Пока никто не видит. Его нельзя было любить

Элара Кирш

Пока никто не видит. Его нельзя было любить

Дисклеймер

Возрастное ограничение: 18+

Все персонажи, события, платформы и организации, упомянутые в книге, вымышлены. Любое сходство с реальными людьми или компаниями случайно.

Книга содержит описание зависимости, эмоционального насилия, травли в сети и коммерческой сексуализации семнадцатилетнего персонажа. В тексте нет откровенных сексуальных сцен с участием несовершеннолетнего. Автор не одобряет и не романтизирует эксплуатацию.

Пролог

Брайс

В 4:17 утра платформа перечислила ему 18 642 доллара 9 центов. Брайс посмотрел на сумму и почувствовал горечь на кончике языка, хотя кофе ещё не пил.

«Автоматическая выплата завершена», — сообщал экран.

Подписки. Продления. Доступ к архиву.

Восемнадцать тысяч шестьсот сорок два доллара за неделю. Хватит на первый платёж клинике, счета матери и ещё останется в резерве.

Брайс открыл детализацию.

Лучше бы не открывал.

В строке «Самый просматриваемый материал» стояла фотография, сделанная, когда ему было семнадцать.

Чёрное бельё, тёмный макияж, полоса света вдоль плеча. В кадре не было ни второго тела, ни прикосновения, ни действия, которое можно было бы назвать откровенным.

Взрослые в студии особенно любили слово «ничего».

Ничего страшного.

Ничего такого.

Ты же одет.

Фотография была устроена так, чтобы всё остальное покупатель придумал сам. За это он и платил.

Брайс закрыл снимок, но сумма осталась в верхней части экрана.

Когда ему исполнилось восемнадцать, съёмки стали смелее. Потом он ушёл. Новые материалы он не снимал больше года, однако платформа продолжала выкладывать архив по расписанию, принимать подписки и перечислять ему процент.

Он мог отключить выплаты. Архив от этого не исчез бы.

Брайс открыл банковское приложение и перевёл часть денег клинике. В назначении платежа указал номер медицинского счёта матери. Сохранил подтверждение.

Вот теперь деньги снова имели смысл.

В семь вечера нужно было появиться на мероприятии агентства Ольги Беннетт: улыбнуться у стены с логотипами, отметить партнёров, снять двадцать секунд сторис. Рэйчел прислала список обязательных фраз. Мия — напоминание поесть.

Брайс поставил на её сообщение сердечко, на письмо Рэйчел — большой палец и снова посмотрел на выплату.

Хорошая сумма.

Достаточная, чтобы оплачивать лечение. Слишком большая, чтобы притворяться, что не имеет значения, откуда она взялась.

В углу экрана появилось новое уведомление:

«Спасибо за сотрудничество».

Брайс закрыл его.

Горечь осталась.

Таня

На экране мигал курсор в заявке на стипендию:

«Почему вы выбрали коммуникации и цифровые медиа?»

До окончания приёма оставалось три дня. До моего восемнадцатилетия — несколько недель. Я написала две строчки, стёрла обе.

— Таня?!

Мамин голос разрезал тишину. Я дёрнулась и обернулась к двери.

— Да, иду!

Судя по тону, звала она уже не первый раз.

Я натянула любимые конверсы и на пороге остановилась. После долгой, липкой зимы воздух казался непривычно тёплым. Во двор я вышла в одной футболке и джинсах.

Мама расставляла горшки и указывала, куда передвинуть мебель. Питер без возражений таскал кресла с одного края террасы на другой. Когда она попросила вернуть первое на прежнее место, он только улыбнулся.

Питер вообще говорил мало. Зато замечал, что у моего телефона осталось три процента, и ставил его на зарядку. Покупал хлопья, которые сам называл colored sugar disaster. Чинил дверцу шкафа раньше, чем я успевала пожаловаться.

Пять лет назад он был чужим мужчиной с незнакомым акцентом. Теперь знал, какой чай я пью и что утром со мной лучше не разговаривать.

Он никогда не пытался заменить мне отца. Наверное, поэтому на него было невозможно за это злиться.

Отец оставался в России — в редких звонках, поздравлениях не по часовому поясу и обещаниях увидеться летом. Питер жил здесь. Каждый день. И всё равно между нами словно было пространство, которое никто не занимал.

Иногда я смотрела, как мама смеётся над его шутками или обсуждает с ним счета, ремонт и гостей, и чувствовала себя не лишней — хуже. Опоздавшей.

Никто намеренно не строил семью без меня. Она сложилась сама, пока я ещё пыталась понять, где в ней моё место.

— К шести будь готова, — сказала мама, оценивая переставленный стол.

— Зачем?

— Поедешь со мной. Поможешь на регистрации.

— Мам, у меня заявка на стипендию. Я хотела сегодня закончить.

Она наконец посмотрела на меня.

— Сколько тебе нужно?

— Два часа. Если никто больше не позовёт меня двигать мебель.

Мама бросила взгляд на Питера. Тот сразу поднял руки, показывая, что больше ни к чему меня не привлекает.

— Хорошо. Заканчивай. В половине шестого выезжаем.

— А что за мероприятие?

— Презентация новой кампании. Я рассказывала тебе за завтраком.

Я развернулась к дому. В комнате всё ещё мигал курсор. Я села перед ноутбуком и снова начала писать первую строчку.

Глава 1

Несколько дней назад всё было проще.

Я ещё не проверяла его профиль по десять раз за вечер.

Я ещё не знала, что чужое имя может так застрять в голове.

Дом гудел голосами.

Музыка, смех, чужая речь — всё смешалось в один непрерывный фон, от которого через десять минут начинала болеть голова. Я стояла у стола с напитками, делая вид, что рассматриваю бокалы, хотя на самом деле просто пыталась не выглядеть лишней.

— Таня, не стой как наказанная, — бросила мама на ходу. — Улыбнись.

Я кивнула, но уголки губ так и не поднялись.

Я не любила такие места.

Слишком много людей, которые знают, как правильно стоять, смеяться, смотреть.

И слишком очевидно, что я — не из их мира.

Мама в таких местах становилась другой.

Не домашней Ольгой, которая утром могла искать телефон, держа его в руке, и ругаться на Питера за криво повешенную полку.

Здесь она была собранной.

Красивой.

Опасно спокойной.

Она успевала улыбнуться одному человеку, кивнуть фотографу, поправить вазу с цветами, сказать кому-то на английском: “Give them five minutes, then start”, и одновременно взглядом проверить, не стою ли я где-нибудь с лицом заложницы.

Её мир был построен на том, чтобы всё выглядело легко.

И только я знала, сколько раз дома она сидела ночью с ноутбуком, чашкой остывшего чая и таблицами, где чужая красивая жизнь раскладывалась по минутам, гонорарам и свету.

Я потянулась за стаканом, чтобы занять руки, и в этот момент почувствовала взгляд.

Не просто случайный.

Долгий. Спокойный.

Подняла глаза.

Он стоял чуть в стороне, облокотившись на стену, будто ему не нужно было ничего делать, чтобы быть здесь своим.

И сначала я не поняла, что именно меня зацепило.

Не «идеальная» внешность.

Скорее наоборот.

В нём было что-то… неаккуратное.

Слишком живое.

Растрёпанные волосы, будто он не пытался их уложить — и в этом было больше уверенности, чем в любой выверенной причёске вокруг.

Черты лица — мягкие, почти спокойные. Не идеальные в том глянцевом смысле, к которому здесь все стремились. Скорее живые. Слишком настоящие.

А потом я увидела глаза.

Карие.

Не тёплые, как обычно пишут в глупых романах. Не шоколадные, не медовые, не какие-нибудь ещё. Просто тёмные, внимательные, с таким прямым взглядом, что становилось неудобно дышать.

Будто он не смотрел на людей.

Считывал.

И только улыбка всё портила.

Потому что когда он улыбнулся, я почти забыла, что собиралась отвести глаза. Улыбка была идеальная. Белая, ровная, почти неправдоподобная — такая, от которой люди улыбаются в ответ раньше, чем понимают, хотят они этого или нет.

Опасная улыбка.

Слишком красивая, чтобы быть честной.

И всё равно на секунду в ней мелькнуло что-то живое — не для камеры.

Я первой отвела глаза.

Сделала глоток — слишком большой, и сразу закашлялась. Горло обожгло, глаза защипало. Резко отвернулась, пытаясь сдержать кашель и не привлекать внимания.

Глупо. Ты его даже не знаешь.

Я уже собиралась уйти, когда он оказался рядом.

Так близко, что не заметила, как он подошёл.

Вблизи он оказался ещё выше, чем издалека.

Не просто высокий.

Слишком высокий для обычных людей, которые привыкли смотреть друг другу в глаза без усилия. Он чуть сутулился, когда наклонялся ко мне, будто давно привык уменьшать себя рядом с другими.

И почему-то именно это — не татуировки, не улыбка, не уверенность — показалось мне странно уязвимым.

— Ты не отсюда, — сказал он спокойно.

Не вопрос. Факт.

Я сжала стакан чуть сильнее, чем нужно.

Я ненавидела эту фразу.

Не его голос. Не то, как он сказал — спокойно, почти без насмешки. А именно смысл.

Ты не отсюда.

Мне говорили это по-разному. В школе — когда я слишком медленно отвечала на английском. В магазине — когда кассир переспрашивал моё имя. На маминых мероприятиях — когда люди улыбались слишком вежливо и сразу понимали: я не такая, как их дочери.

В России я тоже уже была не совсем «оттуда».

Слишком американская для старых знакомых. Слишком русская для новых.

Иногда мне казалось, что я всю жизнь стою в дверном проёме. Не внутри. Не снаружи. Просто где-то между.

— Это так заметно?

— Естественно. Ты не позируешь, не ищешь камеру… и я тебя раньше не видел. А я обычно таких запоминаю.

Он улыбнулся — легко, почти автоматически, как будто эта улыбка уже давно стала частью него.

Ровная, отработанная.

Но на секунду в ней снова мелькнуло что-то живое.

Я не сразу нашлась, что ответить.

— А это плохо?

— Нет, — он чуть наклонил голову, рассматривая меня. — Просто редко.

Теперь я заметила детали.

Сначала — цепочку на его шее. Простую, почти незаметную, но с замысловатой подвеской.

Потом — руки.

Татуировки.

Змея, изгибающаяся вдоль предплечья.

Какие-то символы — непонятные, но явно важные для него.

Хотелось рассмотреть.

И не хотелось спрашивать.

Они не выглядели как украшения.

Скорее — как следы.

И это почему-то зацепило сильнее всего.

Повисла пауза.

Странная. Не неловкая — напряжённая.

Я вдруг поймала себя на мысли, что не могу отвести взгляд.

Будто боялась упустить этот момент.

— Таня, — сказала я, чтобы хоть как-то вернуть контроль над ситуацией.

— Я знаю.

Я замерла.

— Откуда?

— Твоя мама сказала, — он пожал плечами. — Ты просто не как они.

Это прозвучало не как комплимент, скорее как наблюдение, от которого стало чуть не по себе.

— Ты ещё учишься?

— Выпускной класс.

Он чуть выпрямился.

— Сколько тебе?

— Семнадцать. Через три недели восемнадцать.

Брайс отступил на полшага. Между нами сразу стало больше воздуха.

— А ты? — спросила я чуть резче, чем планировала, не отводя взгляда. — Ты тоже не как они?

На секунду в его взгляде что-то изменилось.

Едва заметно — но я это почувствовала.

— Не совсем, — ответил он после паузы.

Он выпрямился.

И на мгновение — почти незаметно — улыбнулся.

Легко. Почти по-мальчишески.

Но эта улыбка почему-то не успокаивала.

— Брайс.

Как будто мне это что-то должно было объяснить.

Но не объяснило.

Имя показалось знакомым.

Но я не придала этому значения.

— Я… слышала, — сказала я неуверенно.

Он кивнул, будто это было ожидаемо.

— Конечно.

И снова эта лёгкая усмешка.

Не высокомерная.

Скорее — усталая.

— Тогда ты, наверное, уже всё про меня придумала.

Я сжала губы.

— Не всё, — тихо сказала я.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Чуть дольше, чем раньше.

— Это хорошо, — произнёс он наконец. — Значит, тебе ещё есть во что разочароваться.

Больше я не знала, что сказать.

* * *

Я вышла раньше, чем собиралась.

Никто не остановил.

Никто не заметил.

И это было даже удобно.

На улице я вдохнула холодный воздух до рези в горле. Мы говорили пять минут, а внутри было тесно, будто разговор длился час.

Глупо.

Мы даже толком не разговаривали.

Я дошла до калитки, остановилась.

Достала телефон.

Экран вспыхнул в темноте.

Несколько секунд я просто держала его в руке.

Потом всё-таки ввела имя.

Брайс.

Пальцы на секунду замерли.

Нажала.

Я не смотрела его раньше.

Он мелькал. Где-то между чужими видео, звуками, лицами.

Я просто пролистывала.

Сейчас — нет.

Профиль открылся сразу.

Слишком много подписчиков.

Я провела вниз.

Видео за видео.

Он смеётся. Танцует.

Бежит.

Прыгает через стены так, будто ему это ничего не стоит.

И почему-то взгляд цепляется не за прыжок, а за его руки.

Камера ловит его точно.

Будто он всегда знает, где она.

Я остановилась.

Сама не поняла на чём.

Просто перестала листать.

Смотрю.

Не на видео.

На него.

На лицо.

На то, как он двигается.

Как смотрит.

Я включила звук.

Музыка.

Смех.

Чьи-то голоса.

Слишком громко.

Я убавила почти до нуля.

Снова смотрю.

Почему-то стало важнее не то, что он делает, а как он это делает.

Я провела пальцем дальше.

Ещё.

И ещё.

Сердце почему-то бьётся быстрее.

Не сильно.

Просто… заметно.

Ты серьёзно сейчас это делаешь?

Я усмехнулась сама себе и заблокировала экран.

Темно.

Тихо.

Через пару секунд снова включила.

Тот же профиль.

Прокрутила вниз быстрее, как будто там должно быть что-то ещё.

Что-то, что объяснит это странное ощущение.

Но ничего не объясняло.

Я выдохнула, провела ладонью по волосам.

Это просто парень.

Просто.

Я снова открыла одно из видео. Уже знакомое.

Он смотрел прямо в камеру.

И на секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то…

мне.

Я резко закрыла приложение.

Слишком резко.

Телефон потемнел.

И стало пусто.

Я сжала его в руке сильнее, чем нужно.

Отпустила.

Снова включила.

Профиль.

Пауза.

Палец завис над экраном.

Я открыла сообщения.

Пусто.

Закрыла.

Снова открыла.

И что ты хочешь там увидеть?

Я прикусила губу, чувствуя, что начинаю раздражать…

Сама себя.

Это просто встреча.

Обычная.

Но почему-то внутри было ощущение, что что-то уже началось.

И я не успела это остановить.

Телефон снова загорелся в руке.

Я сама не заметила, как открыла его профиль ещё раз.

Глава 2

Утром всё было как обычно.

Завтрак.

Мама что-то говорила про планы на неделю.

Я кивала, не всегда понимая, о чём речь.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила она.

— Да, — автоматически ответила я.

Она посмотрела на меня внимательнее, но ничего не сказала.

В школу я шла с наушниками, даже не включая музыку.

Просто чтобы не разговаривать.

В классе — те же лица.

Громкие, живые, слишком уверенные в себе.

Быстрая речь, шутки, которые я иногда понимала с задержкой.

Я уже привыкла.

Почти.

— You good? — спросила моя одноклассница Элис, наклоняясь ко мне.

— Just didn’t sleep much.

Она кивнула в ответ и почти сразу переключилась на разговор с кем-то ещё.

Я открыла тетрадь.

Посмотрела на страницу.

Пусто.

Я поймала себя на том, что не помню, о чём только что говорил учитель.

Вообще.

Соберись.

Я сделала вид, что записываю.

Ручка скользила по бумаге, оставляя слова, которые я даже не читала.

На экране учительницы висела таблица со сроками ответов из колледжей. В почте у меня лежали три непрочитанных уведомления.

Я подала на программы communications и media studies ещё осенью — после маминой фразы, что хороший пиар не даёт чужой правде пропасть в шуме.

Тогда это показалось профессией для людей смелее меня.

Письма я всё равно не удаляла.

Перемена.

Шум.

Смех.

Хлопающие дверцы шкафчиков.

Чьи-то быстрые шаги за спиной.

Они обсуждали что-то своё — планы, вечеринки, знакомых, которых я не знала.

Вчерашнего вечера здесь будто не существовало.

Как будто всё это было не со мной.

Я вышла в коридор, прислонилась к стене и достала телефон.

Сама не заметила, как открыла его профиль.

Снова.

Видео.

Фото.

Комментарии.

Я не читала до конца.

Просто листала.

Остановилась.

Фото со вчерашней вечеринки.

Сначала я даже не поняла, что именно меня зацепило.

Потом приблизила.

И замерла.

Мы.

В кадре.

Сбоку, почти случайно.

Я стою к нему вполоборота, что-то говорю.

Он смотрит на меня.

Не в камеру.

На меня.

Я увеличила ещё.

Сердце вдруг ударило сильнее.

Глупо.

Это просто фото.

Я быстро оглянулась, будто кто-то мог увидеть экран, хотя рядом никто на меня не смотрел.

Потом снова посмотрела.

Теперь уже не на него.

На себя.

Высокая.

Я всегда замечала это.

Наверное, потому что была в папу.

Не такая хрупкая, как мама.

Не миниатюрная.

Не кукольная.

Никаких «маленькая, аккуратная, идеальная».

Но и не… лишняя.

Волосы — чуть растрёпанные.

Глаза — внимательные.

Слишком внимательные.

Я выглядела нормально.

Даже симпатично.

Рядом с ним я не казалась себе несуразной.

Просто… собой.

Он был выше.

Сильно выше.

Я снова посмотрела на него.

На то, как он стоит.

Спокойно.

Уверенно.

И на то, как он смотрит.

На меня.

Я резко заблокировала экран.

Слишком много.

Слишком рано.

Я убрала телефон в карман.

Прошла по коридору.

Остановилась.

Снова достала.

Открыла фото.

Увеличила.

Он правда так смотрел?

Я задержала дыхание.

Потом резко выдохнула.

Это просто момент.

Просто удачный кадр.

Я сама себе это сказала.

Не помогло.

* * *

К вечеру я почти убедила себя, что всё это глупость.

Почти.

После школы день потянулся обычными мелкими делами.

Домашка. Душ. Ужин, за которым мама что-то рассказывала Питеру, а я ковыряла вилкой салат и кивала там, где, кажется, надо было кивать.

Телефон лежал рядом с тарелкой экраном вниз.

Специально.

Так было легче делать вид, что мне всё равно.

Хотя я всё равно проверила его два раза, пока мама отвернулась к плите.

Ничего.

Ни сообщений.

Ни запросов.

Ни случайных уведомлений, которые могли бы оказаться от него.

Просто ничего.

И, наверное, это даже было хорошо.

Я поднялась к себе, переоделась в старую футболку для сна и села на край кровати.

Футболка давно растянулась, стала мягкой почти до прозрачности, а рисунок Стича на груди выцвел так, что его можно было заметить только при хорошем свете.

Я привезла её из Диснейленда ещё много лет назад — сначала в Россию, потом почему-то забрала с собой сюда, в Америку.

Как будто нельзя было оставить.

Папа тогда смеялся, когда я выбрала именно её.

— Из всего Диснейленда — вот это синее чудовище? — спросил он, держа пакет так, будто я купила что-то совершенно несуразное.

— Он не чудовище, — обиделась я. — Он Стич.

— Значит, будет охранять тебя от нормального вкуса.

Я тогда закатила глаза, но весь вечер ходила счастливая. Папа нёс пакет, мама фотографировала меня у витрин, и мне казалось, что всё в мире правильно: мы втроём, далеко от дома, но вместе.

Потом оказалось, что вместе — это не навсегда.

Мама увезла меня в Америку. Папа остался в России. Футболка переехала со мной сначала в чемодане, потом из квартиры в квартиру, потом в этот дом, где Питер чинил скрипучую дверь моей комнаты и называл меня kiddo.

А Стич всё ещё был здесь.

Выцветший. Растянутый. Упрямый.

Как доказательство, что некоторые вещи можно забрать с собой, даже если людей нельзя.

Глупо, конечно.

Но я вообще плохо умела оставлять вещи, к которым привыкала.

Комната была тихой. Слишком тихой.

На экране телефона по-прежнему не было ничего нового.

Я усмехнулась сама себе.

Ну конечно.

Он был человеком из другого мира.

Из мира камер, вечеринок, красивых людей, которые умеют улыбаться так, будто им за это платят. Хотя им действительно за это платят.

У него были миллионы подписчиков во всех соцсетях. Миллионы людей, которые знали его лицо, его голос, его улыбку.

Я даже представлять не хотела, сколько из этих миллионов девочек мечтали, чтобы он хотя бы раз посмотрел на них так, как на том фото.

А я просто попала в кадр его вечера.

Случайно.

И на этом всё.

Я положила телефон на тумбочку, легла, натянула одеяло почти до подбородка и закрыла глаза. Несмотря на тёплые дни, ночи всё ещё были по-весеннему прохладные.

Прошло секунд десять.

Может, двадцать.

Телефон коротко завибрировал.

Я открыла глаза сразу.

Слишком быстро.

Сначала не двигалась. Просто смотрела в темноте на тумбочку, будто телефон мог передумать.

Потом всё-таки взяла его.

Экран загорелся.

Новое сообщение.

Bryce отправил вам фото.

Сердце ударило так резко, что стало почти больно.

Я несколько секунд просто смотрела на уведомление и не открывала.

Не потому, что не хотела.

Потому что слишком хотела.

Палец сам нажал на экран.

Открылось фото.

То самое.

Со вчерашней вечеринки.

Мы сбоку, почти случайно.