку.

Волконский посмотрел на мою ладонь, как смотрят на что-то удивительное и пожал — с силой, рассчитанной ровно на то, чтобы напомнить о его статусе. Ладонь была твёрдой, как дерево, — рука воина, а не кабинетного стратега.

— С этого момента ты — дружинник Третьего Круга, — произнёс он. — Вне формальной иерархии. Подчиняешься лично мне, и только мне. Твоё кодовое имя — Инвертор. Запомни его. И заставь других тоже запомнить.

— Инвертор, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Звучит как прозвище психопата.

— Ты и есть психопат, — Князь развернулся к выходу. — Громов, проводить новобранца в казармы. Завтра начинаем тренировки. Настоящие тренировки.

Он вышел. Дружинники подхватили труп Надзирателя и вынесли его, как выносят отработанный материал. Мы с Громовым остались вдвоём.

— Ну вы даёте, господин Инвертор, — выдохнул ротмистр, когда дверь гермошлюза закрылась. — На моей памяти ещё ни один кандидат не торговался с Его Сиятельством и не выживал после этого.

— С почином, — ответил я. — Ведите в казармы. Мне нужно набить брюхо и дать мозгу переработать поглощённую информацию.

Казармы располагались на втором подземном уровне — длинный зал с рядами коек, рассчитанный человек на пятьдесят. Сейчас занято было меньше половины: остальные дружинники несли службу на поверхности или патрулировали Периферию. Воздух пах металлом, оружейной смазкой и мужским потом — знакомый запах любой казармы, будь то в старом мире или в этом.

Мне выделили койку в дальнем конце, у стены, — стратегически удобная позиция: спина прикрыта, обзор максимальный. Соседом оказался молодой парень с нашивками младшего дружинника — худощавый, с нервными пальцами и бегающим взглядом. Увидев меня, он побледнел так, что стали видны вены под кожей.

— Вы тот кто, — произнёс он шёпотом, и в шёпоте этом смешались страх и почти религиозный трепет. — Который Надзирателя...

— Я Инвертор, — перебил я. — Запомните это имя.

— Инвертор, — эхом повторил парень. — А я Санин. Просто Санин, младший дружинник.

— Рад знакомству, Санин. Дай чего нибудь пожрать.

Он протянул мне паёк — прессованный батончик, воду в пластиковой фляге, витаминный гель. Я съел всё это буквально за минуту.

— Как это — убить Надзирателя? — спросил Санин, когда я покончил с пайком. — Они же... они же элита. Они подчиняются только Князю. Их все боятся.

— Элита, — я хмыкнул. — Элита — это те, кто умеет думать, а не продавливать. Ваш Надзиратель был просто тупым инструментом. Тупой инструмент иногда ломается.

Санин замолчал, переваривая услышанное. Потом набрался смелости и спросил:

— А правда, что вы из другого мира?

— Правда.

— И как там? В том, другом мире?

Я задумался на мгновение. Как описать реальность, где небо синее, а дождь не разъедает кожу? Где нет аристократов-псиоников? Где люди убивают друг друга просто так, без магии, из чистой, незамутнённой жадности?

— Так же, — ответил я коротко. — Только небо другое.

Санин не стал расспрашивать дальше. То ли понял, то ли побоялся — я не стал выяснять. Лёг на койку, заложил руки за голову, уставился в серый потолок. Где-то под сводами черепа крутилось, как заезженная пластинка: голос Верховной Жрицы.

Я знаю его. Знаю до мутации, до нейронной дрожи. Но откуда? Из какого слоя памяти, из какой глубины прошлого он всплывает?

Женщина. Чёрные волосы. Ледяные глаза. Голос, от которого в груди что-то сжимается — не страх, нет, что-то иное. Что-то, чему я пока не могу подобрать диагноза. Бывшая любовница? Нет. Серьёзных отношений у меня не было — только случайные связи, короткие, и такие же безличные. Коллега? Возможно. Но кто? В Первом меде работали сотни врачей, и я ни с кем не сближался настолько, чтобы запомнить голос на таком глубинном уровне.

Пациентка? Одна из тех, кого я ломал и программировал в подвале старого морга? Десятки лиц, сливающихся в серую массу, десятки голосов, кричащих, умоляющих, сдающихся.

Я закрыл глаза. Память Надзирателя всё ещё переваривалась где-то в глубинах мозга — чужие воспоминания, чужие навыки, чужие страхи оседали в нейронных сетях, как осадок в пробирке. Я мог вытащить из них что угодно — нужно только время, концентрация и желание.

Но голос Верховной Жрицы ускользал, как сон после пробуждения. Ничего. У меня еще будет время. Я узнаю, кто она. Почему её лицо кажется мне смутно знакомым. Почему её голос запускает во мне химическую реакцию, которую я не могу классифицировать.

А пока нужно поспать. Завтра тренировки. Потом — война с Седьмым Кругом. Потом — ответы на вопросы, которые пока даже не сформулированы.

Я усмехнулся в темноту, и усмешка эта была уж сильно кривой.

Ладно. Плевать мне на ваши турниры и междоусобицы. Я тут в свои игры играю. В игры, правил которых никто, кроме меня, пока не знает.

И заснул — без снов, без видений, без голосов из прошлого. Только красное небо за плотно закрытыми веками, только гул генераторов, только мерный пульс этого умирающего мира.

Глава 3

Память Надзирателя осела в моём мозгу, как отравленная вода в колодце. Я перебирал её осторожно, слой за слоем, — словно врач, отделяющий здоровое от мёртвого. Полезные фрагменты: карты подземных уровней, расписание смены караулов, коды доступа к дверям. Мёртвый шум: чужие страхи, чужие привычки, чужая преданность Кругу — всё это я отсекал, как отсекают что-то ненужное и омертвевшее.

И одна жемчужина в груде мусора: по средам, ровно в три часа ночи, проводилась плановая перезагрузка основного реактора. На двенадцать минут Усадьба переходила на резервное питание. Сканеры мозговой активности отключались. Двери разблокировались — правила безопасности требовали свободного выхода при отказе энергии.

Картина была ясна: двенадцатиминутное окно уязвимости, которым мне нужно было воспользоваться.

Я прикинул: сегодня понедельник. Два дня на подготовку мне вполне должно хватить.