Крестоносцы

На башнях собора зазвонили колокола. Народ смотрел то на дорогу к замку, то на палача на подмостках, то на рыцарей у подножия эшафота; среди них стоял и Мацько из Богданца, бледный от волнения. Особенное любопытство народа возбуждал рыцарь Повало из Тачева. Он стоял в первом ряду и держал на руках девочку, одетую в белое платьице, с зеленым венком из руты на светлых волосах. Никто не понимал, что это значит и зачем эту девочку принесли к самому подножию эшафота смотреть на казнь молодого шляхтича. И все же вид девочки, ее раскрасневшееся лицо и заплаканные глаза возбуждали всеобщее сочувствие.

Неясный ропот поднимался в толпе.

– Юноша не сделал ничего дурного… – раздавались возгласы. – Он не заслуживает казни…

Но тут все умолкли: приближались отряды королевских лучников и алебардистов [15]. Затем шли монахи из погребального братства в длинных черных плащах и глухих капюшонах с прорезами для глаз. За ними шагали литовские стрельцы в белых куртках лосиной кожи, – королевская гвардия. И наконец между судебным писцом и ксендзом, шедшим с распятием в руке, показался и сам приговоренный.

Все взоры обратились на него. Збышко был в белой рыцарской одежде, шитой золотом. Белокурые волосы, подстриженные на лбу в виде челки, ровными длинными прядями спускались ему на плечи. Он был бледен, но шел ровной, твердой поступью. Он смотрел то на людей, то на церковные башни, на колокола, которые точно отзванивали последние минуты его жизни. Казалось, он удивился тому, что так громко звонят колокола, плачут женщины и что вся эта торжественная процессия устроена в его честь. Увидев издали эшафот и красную фигуру палача на нем, Збышко вздрогнул и перекрестился. Потом поднял высоко голову и спокойно продолжал шагать вперед, с видом победителя. Идти пришлось медленно, так как толпы народа неохотно расступались перед ним.

– Позор!.. Позор! – кричали горожане. – Черт бы побрал этих крестоносцев! В угоду им казнят наших детей… Позор для всего королевства!..

Народ стеснился вокруг, затрудняя проход. Тогда алебардисты расчистили дорогу, и весь кортеж дошел до подмостков эшафота. Стрельцы расположились внизу, писец и ксендз медленно поднялись на эшафот.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Из рядов рыцарей выступил вперед Повало из Тачева с девочкой Данусей на руках.

– Стой! – крикнул Повало.

Ни солдаты, ни их начальник не посмели ослушаться рыцаря, которого каждый день видели в замке запросто беседующим с королем. Стрельцы замерли на месте.

Повало подошел к Збышко и передал ему на руки Данусю.

Збышко, думая, что девочку передали ему для прощанья, прижал ее к груди, но Дануся вместо того, чтобы обнять его, быстро сорвала с головы свадебную вуаль, спрятанную под рутовым венком, и накинула ее на голову и плечи Збышко.

– Он мой! Он мой!.. – громко закричала Дануся. – Не отдам!

– Да! Да! Он принадлежит ей! – зашумели рыцари. – К кастеляну!..

– К кастеляну! – громовым эхом пронеслось по площади.

Ксендз возвел очи к небу, писец смутился, стрельцы опустили оружие. Все поняли, что случилось.

В польском народе, как у всех славянских народов, издавна существовал этот обычай. Он был не менее силен, чем закон. Обычай состоял в том, что если непорочная девушка накинет свадебную фату на голову осужденного к смерти в знак того, что она берет его себе в мужья, то этим она освобождает его от казни.

Все забурлило вокруг. У Мацько даже ноги подкосились от волнения.

Все окружили Збышко и Данусю.

– К кастеляну!.. К кастеляну!.. – продолжал шуметь народ.

Толпы людей прихлынули к самым мосткам эшафота. Произошло замешательство. Палач и его сподручные убежали. Всем было ясно: если бы даже сам король теперь воспротивился освященному веками обычаю, то в городе вспыхнуло бы волнение. Народ сбросил с эшафота сукно, изорвал его в клочки, разнес по доскам помост. Через несколько минут от сооружения не осталось и следа. А Збышко победителем возвращался в замок с Данусей на руках.

Тысячи мужчин, женщин и детей, шумя и радуясь, сопровождали обоих; в них бросали цветы, ленты, золотые пояса. Они стали героями дня; их имена повторяли на всех улицах, у каждых ворот, все приветствовали их.

Ученые каноники, призванные на помощь княгиней Анной Данутой, не зря сидели и совещались всю ночь накануне казни. Они перерыли все старые законы и обычаи и нашли такой, который спас Збышко от плахи.

Однако все еще зависело от решения кастеляна.

Рыцари и горожане вошли в замок. Судебный писец, ксендз и несколько самых знаменитых рыцарей отправились в покои кастеляна. Сам кастелян сказал накануне, что он рад был бы найти хоть какой-нибудь сучок, уцепившись за который можно было бы освободить Збышко. Что же могло быть лучше, чем этот старый славянский обычай, который испокон веков не нарушался?

Кастелян прикрыл серебряную бороду ладонью и тихонько улыбнулся. Он и сам рад был тому, что ученые вспомнили о старом обычае. В сопровождении княгини Анны Дануты и нескольких духовных лиц кастелян вышел на низкое крыльцо. Увидев его, Збышко высоко поднял Данусю и поднес ее к кастеляну, а тот положил руку на ее белокурую головку и утвердительно кивнул головой.

Стены замка задрожали от радостных криков народа.

Збышко был спасен.

Они с Данусей взошли на крыльцо и пали в ноги княгине Анне Дануте, придумавшей средство спасти осужденного.

– Да здравствуют молодые!.. – закричал рыцарь Повало из Тачева.

– Теперь их надо обручить, милостивая княгиня, – сказал кастелян, обращаясь к княгине Анне.

– Обручение отпразднуем хоть сейчас, ответила Анна Данута, сияя улыбкой. – Но венчать их без согласия отца невесты, Юранда из Спыхова, я разрешить не могу.

Часть вторая

I

После счастливого избавления от казни Збышко со своим дядей Мацько стали собираться домой, в родовое гнездо Богданцы.

– Мне теперь долго не прожить, – твердил Мацько. – Осколок стрелы глубоко засел у меня под ребрами. Пробовал я его вытащить, а он только глубже залез.

– Вот вернемся в Богданец, достанем медвежьего сала, выпьете котелок-другой, и выйдет из тела осколок, – успокаивал Збышко дядю.

– Дай-то бог!.. – вздыхал Мацько. – Только сдается мне, что теперь уже мне не выздороветь.

– Все пройдет, подымитесь на ноги и тогда начнете вновь отстраивать Богданец. А я поеду в Мариенбург, вызову на бой Лихтенштейна и привезу вам в Богданец его пояс и перчатки.

Много рыцарей собралось в дом к купцу Амулею, где остановились Мацько с племянником. Они нанесли юноше много богатых подарков и долго толковали о его удивительном спасении и о предстоящих войнах.

– Ненадолго установился мир, – сказал один из рыцарей. – Придется нам воевать с немецким Орденом. Какой может быть мир между нами и волком?

– Не с одним только Орденом воевать придется. Может быть, нам еще доведется сразиться с Тимуром Хромым, повелителем монголов, – возразил другой рыцарь.

– Что ж, если придется, – померяемся силами с Хромоногим. Все христианские народы нам помогут.

– Не с татарами нам воевать, друзья, а с немцами биться, не на жизнь, а на смерть, и если мы их не сотрем с лица земли, то сами от их руки погибнем.

– За погибель немецкого Ордена… – разом сказали рыцари и подняли кубки с вином.

В эту минуту в горницу вошел придворный княгини Дануты с соколом в руке и, поклонившись рыцарям, обратился к Збышко.

– Пани княгиня велела вам передать, что сегодня она еще переночует в Кракове, а завтра утром тронется в путь. У нее гость из Мазовии.

– Неужели ее муж сам князь Януш?

– Не князь, а Юранд из Спыхова, – ответил придворный.

Збышко смутился при этой вести, и сердце у него тревожно забилось.

II

Два – три раза в год воеводу Юранда из Спыхова охватывала сильная тоска по дочери. Тогда он скакал ко двору княгини мазовецкой, Анны Дануты, гостил у нее несколько дней и снова исчезал. Вид Дануси бередил в нем старые раны, и воевода возвращался в свои спыховские болота, чтобы снова и снова мстить крестоносцам за погибшую жену.

– Немцы далеко не овцы, – говорили в народе, – но все же Юранд для них опасный волк.

Страшные вещи рассказывали о Спыхове. Говорили, что к дому воеводы ведет только узенькая тропинка между непроходимых болот, а вокруг валяются человеческие кости. В подземелье под домом Юранда всегда сидело на цепи несколько пленных немцев. Одно имя воеводы наводило ужас на разбойных немецких рыцарей.

Збышко шел к Юранду с трепетом в сердце. Даст ли грозный воевода согласие на его брак с Данусей? Может быть, он объявит ему, что никогда не допустит их свадьбы.

– Пан воевода – умный человек, – учил юношу придворный, который привел Збышко в замок. – Хоть у него только один глаз – второй у него немцы из самострела прострелили, но видит он человека насквозь. Из всех знатных людей он любит, уважает и слушается одну только княгиню Анну Дануту.

Збышко ввели в полутемную горницу. Лишь минуту спустя он разглядел светлую головку Дануси, сидевшей на коленях у отца.

– Слава Иисусу! – сказал Збышко, остановившись в дверях.

– Bo веки веков, – ответил Юранд и встал с кресла.

Збышко увидел перед собою высокого сильного человека с рыжеватыми усами, с тронутым оспой лицом и одним-единственным глазом стального цвета, который, казалось, сверлил юношу насквозь.

– Это ты хотел убить Лихтенштейна? – помолчав, спросил Юранд.

– Да, я, – ответил Збышко.

Грозное лицо Юранда слегка посветлело.

– И ты хотел сделать это для нее? – Он указал на Данусю.

– А то для кого же? И еще я хочу сорвать для нее с немецких шлемов павлиньи перья. И не три пучка, как я обещал вначале, а столько, сколько у меня пальцев на обеих руках. Этим я и вам помогу отомстить за Данусину мать.

– Горе немцам! – воскликнул Юранд.

Збышко встал на колени и поцеловал оба сапожка Дануси.

– Она спасла меня, – сказал он. – Она накрыла мне голову фатой. Все рыцари слышали, как она сказала: «Он мой, он мой…» И я ничьим до самой смерти не буду… Клянусь вам, я буду драться за нее хоть с самим чертом и не уступлю ее никому ни за что на свете!

Лицо Юранда омрачилось. Он поднял голову, точно проснувшись от сна.

– Ты нравишься мне, паренек, – с грустью сказал он, – но я не могу отдать тебе Данусю.

– Батюшка! Батюшка!.. – со слезами вскрикнула Дануся.

Збышко онемел.

– Как же так? – спросил он, когда немного пришел в себя. – Вы не согласны отдать ее мне в жены, когда она подрастет?

– Я не могу дать своего согласия, – сказал Юранд. Может быть, я и сам был бы рад этому, но не могу.

Он взял Данусю за руку и пошел с нею к двери.

В дверях остановился на минуту и прибавил:

– Служи ей как рыцарь, раз уж ты дал такой обет; но больше не проси меня пока ни о чем.

С этими словами Юранд вышел из горницы.

III

В дороге старый Мацько еще сильнее разболелся.

Збышко сошел с коня и уселся на телегу, устланную сеном, на которой ехал больной. Время от времени он давал дяде глотнуть вина и прислушивался к его дыханию.

При мысли о том, что Мацько может умереть, юношу охватывала мучительная тоска и жалость. Он понимал, что после смерти дяди он останется совсем одиноким на свете, без родных и близких. Збышко думал также о том, что если Мацько умрет, то немцы этому причиной. Все его родные, и Данусина мать, и многие еще невинные люди погибли по их вине.

– Должно быть, во всем королевстве нет такого человека, – сказал он самому себе, – которого не обидели бы немецкие рыцари. Хуже этих людей нет никого на свете.

Настало утро. День был ясный и холодный. Мацько стало немного лучше; он открыл глаза.

– Мне снилось, что черти сдирают кожу с моих ног и болтают по-немецки, – сказал он. – Но теперь мне полегчало. Где мы?

– Подъезжаем к Олькушу, к серебряным рудникам.

– Эх, если б мне дали все серебро, которое лежит здесь, в земле, я мог бы быстро отстроить разоренный Богданец…

– Я вижу, вам и вправду полегчало, – смеясь, сказал Збышко. – Теперь уже скоро приедем на место.

Проехав Олькуш, путешественники повернули к Силезии. Дорога шла лесом; после заката солнца они не раз слышали рев туров и зубров в чаще, а по ночам в густом орешнике светились волчьи глаза.

Эта дорога была опасна не только из-за лютых зверей. Гораздо страшнее были немецкие рыцари-разбойники, замки которых были разбросаны вдоль всей границы.

За сутки езды до Богданца поздним вечером они вдруг услышали позади себя фырканье лошадей и топот.

– Какие-то люди едут вслед за нами, – сказал Збышко.

Он быстро остановил повозку, велел своим слугам стать поперек дороги, лицом к приближающимся, а сам выехал вперед и стал ждать.

Через некоторое время он увидел в полутьме всадников. Один из них ехал во главе отряда и пел во все горло. Збышко не мог разобрать слов, но до его ушей долетали веселые восклицания: «Гоц, гоц!» – которыми незнакомец заканчивал каждый куплет своей песни.

«Наши!» – подумал Збышко.

Но через минуту все же повелительно крикнул:

– Стой!

– А ты сядь! – ответил шутливый голос. – Вы кто такие?

– А вы что за эдакие?

– Чего вы увязались за нами?

– А чего ты дорогу преграждаешь?

– У нас луки натянуты, отвечай!

– У нас груди подставлены, стреляй!

– Нечего балагурить, говори по-человечески, а то несдобровать!

На это шутник ответил веселой песенкой:

Горе с горем подружились,На дороге в пляс пустились.Гоц! Гоц! Гоц!И с чего их разобрало,Но им, видно, горя мало.Гоц! Гоц! Гоц!

Збышко удивился такому ответу. Между тем песня смолкла и тот же самый голос спросил:

– А как там поживает дядька Мацько? Дышит еще?

Мацько приподнялся на повозке и сказал:

– Ей-богу, это кто-то из наших!

Збышко двинул коня вперед.

– Кто спрашивает о Мацько?

– Да кто, как не я, ваш сосед, Зых из Згожелиц. Вот уж неделю я волочусь за вами и расспрашиваю людей по дороге.

– Гей! Дядя! Да это ведь Зых из Згожелиц! – воскликнул Збышко.

И они радостно приветствовали друг друга.

Зых был действительно их сосед и к тому же человек добрый и всеми почитаемый за веселый нрав.

– Ну как живете-можете? – спросил Зых, тряся руку Мацько. – Еще гоц или уже не гоц?

– Плохо. Совсем не гоц! – ответил Мацько. – Но я рад, что вижу вас. Боже мой, я словно уже в Богданце!

– А что с вами? Слышал я, что вас немцы подстрелили.

– Подстрелили, собачьи сыны! Конец стрелы застрял у меня промеж ребер.

– Боже милостивый! А вы пробовали пить медвежье сало?

– Вот видите! – сказал Збышко. – Я вам тоже говорил, да и другие говорят, что надо пить медвежье сало. Эх, только бы до Богданца доехать! Сейчас бы пошел на ночь в лес с топором, да и подкараулил бы медведя у пчелиных бортей.

– Может, у Ягенки в доме найдется сало, а коли нет, спрошу у кого-нибудь.

– Какая Ягенка? Вашу жену ведь звали Малгохной? – спросил Мацько.

– О-о! Какая уж там Малгохна! Уж третья осень пойдет, как Малгохна умерла. Непокладистая была баба, упокой, господи, ее душу. А Ягенка вся в нее, даром что молода…

У подножья горки – кочка;Видно, в матку вышла дочка…Гоц! Гоц!

– Говорил я Малгохне: «Не лезь, старая, на сосну, ведь тебе уже пятьдесят стукнуло». Так нет, влезла! А ветка обломилась и бух! Грохнула баба на землю – и все тут.

– Царство ей небесное! – сказал Мацько. – Помню, помню, подбоченится, бывало, и начнет чудить, так что парни от нее в сено прятались… А хозяйка была хорошая! Так она, значит, свалилась с сосны?

– Свалилась, как шишка зимою… Вот уж было горе. Сказать по правде, после похорон я с горя так напился, что меня три дня не могли добудиться. Думали, что я тоже ноги протянул. А сколько я потом слез пролил, так и ведрами не вынесешь. Теперь все хозяйство на шее у Ягенки.

– Вот оно как. А ведь когда я уезжал, она была не больше топорища. Теперь уже большая?

– На святую Агнесу исполнилось пятнадцать. Да я и сам ее почти год не видел.

– Где же вы были?

– Воевал.

Мацько насторожил уши.

– Воевали? Уж не с князем ли Витольдом ходили биться с татарами?

– Да, ходил, ответил Зых. – Нам не посчастливилось, Эдыгей нас побил. Татары в бою не бросаются прямо в лоб, в атаку, как другие, а скачут на конях обходом и издали запускают свои стрелы. Много наших полегло на поле брани, и польских воинов, и литовских, и русских. Потом князь Витольд отступил к реке и стал охранять переправу. Подоспели к нам на помощь новые рыцари из Польши. А тут на другой день и Эдыгей пришел с тучей татар, но уже ничего не мог поделать. Вот умора! Только он к броду, а мы его в рыло! Отогнали мы тогда татар от реки, многих побили и взяли в плен.

Зых замолчал.

Уже рассвело, из-за темного бора начало подниматься солнце.

Зых повернулся к Збышко.

– Как ты вырос!.. – сказал Зых. – Я помню, как ты еще по хвосту лошади карабкался, чтобы влезть ей на спину, а теперь ты уже настоящий воин. Сильный, плечистый. Такому не страшно и на медведя выйти. Ты, видно, и на войне побывал?

– Пускай дядя скажет, скольких я рыцарей побил.

– Слыхал, слыхал. Мне в Кракове о вас Повало из Тачева рассказывал.

Зых снова повернулся к Мацько.

– Заворачивайте ко мне в Згожелицы, сосед, – сказал он. – В Богданце у вас, должно быть, и кладовая пуста, и во всем доме, пожалуй, не найдется и пучка гороховых стеблей, чтобы постелить на лавку.

– Я знаю, вы добрый сосед, сказал Мацько, – но уж если мне суждено умереть от той занозы, которая сидит у меня под ребрами, то пусть я умру в своем собственном гнезде. И связка гороховой соломы мила тому, кто много лет привык спать на голой земле.

Мацько отер кулаком слезы, навернувшиеся на глаза.

Тут звуки далекого охотничьего рога прервали их разговор. Зых придержал коня и начал прислушиваться.

– Кажется, кто-то выехал на охоту, – сказал он. – Погодим немного.

Все остановили коней. Скоро звук рога приблизился, донесся собачий лай.

– На нас гонят, – сказал Зых.

– Подать самострел!.. – крикнул Збышко своим людям и соскочил с коня. – Может быть, зверь сюда выйдет.

Он упер самострел концом в землю, прижал животом и, натянув тетиву, одним движением надел ее на железный крючок.

– Без рукоятки натянул! – удивленно закричал Зых.

– Это ему не в диковинку, – с гордостью объяснил Мацько. – Он у меня очень сильный.

Лай собак приближался, раздался тяжелый топот, затрещали сучья, и на дорогу из чащи выскочил огромный старый бородатый зубр с налитыми кровью глазами. Одним прыжком перемахнув через дорогу, он упал на передние ноги, но сейчас же вскочил и устремился в чащу. Тут засвистела стрела Збышко; зверь поднялся на дыбы, завертелся, заревел и рухнул всей тяжестью на землю.

– Чтоб тебя черти взяли! – восхищенно закричал Зых. – Одной стрелой убил!

– Да ведь близко было… Стрела вся под лопатку ушла.

Из лесу выбежало несколько собак.

– Сейчас и охотники покажутся, – сказал Зых… – Да вот и они…

Тут Зых неожиданно замолчал, прикрыл глаза ладонью и сказал:

– Господи, что такое?.. Или мне чудится? Да никак это Ягенка.

И он пустил своего коня в карьер.

Тут Збышко увидел необыкновенное зрелище. По лесу скакала на коне девушка с самострелом в руках и с рогатиной за плечами. В волосах у нее застряли шишки, рубашка на груди раскрылась, лицо разрумянилось.

Доскакав до Зыха, девушка осадила коня. Удивление и радость проступили на ее лице.

– Батюшка!.. – воскликнула она тонким, совсем еще детским голосом.

– Ягнуся!..

Оба соскочили с коней и начали целоваться.

– Живы ли вы, здоровы, батюшка?

– Отчего же мне не быть живу?.. А ты что здесь делаешь, дочка?

– На охоту выехала. Видели, какой зубр? Я всадила ему три стрелы… От последней он, видно, и упал.

– Да, упал, только не от твоей стрелы, – сказал Зых, – а от стрелы вот этого молодца. Ягенка откинула волосы с лица и неприветливо взглянула на Збышко.

– Знаешь, кто это? – спросил Зых.

– Нет, не знаю.

– И старого Мацько из Богданца не узнаешь?

– Да неужто это он?

Девушка бросилась к возу и поцеловала руку Мацько.

– И вы воевали с татарами? – спросила она.

– Нет, я был в Литве… и Збышко со мною.

– Где же он?

– Как? Ты не узнала его? Да вот он, – сказал Мацько, показывая на юношу. – Поцелуй его.

Ягенка вдруг попятилась назад, покраснела и закрыла лицо руками.

– Мне стыдно, – сказала она.

– Да ведь мы с детства знакомы, – засмеялся Збышко.

– Так это вы убили зубра? – спросила Ягенка.

– Да, и к тому же натянул тетиву без рукоятки, – прибавил Зых.

Збышко тут же схватил самострел, моментально натянул тетиву и, желая показать, что знает обычаи вежливости, опустился на одно колено и подал самострел Ягенке. Девушка еще пуще зарумянилась.

IV

Хозяйство в Богданце за последние годы пришло в упадок. Плодородные некогда поля поросли сорняком, деревня опустела. Углы богданецкого дома покривились, стены осели. Весь дом состоял из двух просторных горниц с двумя темными спаленками, кухни и сеней. В окнах были натянуты бычачьи пузыри вместо стекол; полы глиняные; печи топились по-черному; в каждой горнице был сложен очаг, дым от которого выходил через дыру в потолке. Когда-то над очагами висели и коптились свиные и медвежьи окорока и разные колбасы, теперь все колышки над огнем были пусты; пусты были и полки вдоль стен, на которых прежде стояла глиняная и жестяная посуда. Не было также в Богданце ни муки, ни масла и никаких других припасов.

Сосед Зых прислал Мацько в подарок два воза. На одном были перины и посуда, на другом – съестные припасы: лепешки, мука, солонина, сушеные грибы, бочонок пива и бочонок меду. Старый Мацько очень обрадовался подаркам и велел Збышко принарядиться получше и ехать в Згожелицы благодарить соседа.

Збышко надел свой атласный рыцарский кафтан с золотой каймой и поехал.

Зых принял Збышко очень радушно. Ягенка, войдя в избу и увидев Збышко таким нарядным, остановилась как вкопанная и чуть не выронила баклажку с медом, которую держала в руках. Ей показалось, что в горнице сидит какой-то королевич. Девушка молча села на скамейку и начала протирать глаза рукой.

Тем временем Збышко беседовал с Зыхом. Дом в Згожелицах нисколько не походил на дом в Богданцах. Окна были роговые, но до того тонко выстроганные и отполированные, что казались прозрачными, как стекло. Вместо грубых самодельных очагов были устроены камины с дымовыми трубами, пол настлан из чисто выструганных досок, стены украшены оружием и посудой. Зых показал Збышко и чердак, где висели связки бобровых и волчьих шкур, и склад для просушки сыров, и кладовую для меда и воска. Потом повел Збышко в горницу, усадил за стол и поднес ему кубок меду.

– Сейчас будем песни петь, – сказал Зых.

Вошел крестьянский парень со свирелью, сел на скамью и приложил свирель к губам.

– Пой ты первая, – приказал Зых дочери.

Ягенка встала со скамьи, сложила руки под передником и запела:

Дали бы мне крылья.Стала бы я пташкой,Далеко в СилезиюПолетела б к Яське…

Збышко широко раскрыл глаза и поднялся со скамьи.

– У кого вы научились этой песне? – спросил он.

– Да ее все поют, – сказала Ягенка. – А что такое?

Но Збышко не ответил. Он сел, подпер голову рукой, и больше не сказал ни слова. Допев песню, Ягенка увидела, что глаза Збышко полны слез.

– Что с вами? – спросила она. – Я не хочу, чтобы вы плакали. Хотите, я принесу вам вина?

– Вина!.. – крикнул развеселившийся Зых… – Но почему вы чинитесь?

Называете друг дружку на «вы?» Ведь вы с детства знакомы.

Ягенка побежала в каморку и принесла оттуда флягу с вином и два красивых резных серебряных кубка работы вроцлавских мастеров.

Зых так обрадовался, что даже прижал к груди флягу.

– Ах ты, доченька моя милая!.. – закричал он. – Что я, несчастный, буду делать, когда тебя заберут от меня?..

– А верно, ведь вам придется расстаться с нею, когда она выйдет замуж.

– Девчонке только пятнадцать лет, – улыбнулся Зых, – а уже двое женихов ездят: Волк из Бжозова и Чтан из Рогова. В любую минуту готовы подраться из-за нее, так зубами и скрипят.

– Ну, а тебе кто нравится? – спросил Збышко Ягенку, переходя с нею, по желанию Зыха, на «ты».

– Никто, – ответила Ягенка.

– Волк – сердитый парень, – сказал Зых. – Пускай его воет в другую сторону…

– А Чтан?

– У Чтана лицо заросло волосами до самых бровей, и сала на нем больше, чем на медведе.

Тут Збышко хлопнул себя по лбу.

– Чуть не позабыл! – сказал он. – Нет ли у вас в доме медвежьего сала? Мне оно очень нужно для дяди, а в Богданце не нашлось.