Крестоносцы

– Было, – сказала Ягенка, – да братишки вынесли его на двор смазывать луки, а собаки весь горшок до дна вылизали.

– Ничего не поделаешь. Надо поискать сала в лесу.

– Устройте облаву; медведей в бору много… Мы вам дадим людей и оружие, если понадобится.

– Нет, я уж лучше один пойду ночью к бортям.

– Самострел возьмешь?

– Что я стану делать с самострелом в потемках? Ночи теперь темные. Возьму рогатину с зазубринами, хороший топор и пойду один.

На лице Ягенки выразилось беспокойство.

– Когда пойдешь? – спросила она.

– Завтра, после заката солнца.

– А к каким бортям?

– К нашим, богданецким, что возле Радзиковского болота. Говорят, там медведей много.

V

На другой день Мацько стало хуже. Боли в боку усилились, он перестал вставать с постели. Збышко сходил днем в лес, осмотрел борти и заметил неподалеку медвежьи следы. Он тотчас вернулся домой и стал готовиться к ночной охоте. Юноша надел безрукавку лосиной кожи, сетку из железной проволоки на голову, чтобы медведь не ободрал ему лица, взял рогатину с зазубринами, стальной топор с дубовым топорищем и пошел в лес. Выбрал местечко поудобнее, сел, перекрестился и стал ждать.

К закату солнца в лесу стало беспокойно. С шумом прошло стадо кабанов, за ними длинной вереницей пробежали лоси, положив морды на хвосты друг другу. Затем лес начал засыпать.

«Теперь, пока не завоют волки, все будет тихо», – сказал самому себе Збышко. Долго еще просидел он, думая сначала о медведе, который мог появиться в любую минуту; потом, отвлекшись мыслями в другую сторону, он вспомнил о Данусе, о своем последнем прощании с нею, о том, как он схватил ее на руки, а она плакала, роняя слезы ему на лицо. Он вспомнил ее милое улыбающееся лицо, светлую головку, венки из травы, ее пение и красные сапожки с длинными носками, которые он поцеловал перед разлукой. Им овладела такая тоска по Данусе, что он позабыл обо всем, даже о том, что сидит в бору и поджидает зверя.

Потом он стал думать об ее отце, о Юранде из Спыхова, и о его странном упрямстве. Какая-то тайна крылась в этом. Но какая? Может быть, надо как можно скорее ехать ко двору княгини, узнать, в чем дело, что препятствует его браку с Данусей, и, если надо, вызвать врага на поединок…

Тут Збышко опомнился. Он услышал позади себя какой-то непонятный шорох. Юноша крепче сжал рогатину и начал прислушиваться.

Шорох приблизился, под чьей-то осторожной поступью хрустели сучья, шелестели опавшие листья. Кто-то шел прямо к нему. Потом все затихло. Кто-то остановился шагах в двадцати позади Збышко и словно бы присел на землю.

Он вгляделся, но увидел только силуэты деревьев, четкие в полутьме.

«Если это медведь, – подумал Збышко, – то он не лег бы спать под бортью. А волк?.. Волк давно бы уже учуял меня по запаху».

Минуту спустя снова послышался шорох, но не позади, а впереди него, и более отчетливый, чем прежде.

Збышко вздохнул свободнее. Лучше столкнуться с врагом лицом к лицу, чем ждать нападения неизвестно откуда. Збышко покрепче сжал рогатину и стал ждать. С болота потянуло ветерком: Збышко услышал шум сосен, а затем различил запах зверя.

Это шел медведь.

Збышко с усилием всмотрелся в темноту. Тяжелая поступь приблизилась, потом он услышал глухое сопение.

«Только бы не пришли двое сразу!..» – подумал Збышко.

И тут он увидел перед собою огромный силуэт зверя. Медведь, идя по ветру, до последней минуты не мог почуять присутствия человека. Кроме того, медведя сбивал запах меда из бортей.

– Выходи, дед! – крикнул Збышко и ступил вперед.

Медведь коротко рявкнул, как бы удивившись неожиданному появлению человека, но враг был уже слишком близко, и отступать было поздно. Зверь разом поднялся на задние лапы и раскрыл передние, точно желая обнять Збышко.

Збышко только этого и ждал: он напрягся, рванулся вперед и всей силой могучих рук вонзил рогатину в грудь зверя.

Лес дрогнул от ужасающего рыка. Медведь схватил лапами рогатину, пытаясь вырвать ее, но цепкие зазубрины не пускали. Почувствовав боль, медведь зарычал еще страшнее. Порываясь схватить Збышко, зверь напирал на рогатину, и она вонзалась еще глубже. Збышко не выпускал из рук древка. Человек и зверь заметались. Лес содрогался от рева, в котором звучали отчаяние и ярость.

Збышко хотел схватить топор, но медведь, точно понимая это, держал лапами древко и, несмотря на боль, которую причиняло ему каждое движение, не давал «подпереть» себя рогатиной. Эта ужасная борьба продолжалась долго, и Збышко почувствовал, что силы его начинают ослабевать.

Он мог упасть, а это означало смерть. Збышко напряг все силы, по шире расставил ноги, выгнул спину, как лук, и прохрипел, не разжимая зубов:

– Или твоя смерть, дед, или моя!

Такой гнев, такое ожесточение овладели им, что он готов был скорее сам погибнуть, чем отпустить медведя.

Неожиданно он зацепился ногой за древесный корень, зашатался и непременно должен был бы упасть, но в это самое мгновение рядом с ним вырос темный силуэт человека. Вторая рогатина вонзилась в грудь медведя. И одновременно над ухом Збышко раздался голос:

– Топором!

Не успев догадаться, откуда пришла помощь, Збышко схватил топор, взмахнул им и опустил на голову зверя. Медведь рухнул на землю, тяжестью своего тела сломав вторую рогатину, и с хрипом стал биться в предсмертной судороге.

Скоро все было кончено, медведь перестал хрипеть.

Збышко оперся о ствол сосны; ноги у него дрожали. Только сейчас он пришел в себя и увидел, что подле него кто-то стоит.

– Кто здесь? – спросил он.

– Ягенка, ответил ему тонкий голосок.

Збышко онемел от изумления.

– Сейчас я высеку огонь, – сказала Ягенка.

Раздался стук огнива о кремень, посыпались искры, и Збышко увидел белое лицо и черные брови девушки.

Только тут Збышко понял, что это Ягенка пришла к нему на помощь и что без нее он бы наверняка погиб. Сердце его исполнилось благодарностью; недолго думая, он обнял девушку и расцеловал ее в обе щеки.

– Спасибо тебе! – сказал Збышко. – Если бы не ты, – плохо бы мне пришлось.

– Я боялась, что медведь задерет тебя, – ответила Ягенка. Тогда Мацько стал бы сильно горевать, а он и так уж едва жив… Но вот, я взяла рогатину и пошла.

– Так это ты ходила там, за деревьями?

– Да, я.

– А я думал, что это леший.

– Правду сказать, я и сама их побаивалась.

– Почему же ты не подала голос?

– Я боялась, что ты прогонишь меня.

Ягенка высекла огонь, достала клочок сухой пеньки и подула; пенька вспыхнула и разгорелась.

– Собери сухих прутьев, разложим костер, – сказала Ягенка.

Скоро костер запылал. Яркое пламя осветило громадную тушу медведя.

– Какой большой! – с гордостью сказал Збышко.

Ягенка наклонилась и стала ощупывать медведя, чтобы узнать, много ли в нем сала.

– Ого… сала в нем года на два хватит! – весело сказала она.

– А рогатина твоя сломана, – заметил Збышко.

– Да. Плохо дело… Не знаю, что сказать дома. Отец меня не отпустил бы одну, я ушла тайком… Не говори никому, что я была здесь.

– Не скажу. Но я провожу тебя, чтобы не тронули волки.

– Хорошо.

Так они посидели еще некоторое время у огня.

Збышко долго смотрел на миловидное лицо Ягенки, освещенное пламенем костра. – Мне кажется, храбрее тебя нет девушки на свете, – сказал он. – Тебе бы не девушкой быть, а воином.

– Я сама это знаю, – с печалью в голосе ответила Ягенка.

VI

Первую кружку свежего медвежьего сала Мацько выпил очень охотно. Он надеялся на скорое выздоровление.

– Пускай все во мне пропитается жиром, – сказал он. – Тогда эта проклятая заноза выйдет, наконец, из-под ребер.

Прошла неделя-другая; сало опротивело старику, но из благоразумия он продолжал его пить.

– Скоро выздоровеете, подбадривала его Ягенка. – Надо следить, когда откроется рана, тогда ее нужно будет снаружи смазывать бобровым жиром.

Мацько торжественно обещал всем совершить путешествие в город Краков и поклониться праху покойной королевы Ядвиги, если он благополучно избавится от застрявшего у него в теле кончика стрелы.

Время шло, а заноза не выходила. Спустя неделю Мацько начал терять надежду. Он уверял, что сало расстраивает пищеварение и что под последним ребром у него начинает расти какой-то желвак. Дней через десять старику стало значительно хуже; желвак набух и покраснел, снова вернулась лихорадка, Мацько очень ослаб и стал готовиться к смерти.

Ночью он вдруг поднял Збышко с постели.

– Раздуй огонь, – попросил он… – Что-то со мной делается сам не пойму, худое или хорошее.

Збышко побежал в соседнюю горницу, раздул огонь, зажег лучину, пропитанную смолой, и вернулся к старику.

– Что с вами? – спросил он.

– Кажется, нарыв прорвался и заноза выходит. Я нащупал ее, но не могу ухватить, чувствую только, как она скользит у меня под пальцами.

– Смелее, смелее! Тяните ее!

Мацько застонал и завертелся от боли, но запускал пальцы в рану все глубже, пока не ухватил ногтями какой-то твердый предмет. Он сильно дернул и вытащил заостренный кусок металла.

– Боже мой!.. – воскликнул Мацько.

– Вытащили?

– Вытащил… У-ух, даже в холодный пот бросило… Гляди!..

Он показал Збышко острую металлическую полоску, отколовшуюся от плохо выкованной стрелы и несколько месяцев сидевшую у него под ребрами.

– Слава богу!.. – сказал Збышко. – Теперь сразу полегчает.

– Пока еще мне очень больно, – сказал Мацько, выжимая из нарыва кровь, смешанную с гноем. – Поскорее бы вся дрянь вышла. А там надо будет покрыть рану слоем бобрового жира.

– Завтра же добуду вам бобра!.. – сказал Збышко.

На следующий день Мацько сделалось гораздо лучше. Он долго спал, а проснувшись потребовал еды.

Ему подали яичницу из двадцати яиц. Мацько съел ее с большим аппетитом, заодно полкаравая хлеба и запил гарнцем пива. После этого, повеселев, он попросил послать за соседом.

Зых приехал к полудню. Збышко с Ягенкой к этому времени ушли на стоячее озеро, за бобрами.

Два старых друга долго пили мед, смеялись и шутили, потом заговорили о детях.

– Что за молодец мой Збышко! – сказал Мацько. – Другого такого во всем свете не сыщешь. И пригож, и силен, и ко всякой работе способен. Когда его вели в Кракове на казнь, даже кастелянские дочки смотрели из окон и плакали.

– Кастелянские дочки, может, и хороши собой, – возразил Зых, – а все-таки лучше моей Ягенки никого нет.

– Да. Милее и приветливее твоей Ягенки не найдешь, – согласился Мацько.

Они помолчали.

– Кажется, они друг дружке не противны, – сказал Мацько. – Жаль только, что он дал обет другой. Да это уж так пришлось по рыцарскому обычаю. Правда, он должен сорвать с троих немцев павлиньи перья, раз уже поклялся, это верно. А что касается девушки… Юранд все равно не отдаст ему дочки, он ведь сказал.

– А наш здешний настоятель освободит парня от обета. Вы знаете, как святой отец любит Ягну.

– Что тут долго толковать! – воскликнул Мацько. – Отдаете Ягенку за моего племянника?

– Отдам! – сказал Зых. – В приданое пойдут Мечидолы.

– Вот и хорошо. А мой Богданец рядом. Пускай одно идет к другому…

– Выпьем еще медку, сосед!..

– Выпьем!.. За здоровье Збышко и Ягенки.

И оба приятеля подняли кубки.

Часть третья

I

Все сложилось не так, как хотелось старому Мацько. Збышко не переставал думать о Данусе и о своем обете. Едва старик оправился от раны, как Збышко стал собираться в путь. Он хотел ехать ко двору князя мазовецкого – Янушу.

– Денег мне в дорогу не надо, – сказал он дяде. – Меня везде примут и коням дадут овса и сена. Только была бы у меня кольчуга на теле да меч в руках, больше мне ничего не нужно.

– Ну что ж, – с грустью сказал Мацько. – Твое дело сейчас искать крестоносцев. Поезжай с богом.

Збышко уехал. Спустя несколько дней после его отъезда Мацько поехал в Згожелицы навестить соседа Зыха и его дочь Ягну.

Он застал дома одну Ягенку. Девушка встретила Мацько низким поклоном и поцеловала ему руку. Она была приветлива, но печальна.

– Отец дома? спросил Мацько.

– Уехал на охоту, – ответила Ягна.

Она ввела соседа в дом и усадила на лавку. Оба молчали.

– Скучно вам одному в Богданце? – наконец спросила Ягна.

– Скучно, – ответил Мацько. – Ты ведь знаешь, что Збышко уехал?..

– Знаю, – ответила Ягна и опустила голову.

Мацько привлек ее к себе.

– Господь с тобой, девушка, сказал он. – Тебе грустно, да и мне не легче. Лучше бы я умер от той раны, которую мне залечили, чем видеть тебя невеселой. Много бы я отдал, чтобы Збышко взял тебя, а не другую.

Тут такое горе, такая тоска овладели Ягенкой, что она не справилась с собой.

– Нет, я никогда больше его не увижу, – сказала она. – А если увижу с другою… с дочкой Юранда… Пусть я лучше выплачу свои глаза, чем стану смотреть на него, когда он вернется с другой!..

Ягна закрыла глаза передником и залилась слезами.

– Не тужи, девушка, – пытался утешить ее старик. – Збышко не вернется сюда с Данусей.

– Почему? – спросила Ягенка, не открывая лица.

– Потому что Юранд не отдаст ему своей дочки.

Ягна отняла передник от глаз.

– Это правда? – быстро спросила она.

– Правда.

– Почему же он не отдаст?

– Никто не знает причины. Может быть, он дал такой обет, тогда уже ничего нельзя сделать. Ни просьбы, ни уговоры княгини Анны не помогли, он никого не хотел слушать. Сказал, что не может отдать дочери, – и конец. А он человек твердый; раз уж сказал, – слову своему не изменит. Ты, девушка, не теряй надежды. Парень поневоле должен был уехать, потому что обещал Данусе эти проклятые павлиньи перья. Кроме того, девочка покрыла его фатой, в знак того, что берет его себе в мужья. Иначе ему бы отрубили голову… Так что он обязан ей жизнью. Что же ему было делать?.. Раз он обязан ей жизнью, он поневоле должен был поехать… Ведь он рыцарь. Но если немцы его не убьют, он вернется сюда, в Богданец, и возьмет тебя.

– Правда? – спросила Ягенка.

– Ей-богу, правда. Ты сама знаешь, что красивее и лучше тебя нет никого на свете. Ягна закрыла рукавом рубашки вспыхнувшее румянцем лицо.

– Не тужи, девушка!.. – повторил Мацько. – Все будет так, как я сказал.

– Дай-то бог! – вздохнула Ягна. – Я послала вслед за Збышко одного человека, – призналась она. Он чех, и зовут его Главой. Он добрый, верный парень, наш слуга. Я подарила ему хорошее вооружение и велела честно служить Збышко и оберегать его от невзгод и опасностей. Если с ним что-нибудь приключится, чех тотчас даст мне знать. Еще я послала с ним кошелек с деньгами для Збышко, и чех поклялся мне служить ему верой и правдой.

– Ах ты, красавица моя, – обрадовался Мацько. – Дай бог тебе здоровья. Как ты хорошо придумала!..

«Ну и глуп же мой Збышко, – думал Мацько, возвращаясь домой. – Зачем он уехал от такой хорошей девушки?»

II

Збышко в сопровождении своих слуг медленно удалялся от Богданца. Лицо его было печальным. Он с детства не разлучался со своим дядей, и теперь без него ему было как-то не по себе. Збышко еще не умел обходиться без старика ни в дороге, ни на войне. Кроме того, он уже привык к Ягенке, и ему было скучно без нее; думая о ней, он забывал, что едет в мазовецкие земли. Он вспоминал, как она явилась к нему на помощь ночью в лесу точно из-под земли, когда он боролся с медведем не на жизнь, а на смерть… И как хороша она была в своем суконном платье, отороченном мехом, когда, нарядившись, как знатная панна, в воскресенье ездила в соседнюю церковь…

Збышко старался отогнать от себя эти мысли.

– Я еду к своей милой Данусе, – сказал он себе. – Я не должен думать ни о ком другом.

Данусе он был обязан жизнью. Если бы не она, голова его давно покатилась бы с плахи на рыночной площади в Кракове.

«Он мой», – сказала она тогда в присутствии стольких рыцарей и горожан. Этими словами она вырвала его из рук палача, и с тех пор он должен служить ей и идти за нею хоть на край света.

Так он ехал, раздумывая обо всем этом. Тут его нагнал посланный Ягной слуга, чех Глава. Чех вел за собой тяжело навьюченного коня.

– Слава Христу! – сказал Глава и низко поклонился Збышко.

– Во веки веков! – ответил юноша. – А ты кто такой?

– Ваш слуга, милостивый рыцарь.

– Кто тебя прислал?

– Панна Ягна из Згожелиц.

– Ягна? – переспросил Збышко и смутился.

Ему стало не по себе.

– Ворочайся домой! – с сердцем сказал Збышко чеху. – Поблагодари панну Ягну за милость… но ты мне не надобен.

Однако чех покачал головой.

– Никуда я не вернусь, милостивый рыцарь, – сказал он. – Ее отец взял меня в плен под Болеславлем. Я поклялся панне служить вам до самой смерти.

– Ступай прочь! – рассердился Збышко. – Не то я прикажу своим людям натянуть самострелы.

Но чех спокойно оторочил от седла суконную шубу на волчьем меху и подал Збышко.

– Это панна Ягна прислала вам! – сказал он.

– Да я тебе сейчас все кости переломаю! – закричал Збышко и схватился за копье.

– Еще она прислала вам кошель с деньгами.

Тут Збышко замахнулся копьем, но чех поклонился ему до самого стремени.

– Не сердитесь, господин мой! – сказал чех. – Если вы не хотите, чтобы я ехал с вами рядом, я могу ехать позади, за версту или за две; ведь я поклялся спасением своей души следовать за вами.

Збышко замолчал, тронул коня и поехал вперед.

Чех поехал за ним следом. Было очень холодно, поднялась метель. Збышко стал поглядывать на теплую шубу на волчьем меху, которую привез чех. Прошло несколько минут, и он велел одному из сопровождавших его слуг подать ему эту шубу.

Скоро приятное тепло разлилось по его телу. В особенности хорош был капюшон, который прикрывал голову и верхнюю часть лица от резкого ветра.

«Ягна добрая девушка», – подумал Збышко.

Он придержал коня, подозвал к себе чеха и подробно расспросил его о Ягне, об ее отце Зыхе, о Згожелицах. Дальше они ехали уже рядом. Ветер был сильный, метель не утихала.

Вдруг Збышко остановил коня и начал прислушиваться. Сквозь шум сосен до него донесся из лесной чащи чей-то жалобный стон.

– Спасите, добрые христиане, спасите!..

И тут на дорогу выбежал человек, одетый не то как монах, не то как мирянин, и начал низко кланяться Збышко.

– Кто ты такой? Что с тобою случилось? – спросил Збышко.

– Большое несчастье, милостивый рыцарь! Я – служитель божий и вожу с собой священные товары. Сегодня утром у меня убежал конь, и я остался один в лесу. Возьмите меня с собою, милостивый рыцарь! Скоро ночь, в лесу меня съедят волки.

– Священные товары? – спросил Збышко. – Почем я знаю, что ты не лжешь, что ты не бродяга, каких много шляется по здешним дорогам?

– Вы узнаете это по моим сундукам, милостивый господин!.. В них я вожу свой драгоценный товар.

И странник указал на два легких лубяных короба, лежавшие у сосны.

Збышко внимательно осмотрел странника. Человек хорошо говорил по-польски, но по легкому акценту в нем можно было угадать чужестранца. Однако Збышко не отказал ему в помощи. Он позволил страннику сесть на коня, которого чех Глава вел на аркане.

В дороге чужестранец сказал, что он немец, родом из Торуня и что зовут его Сандерс. Ехал он из Пруссии, из Мариенбурга. Побывал в Мазовии, при дворе княгини Анны, а затем был во многих польских городах, и всюду добрые христиане охотно покупали его товары.

– Какой же у тебя святой товар? – спросил Збышко торговца.

– Я вожу с собой разрешительные грамоты и реликвии: у меня есть перо из крыла архангела Гавриила; масло, в котором язычники хотели изжарить святого Иоанна; слезы Марии; ступенька из лестницы, которую видел во сне святой Иаков; ржавчина от ключей святого апостола Петра; копыто осла, на котором совершалось бегство в Египет, и много еще разных святынь, – ответил Сандерс.

«Бог его знает, настоящие ли у него святыни, – подумал Збышко. Но раз у человека убежал конь, нельзя оставить его одного в лесу».

Услыхав, что странствующий торговец был и в мазовецкой земле, при дворе княгини Анны, Збышко хотел было спросить его о Данусе, но постеснялся. Дальше они поехали вместе. Сандерс продрог и просил у чеха дать ему глоток вина, но чех не дал и отнесся к торговцу с недоверием. Все ехали молча.

Первым большим городом на пути был Серадзь. Здесь Збышко навестил монастырь и беседовал с настоятелем. Настоятель монастыря сорок лет прожил в Серадзе и помнил еще первые набеги рыцарей Тевтонского ордена на город. Узнав о том, что Збышко ищет павлиньи перья с немецких шлемов, он благословил его и сказал:

– Столько зла причинили нам крестоносцы, что нет на свете наказания, которого было бы для них достаточно… Я помню, мне было двенадцать лет, когда я приехал сюда… Крестоносцы ночью напали на город и подожгли его. Со стен крепости мы видели, как они рубили топорами на рыночной площади мужчин и женщин, подростков и детей, как грудных младенцев бросали в огонь… Тогдашний наш настоятель отец Николай был знаком с комтуром Германом, командовавшим орденскими войсками. Николай вышел со всеми монахами к жестокому рыцарю и преклонил колена. На немецком языке он умолял комтура сжалиться над христианами и прекратить резню. Но Герман ответил: «Не понимаю!» – и велел своим крестоносцам продолжать. Они даже монахов порубили на куски, а самого отца Николая привязали к лошадиному хвосту… Они продолжают и сейчас свои разбойничьи набеги на наше государство и не уймутся, пока мы не сотрем их с лица земли.

Из Серадзя Збышко двинулся дальше на запад. Вскоре они въехали в густой лес, каких много было в этом краю. По лесу шел тракт, обведенный с обеих сторон неглубокими рвами и местами вымощенный. По ночам они раскладывали костры, чтобы отпугнуть волков, а разбойников в этом краю было меньше, чем в соседних. Да и тому, кто ехал не один и вооруженный, можно было не бояться ни зверя, ни злого человека. Збышко не думал ни о разбойниках, ни о рыцарях. Всей душой, всеми мыслями он был на мазовецком дворе. Странствующий торговец Сандерс рассказал ему, что в Мазовии княгиня и ее придворные купили у него много разных святынь.

– Там сейчас много свадеб сыграли. Все ждут войны между польским королем и прусским Орденом за добжиньскую землю. Рыцари женятся перед походом и многие княгинины девушки вышли замуж, – сказал Сандерс.

Оба эти известия, о войне и о княгининых девушках, взволновали Збышко.

– А Дануся, дочь Юранда из Спыхова, тоже вышла замуж? – не стерпев, спросил он. Сандерс не помнил точно, какую из придворных девушек звали Данусей. Однако он сделал значительное лицо, нахмурил брови и сказал:

– Хорошо не помню, знаю только, что почти все они повыходили замуж. Княгиня даже хочет набирать себе новых девушек.

С этой минуты Збышко потерял покой. Ему казалось невозможным, чтобы Дануся забыла его. Но, может быть, отец насильно выдал ее за какого-нибудь из своих друзей. Ведь сказал же ему Юранд тогда в Кракове, что Данусю за него не отдаст. Может быть, это значило, что он обещал ее другому… Правда, Дануся еще очень молода. Но случается, что и таких молоденьких выдают замуж.

Збышко хотел поскорее узнать правду. Он очень торопился и останавливался в корчмах или в шляхтских домах только для краткого отдыха.

Днем и ночью Дануся не выходила у него из памяти. Во сне он видел ее с лютней в руках, в красных сапожках, в венке из руты на светлых волосах. Проснувшись, он еще сильнее тосковал по ней. Одна мысль утешала Збышко – о предстоящей войне. Откуда возникли слухи о ней, – неизвестно, так как между королем и Орденом царил мир; тем не менее повсюду, где проезжал Збышко, ни о чем другом не говорили. Все как будто предчувствовали, что война должна наступить, и некоторые откровенно говорили: «Для чего нам было соединяться с Литвой, ежели не против этих волков-крестоносцев? Надо раз и навсегда с ними покончить, чтобы они не терзали нас». Другие добавляли: «Смерть висит над этими разбойниками, а они еще захватили добжиньскую землю. Нет, им придется отдать ее нам обратно вместе со своей кровью».

И во всех землях королевства готовились к войне – серьезно, без бахвальства, как готовятся к схватке не на жизнь, а на смерть, с глухим упорством могучего народа, который слишком долго переносил обиды и наконец решил подняться для страшной расплаты. И Збышко радовался, видя, как везде идет деятельная подготовка к войне, как готовят к походу коней и вооружение, куют копья, мечи, топоры, шлемы, кольчуги и другие предметы военного снаряжения. Кузнецы день и ночь ковали толстые листы железа и сбивали из них тяжелые латы, которые не в силах были бы надеть на себя западные рыцари, но легко носили славянские богатыри. Старики вынимали из сундуков залежавшиеся мешки с гривнами, чтобы снарядить на войну детей.