Хозяйка медвежьих островов

Его дыхание коснулось ее щеки — теплое, с запахом меда и снега.

— Зачем? — выдохнула Миланв.

Мужчина не ответил. Вместо этого его губы нашли ее шею — нежно и трепетно.

Милана выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи. Золото текло по ней, по ее рукам, по груди, по животу, оставляя на коже теплые, пульсирующие следы. Девушка чувствовала его всего — огромного, сильного, опасного. Чувствовала, как руки мужчина скользят по ее спине, прижимая ближе, спускаются ниже, как его дыхание сбивается, как он дрожит — так же, как и она.

— Проснись, — прошептал незнакомец вдруг, отстраняясь. — Проснись. Твой корабль утонул. Но у тебя еще есть шанс спастись.

Милана хотела спросить, что это значит. Хотела схватить его за руку, удержать, заставить остаться.

Но мир поплыл, золото померкло, и мужчина растаял в тумане, оставив после себя только запах — меда, снега и чего-то еще, дикого, первобытного, звериного.

Девушка открыла глаза.

Над ней было небо — серое, низкое, с рваными облаками. Снег падал на лицо, таял на губах, смешиваясь с соленым привкусом морской воды.

Милана лежала на песке. Черном, вулканическом, перемешанном со льдом. Вокруг — скалы, острые, как зубы, и море, которое все еще рычало, но уже не пыталось убить.

Она была одна.

Ни корабля. Ни людей. Ни криков.

Только ветер. Только холод. И странное, тянущее тепло между ног — там, где во сне прикасались руки незнакомца.

Милана села, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Тело помнило его — каждое прикосновение, каждый вздох, каждую дрожь. Но разум отказывался верить.

— Это был просто сон, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Просто сон перед смертью.

Но внутри нее — там, где раньше была только пустота — теперь пульсировало что-то живое. Что-то, похожее на желание и надежду.

Милана не знала, кто он. Не знала, существует ли он на самом деле или был лишь видением, посланным умирающим мозгом.

Но она знала одно — они еще обязательно встретятся.

…Девушка брела по берегу как сомнамбула.

Ноги подкашивались, пальцы онемели от холода, а тонкая рубашка и мамина шуба — единственное, что осталось на ней после кораблекрушения — покрылись ледяной коркой, которая резала кожу при каждом движении. Ветер выл в скалах, бросая в лицо снег пополам с солью, и Милане казалось, что она идет не по земле, а по дну ледяного моря, где нет ни жизни, ни надежды.

Амулет матери грел грудь — маленький, упрямый огонек среди всеобщей смерти, не давая окончательно замерзнуть. Она прижимала его ладонью, когда становилось совсем невыносимо, и шептала слова, которым мать научила ее в детстве. Слова, которые напоминали о доме.

Дом был далеко. Вернее, дома больше не было.

Вдруг Милана заметила пещеру, в которой можно было укрыться, и направилась туда. Она даже не заметила, как перестала слышать море. Как ветер стих. Как мир замер в странном, напряженном ожидании.

А потом она почувствовала аромат.

ГЛАВА 5

Мускус. Кровь. Мед. Древняя сила, от которой волосы на затылке встали дыбом, а сердце пропустило удар.

Девушка обернулась.

Белый медведь стоял на вершине скалы, и восходящее солнце светило сквозь его шерсть, делая ее почти прозрачной, призрачной. Зверь был огромен — больше любого зверя, которого она видела. Больше, чем должны быть медведи. Больше, чем природа позволяла.

Милана замерла. Белые медведи смертельно опасны как для людей, так и для других медведей. Для всего живого.

Каждая клеточка ее тела кричала: «Беги!» — но ноги приросли к земле, потому что другая часть ее — та, глубокая, где спал зверь — шептала: «Стой. Это он.»

«Он? Кто — он?»

Она не успела додумать.

Медведь прыгнул.

Огромная белая туча пронеслась в двух шагах, обдав ее ветром и снегом, и приземлилась на берегу, перекрывая путь к отступлению.

Зверь не нападал. Он просто стоял между ней и морем, огромный и опасный.

И смотрел.

Милана попятилась. Медведь шагнул вперед. Она — еще шаг. Он — еще.

Так они двигались по берегу — она, дрожащая от холода и страха, и он, белый, безмолвный, неотвратимый, как сама смерть.

А потом он потянулся к ней.

Огромная, покрытая шрамами морда приблизилась к ее руке, туда, где на запястье тускло блестел тонкий серебряный браслет — подарок Мирославы, который сестра надела ей перед самой церемонии, смеясь и целуя в щеку.

«Чтобы ты меня не забыла» — сказала тогда Мирослава.

Медведь чихнул. Громко, по-звериному, так что Милана отшатнулась. А потом его зубы — огромные, белые, страшные — сомкнулись на браслете.

Одним движением он сжал челюсти.

Серебро хрустнуло, как сухая ветка.

Браслет разорвался на две половинки, бусины упали в снег.

Милана смотрела на обломки, не веря своим глазам. Этот браслет был последним, что связывало ее с сестрой.

Последним подарком. Последним «прости» или «прощай» — она так и не поняла.

Медведь поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Милана хотела что-то сказать. Возразить. Закричать.

Но мир поплыл перед глазами. Слабость, которую она сдерживала последние часы, навалилась разом — кораблекрушение, холод, отчаяние. Колени подогнулись.

Она упала в снег.

Но перед тем, как провалиться в темноту, она почувствовала, как огромное, теплое тело прижимается к ней. Как медведь поддевает ее мордой, переворачивает на спину, а потом осторожно, бережно берет зубами за воротник рубашки и закидывает себе на спину.

Милана ощущала, как они поднимаются. Все выше и выше, на скалу. Туда, откуда он пришел.

Снег холодил руки. Ветер выл в ушах. Но тепло — звериное, живое, пульсирующее — проникало сквозь ледяную корку рубашки, согревая, не давая умереть. От мерного покачивания она задремала…

…Очнулась от тепла. Осмотревшись по сторонам, девушка поняла, что находится в огромной пещере. Каждый камень, каждый выступ ее покрывали руны — вырезанные тысячу лет назад, затянутые льдом, но живые. Они пульсировали слабым голубоватым светом, когда ветер снаружи менял направление, и затихали, когда наступала тишина. Некоторые символы Милана узнала — защита, граница, сон. Другие были чужими, древними, написанными на языке, который забыли даже старейшины.

В центре пещеры, прямо под естественным отверстием в своде, через которое падал лунный свет, лежал плоский камень — жертвенник. Темный, базальтовый, его поверхность хранила следы крови: старые, черные пятна, которые не смывались веками. На нем стояла каменная чаша, внутри которой до сих пор тлели угли — никто не разжигал их, но они горели, будто сам воздух пещеры был топливом для этого огня.

Рядом лежали шкуры — волчьи, оленьи, чьи-то еще — пахнущие дымом и зверем.

Милана лежала на них, прикрытая сверху тяжелым и теплым. Еще одной шкурой? Она не поняла. Не было сил думать.

Рядом, у входа в пещеру, сидел он — белый медведь.

Он не смотрел на нее, а глядел на выход, туда, где медленно угасал день и зажигались первые звезды. Но его уши были повернуты в ее сторону — слушали. Ждали.

Милана попыталась сесть и не смогла. Тело отказывалось подчиняться — слишком долгий холод, слишком много потерь.

И тут она она почувствовала сладкий, медовый запах.

Она повернула голову.

Рядом, на плоском камне, лежало испускающее золотистый свет яблоко.

ГЛАВА 6

Яблоко мягко светилось, и словно просило: «Возьми меня!»

Милана взяла. И руны запели.

— Что? — прошептала девушка, садясь на шкурах.

Медведь повернул голову к стене, туда, где руны горели ярче обычного — не тусклым, замерзающим светом, а живым, пульсирующим, как кровь в открытой ране.

Милана встала. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к стене и провела пальцами по рунам.

Они были теплыми.

— Ты показываешь мне их? — спросила она у медведя. — Ты хочешь, чтобы я прочитала?

Он медленно кивнул.

— Ты не так прост, как кажешься, правда? — она склонила голову к плечу, рассматривая огромного зверя, — меня зовут Милана, я дочь... Была дочерью вождя клана Бурых. Слышал о таких?

Медведь снова кивнул.

Милана прищурилась, вглядываясь в древние символы. Часть из них она знала — основы, которые учила в детстве, когда мать заставляла ее запоминать родовые знаки. Но большинство были чужими, забытыми, написанными на языке, который умер еще до рождения ее прабабки.

И все же — они говорили с ней.

Не словами. Образами.

Она коснулась первой руны, и перед глазами вспыхнула картина: две луны — белая и черная — сталкиваются в небе, рассыпаясь тысячами осколков. Осколки падают на землю и превращаются в медведей. Белых и черных. Первых. Древних. Сильных.

— Это легенда о создании, — прошептала Милана. — О двух родах.

Вторая руна показала ей войну. Белые и черные медведи рвут друг друга на льду, кровь заливает снег, и черных становится все меньше. Последний из них падает на колени, и белый — тот, что победил — наклоняется к нему, чтобы добить.

Но не добивает. Он протягивает лапу. Помогает встать.

— Союз, — выдохнула Милана. — Они заключили союз. И заплатили за это…

Третья руна была страшной. Черного медведя заковывают в цепи из магии, которая высасывает силы. Его отправляют на острова.

В изгнание. Навечно.

— Черный род проклят, — прочитала Милана, и голос ее дрогнул. — Заперт на краю земли. До тех пор, пока не явится та, кто сможет… — она замолчала, потому что следующее слово не поддавалось переводу.

Медведь зарычал — тихо, гортанно. Он подошел ближе и ткнулся мордой в ее ладонь, заставляя коснуться четвертой руны.

И Милана поняла.

— Это же пророчество. Пока не явится та, кто сможет разбудить спящего, — прошептала она, чувствуя, как по спине бежит холод. — Не зверя — зверь уже здесь. А душу внутри зверя. Ту, что забыла, как быть человеком.

Она обернулась к медведю.

Он стоял неподвижно, но его глаза — ледяные, белые, пугающие — теперь смотрели на нее выжидающе. Как потерянный на ту, кто может указать путь домой.

— Это ты, — сказала Милана. — Ты — тот белый медведь из легенды. Или твой предок. И ты… — она запнулась, но руны уже вели ее дальше, заставляя читать то, что было вырезано тысячу лет назад. — Ты ждешь черную. Древний союз должен восстановиться. Две крови — белая и черная — должны смешаться. И тогда…

Она коснулась последней руны. И замерла.

— И тогда печать падет. Зверь обретет покой. Человек вернется. А плод, разделенный на двоих, станет началом новой крови.

— Плод, разделенный на двоих, — повторила Милана, и рука ее сжала золотое яблоко. — Ты знал. Ты все знал. Поэтому ты притащил меня сюда. Поэтому ты ждал.

Медведь шагнул вперед. Его огромная морда оказалась в сантиметре от ее лица. Он выдохнул — тепло, с запахом меда и снега — и Милана вдруг поняла, что этот запах она уже чувствовала.

Во сне. В том золотом сне, где незнакомец с широкими плечами и шрамами на груди шептал ей: «Я ждал тебя …»

— Это был ты, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Ты приходил ко мне в том сне…

Она не договорила.

Ее пальцы сомкнулись на золотистой кожуре, она разломила яблоко пополам, впилась зубами в сочную мякоть и протянула зверю его половину. Он осторожно взял кусочек. Огромные медвежьи зубы сомкнулись, и на секунду зверь замер — будто ждал чего— то.

Яблоко хрустнуло.

Сок — янтарный, густой, светящийся — потек по его белой шерсти, смешиваясь со снегом, налипшим на лапах. Он проглотил. Раз. Другой. Третий.

И мир взорвался.

Первая молния ударила изнутри.

Медведь взвыл как будто его разрывали на части. Его тело выгнулось дугой, позвоночник трещал, шерсть вставала дыбом, и сквозь нее, сквозь белую густую шерсть, прорывались золотые нити — тонкие, пульсирующие, как вены, наполненные расплавленным светом.

Вторая молния пришла с неба. Сквозь отверстие в своде пещеры ударил луч — ослепительный, золотой, живой. Он пронзил медведя насквозь, войдя в холку и выйдя из груди, и тот рухнул на камни, содрогаясь в конвульсиях.

Золотые нити оплели его тело, как паутина. Они впивались в шерсть, в кожу, в мышцы, в кости — перекраивали, перестраивали, переплавляли. Он кричал. Не человеческим голосом — медвежьим, низким, полным такой боли, что у Миланы сжалось сердце.

Она хотела броситься к нему, но не могла двинуться. Ноги будто приросли к полу пещеры.

Она смотрела, как золотые молнии разрывают белого медведя на части — и собирают заново. Как его тело меняется, перетекает из звериного в человеческое и обратно, не в силах остановиться на одной форме. Как шерсть то исчезает, то прорастает снова. Как когти вонзаются в камень, оставляя глубокие борозды.

А сама она ничего не чувствовала.

Ни боли, ни жара, ни молний.

Она посмотрела на свою руку. Обычная, человеческая.

— Как же так? — прошептала она. — Почему со мной ничего не происходит?

И тогда над жертвенником прямо в воздухе вспыхнула последняя руна. Из магического символа прямо на Милану прыгнул жуткий призрак с оскаленной пастью.

Черный Медведь. Огромный, полупрозрачный, сотканный из тьмы и багровых прожилок. Глаза — как раскаленные угли. Когти — как кинжалы. Он зарычал так, что своды пещеры содрогнулись.

— Ты еще не пробудилась!

Милана не успела отшатнуться. Дух ударил ее лапой в грудь, и она отлетела к жертвеннику.

Спина врезалась в холодный камень.

— Плата, — прорычал дух, нависая над ней. — Ты должна заплатить.

Он схватил зубами ее за руку — рывком выдернул вперед, к базальтовой плите. Чаша с углями рассыпалась, магическое пламя охватило жертвенник, Милану и призрака. Все вспыхнуло в один миг. Белый медведь зарычал и бросился к ним, но его отшвырнула внезапно возникшая невидимая преграда.

— Нет! — крикнул Яромир, пытаясь встать, но его тело — только что вернувшее человеческий облик — не слушалось.

Дух не обратил на него внимания. Он прижал запястье Миланы к жертвеннику — и провел когтем.

Кровь хлынула. Алая, горячая, живая — она залила черный камень, потекла на руны, заполнила трещины и выемки. И магические знаки ответили. Они засветились — сначала багровым, потом оранжевым, потом золотым, как само яблоко.

Милана закричала и провалилась сквозь камень.

ГЛАВА 7

Падение длилось как будто вечность.

Милана не чувствовала под собой опоры — ни камня, ни воздуха, ни даже той пустоты, что была внутри нее всю жизнь. Она просто летела сквозь тьму, которая постепенно обретала цвет. Сначала черный — густой, как старая кровь. Потом серый. Потом пепельный.

Она попыталась закричать, но голос умер в горле, потому что вокруг не было ничего, что могло бы донести звук. Не было стен, не было неба, не было земли. Только она — маленькая, потерянная, падающая — и бесконечность.

А потом падение замедлилось.

Милана ударилась спиной о что— то твердое и холодное. Боль вспыхнула в лопатках, прокатилась по позвоночнику и затихла, оставляя после себя тупое, ноющее эхо. Она лежала на боку, судорожно хватая ртом воздух, и чувствовала под щекой мелкую, сухую пыль.

— Вставай, — сказал голос. — Не время лежать.

Она открыла глаза.

Над ней было небо — серое, как пепел, и по нему медленно, лениво плыли облака, похожие на рваные саваны. Не было солнца. Не было луны. Был только ровный, бестелесный свет, льющийся отовсюду и ниоткуда одновременно.

Милана медленно поднялась и осмотрелась.

Она находилась на берегу реки. Но вода в этой реке была черной, как сажа, как уголь, как то, что остается после пожара. И по этой черной воде, не смешиваясь с ней, текли золотые прожилки — тонкие, пульсирующие, похожие на кровеносные сосуды какого— то гигантского, умирающего существа.

— Добро пожаловать в Межмирье, дитя, — произнес голос. Теперь он звучал ближе.

Милана обернулась.

Прямо перед ней, в двух шагах, стояла женщина. Ее лицо было знакомым — те же скулы, тот же разрез глаз, те же губы, которые Милана видела каждое утро в зеркале. Но это была не она. Это была тень. Полупрозрачная, мерцающая, сотканная из серого тумана и воспоминаний.

— Мы так похожи, — прошептала Милана.

Женщина кивнула.

— Меня звали Ульяна, Дочь Гостомысла. Я умерла сто три года назад, рожая твою бабку. Но здесь, — она обвела рукой берег, реку, пепельное небо, — время ничего не значит.

Милана хотела спросить, зачем она здесь, как выбраться, почему ее зверь молчит — но слова застревали в горле, потому что рядом с прабабкой проступали другие тени. Женщины. Все они были похожи на нее — черные волосы, голубые глаза, острые скулы. Матери, дочери, сестры. Тени умерших женщин ее рода.

Они стояли в ряд, глядя на нее, и молчали.

— Вы пришли забрать меня? — спросила Милана, и ее голос дрогнул.

— Нет, дитя, — ответила прабабка. — Ты пришла к нам сама. Через жертвенник и кровь, да золотое яблоко, которое разломила с проклятым зверем.

— Он не проклятый, — вырвалось у Миланы.

Тени переглянулись.

— Он носит печать, — сказала другая тень, та, что стояла справа. — Его зверь поглотил человека, он опасен и не знает пощады.

— Он спас меня, — тихо сказала Милана. — Он нашел меня на берегу, принес в пещеру, согрел. Он не чудовище.

— Любовь слепа, — вздохнула прабабка. — Но здесь, в Мире Призраков, слепота убивает быстрее, чем клыки.

Она шагнула вперед и протянула руку — полупрозрачную, холодную, пахнущую землей и сухими цветами.

Ее пальцы коснулись щеки Миланы, и девушка почувствовала, как что— то внутри нее сдвинулось.

Это было странное, пугающее ощущение, что ее душа — та самая, которую она носила в себе восемнадцать лет — начала расползаться по швам.

— Что вы делаете? — прошептала Милана, отшатываясь.

— Показываем тебе правду, — ответили тени хором.

И мир взорвался образами.

Она увидела себя со стороны — маленькую девочку, которая играет в снегу с Мирославой. Они лепят медведиц из снега, и Мирослава смеется: «У твоей нет глаз! Смотри, а у моей есть!» Маленькая Милана смотрит на свою снежную медведицу — и правда, у той нет глаз. Только две черные ямы.

Потом она старше. Ей двенадцать. Она стоит у алтаря, и знахарь говорит: «Призови зверя, дитя». Она зовет. Ничего. Отец отворачивается. Мать кусает губы. Мирослава, которая всего на год младше, вдруг улыбается — торжествующе, зло.

Потом ей семнадцать. Радогор приезжает смотреть невесту. Он смотрит на Милану — и его глаза равнодушны. «Пуста?» — спрашивает он отца. «Знахарь сказал: зверь придет во время ритуала», — бормочет Богдан. «Мне нужны сильные наследники», — отвечает Радогор. Но он все равно берет ее, потому что клану нужен союз. Потому что Милана — старшая, таков обычай.

А Мирослава смотрит из— за угла и прижимает руки к груди — там, внутри, нетерпеливо ворочается ее медведица.

Накануне свадьбы Милана чувствует странное жжение в груди, и сестра надевает ей браслет на руку.

— Не снимай до самого обряда, сестренка, он заговоренный. — и жжение пропадает, оставляя вместо себя странную пустоту.

И вот снова тень, видение — Мирослава, с горящими зелеными глазами и тонкой улыбкой на губах. В руках у нее был браслет — тот самый, который она надела на Милану накануне обряда.

— Ты не достойна его, сестрица, — шепчет Мирослава, и голос ее звучал глухо, будто из— под воды. — Не достойна Радогора. Он будет моим.

Она поднесла браслет к пламени черной свечи.

— Довольно! — закричала Милана, закрывая лицо руками. — Довольно! Это все ложь!

Тени исчезли.

Она снова стояла одна на берегу черной реки. Ее трясло. Из глаз текли слезы — горячие, соленые, такие живые среди всей этой мертвой красоты.

— Это Мир Призраков, — раздался голос прабабки из ниоткуда. — Здесь нет лжи. Только то, что было. Твоя душа будет расслаиваться, пока не останется ничего, кроме правды. Если ты выдержишь — обретешь силу. Если нет — останешься с нами навсегда.

— Как мне выбраться? — крикнула Милана в серое небо.

— Иди по течению реки. Испей из Чаши Предков.

— А белый медведь? — спросила Милана. — Что с ним?

Она поняла, что осталась одна, призраки исчезли, наступила тишина.

И вдруг вокруг нее стал разливаться золотой свет.

ГЛАВА 8

Свет пришел будто бы изнутри. От той странной, зудящей нити, которая появилась на ее запястье, когда она разломила золотое яблоко. Ниточка натянулась, загудела, и Милана услышала знакомый голос — не ушами, не сердцем, а чем— то глубинным, что находилось там, где кончалась плоть и начиналась душа.

«Милана»

Она замерла.

«Ты слышишь меня?»

— Да, — прошептала она. — Да, я слышу.

«Не говори вслух. Просто думай, я почувствую»

— Как это возможно? — подумала она. — Ты же там, в пещере. А я — в Межмирье.

— Вспомни пророчество: мы предназначены друг для друга, — сказал он. — Истинную связь не разделить никому.

— Пророчество? — спросила Милана.

— То, что ты читала на стенах той пещеры. Ты не поняла тогда всех слов, но суть уловила. Древний союз должен восстановиться.

Он поднял руку, показывая ей запястье. Его обвивала пульсирующая золотая нить — такая же, как прожилки в черной реке, такая же, как свет разломленного яблока.

— Эта нить появилась у меня в тот миг, когда ты впервые коснулась жертвенника, — сказал Яромир. — Я почувствовал тебя за сотню верст. Твою боль, пустоту, злость. Я не знал, кто ты, но знал — ты та, кого я ждал.

— Ты ждал меня? — переспросила Милана.

— Даже когда был зверем. Даже когда печать душила меня. Где— то в глубине, там, где кончался зверь и начинался человек, теплилась мысль: «Она придет. Ты должен выжить, чтобы встретить ее».

Он повернулся к ней, осторожно взял ее лицо в ладони.

— А потом ты разломила яблоко. Волшебное яблоко, которое росло на этом острове тысячу лет, впитывая магию предков и кровь проклятых. Его нельзя было съесть в одиночку — только разделить на двоих, только с тем, кто предназначен судьбой.

— Я не знала, — прошептала Милана.

— Знала, — возразил он. — Твоя душа знала. Поэтому ты не испугалась, когда я, огромный зверь, принес тебя в пещеру. Поэтому ты протянула мне половину... Потому что на уровне истины, на уровне древней магии, мы уже были связаны. Яблоко только закрепило эту связь.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь мы — одно целое, две половины одной души. Самая древняя магия Севера. Сильнее, чем печати шаманов, кровные узы или сама смерть.

Милана закрыла глаза, и в темноте увидела его.

Он стоял в золотом мареве, в пустоте, сотканной из света. Его тело было человеческим — наконец— то, полностью человеческим. Широкие плечи, узкие бедра, грудь, покрытая шрамами, которые светились изнутри, как потухшие угли, в которых еще теплится жар. Длинные светлые волосы падали на спину, смешиваясь с золотыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу.

«Он так прекрасен» — подумала она, и не удержала эту мысль.

Он усмехнулся — уголками губ, одними глазами. В его взгляде были тепло и что— то еще, отчего у Миланы перехватило дыхание.

Он шагнул ближе. Его образ стал ярче, плотнее, почти осязаемым. Милана ощущала его как реального человека. Почувствовала запах меда и снега. Жар, исходящий от его тела. Даже биение сердца — ровное, сильное, успокаивающее.

— Кто ты? — спросила Милана.

— Меня зовут Яромир, я старший сын вождя клана Белых Медведей. — и он рассказал ей свою страшную историю. — …А потом Верховной жрице было явлено видение, что спасти меня может только истинная любовь. Большего она не знала, поэтому меня отправили на Медвежьи острова, где магия прародителей должна была мне помочь… И вот ты пришла и вернула мне человеческий облик.

Милана слушала и слезы струились по ее щекам. Сколь же всего довелось перенести этому храброму и гордому воину!

Меж тем он поднял руки и ласково провел ладонями по ее щекам, вытирая слезы.

Милана вспыхнула, по позвоночнику пробежала дрожь, и она невольно выгнулась, прижимаясь щекой к его несуществующей ладони.

— Не оставляй меня здесь одну, — прошептала она.

— Я всегда с тобой, — ответил он.

Его руки скользнули ниже — по шее, по ключицам, по плечам. Он обнял ее, прижимая к своей груди, и Милана почувствовала, как его дыхание — теплое, прерывистое — касается ее макушки.

— Ты вся дрожишь...— Он наклонился и поцеловал ее.

— Мне страшно...

— Знаю. Но теперь ты не одна.

Его губы — горячие, требовательные — прижались к ее, и Милана забыла, где находится. Забыла про черную реку, про тени предков, про расслаивающуюся душу. Остались только он, его руки на ее талии, и тот низкий, гортанный стон, который он издал, когда она вцепилась пальцами в его плечи.

— Ты вернешься ко мне, — сказал он твердо — Я не позволю тебе здесь пропасть. А когда вернешься…