Хозяйка медвежьих островов

ПРОЛОГ

Мерзлая земля пахла морошкой. И в этот сладкий, терпкий аромат вплетался тошнотворный, металлический вкус крови. Его собственной крови.

Яромир лежал, намертво прикованный к базальтовой плите, где каждое звено было покрыто рунами, которые жгли шерсть и въедались в кожу, напоминая, что отныне для всех он опасное чудовище.

…Они нашли его таким. Огромным белым медведем, лежащим среди трупов, с пустыми глазами и кровью на морде…

…Яромир помнил только вспышку собственной ярости — всего лишь мгновение, когда увидел, как чужак поднимает топор над головой его отца. Как другой тащит за собой младшую сестру, намотав на кулак ее длинные косы. Он хотел отшвырнуть врагов, заставить их отступить. А вместо этого зверь внутри него будто сорвался с цепи — не медведь, нет, нечто большее, нечто древнее, нечто, помнящее времена, когда люди еще не научились говорить.

Это была страшная бойня, но его звериная ипостась тогда спасла Клан Льда от истребления, хотя врагов было в десятки раз больше. Казалось, Яромир разметал их за несколько минут — время рассыпалось в прах вместе с его рассудком. Белый Медведь, рвал врагов когтями и клыками, не чувствуя усталости, не слыша собственного рыка. Их было тридцать, потом сорок, потом он перестал считать.

А потом раздался крик.

— Стой! Яромир, остановись!

Он обернулся и увидел. Болеслав лежал на снегу, зажимая рану на бедре. Его глаза смотрели на старшего брата — удивленные, не верящие, что опасность пришла от того, кто был ему ближе всех на свете.

Зверь внутри взвыл от ужаса — впервые Белый Медведь испугался самого себя. Цепь, которую он держал так долго, лопнула, оставив в душе зияющую рану, которую ничем не зашить.

Яромир припал к земле, покрытой чужой и своей кровью, и зарычал по-звериному, пытаясь вернутся в человеческий облик…

С тех пор прошел полный лунный месяц, а он так и смог обернуться. Превратился в зверя, опасного и для чужих, и для своих…

Яромир пытался — все это время, сжимал мышцы, выворачивал позвоночник, звал свое человеческое тело — но оно не приходило. Будто зверь, наконец дорвавшись до свободы, отказался отпускать добычу...

…Над медведем склонились три шамана. Их лица были покрыты магическими символами, в руках — кинжалы с лезвиями из обсидиана. Большой бубен, обтянутый оленьей кожей и украшенный колдовскими знаками, глухим звуком откликался на ритмичные удары Верховной. Закружившись в диковинном танце, шаманы начали напевать странные, непривычные для человеческого уха мелодии, вызывая у присутствующих состояние, близкое к гипнотическому. Заклинание Обуздания сорвалось с их губ гулом древних духов — низким, грудным, заставляющим вибрировать сам воздух.

Пространство вокруг Яромира сгустилось, стало вязким, как смола. Ему казалось, что с него живьем сдирают шкуру — нет, не шкуру, а саму суть, самого зверя, который был частью его плоти и духа с самого рождения.

— Во имя равновесия, — воскликнула Верховная, и ее голос разнесся над поляной, заставляя вибрировать сам воздух. — Во имя крови предков.

Яромир дернулся. Цепи звякнули, руны вспыхнули синим, и боль пронзила его от морды до кончиков когтей.

— Я же спас вас всех, — попытался крикнуть он, но из медвежьей пасти вырвался только хриплый, низкий рык.

Это был вопль чистого, первобытного бешенства, крик хищника, которого загоняют в клетку. В последней, отчаянной вспышке агонии, зверь все же вырвался из него — неконтролируемый и опасный.

Исполинский белый медведь поднялся на задние лапы.

Он был огромен — выше любого зверя, которого видели эти льды. Его шерсть светилась в сиянии, как свежий снег, а глаза горели безумием. Зверь зарычал — и от этого рыка треснул лед под ногами Верховной.

Но магия шаманов была сильнее.

Невидимые цепи обвили его лапы, морду, грудь. Они сжимались, врезались в плоть, заставляя зверя вновь распластаться по базальту.

Старший шаман вскрикнул и его кинжал вошел медведю в основание шеи.

Медведь снова зарычал — не столько от боли, сколько от унижения. Лезвие не убивало, оно входило, вырезая на коже магическую печать, горячую и пульсирующую, которая вплавлялась в мышцы, в кости, в саму суть зверя, скручивая его, усыпляя, обездвиживая.

Второй кинжал — под лопатки.

Третий — в крестец.

Мир сузился до боли, до цепей, до этих черных лезвий, которые оставляли на неподвижном теле огненные росчерки. Яромир чувствовал, как зверь внутри него сжимается, как он царапается, огрызается, пытается вырваться — и не может.

Печать замкнулась.

— Да будет так, — пропела Верховная.

И голоса колдунов вторили ей.

Яромир почувствовал, как внутри него захлопнулось невидимая, тяжелая дверь. Зверь затих, свернулся в тугой клубок глубоко-глубоко, там, где кончалась боль и начиналось ничто.

Цепи ослабли, но он не двигался.

Тело было чужим, тяжелым, мертвым. Медведь лежал на базальтовой плите, глядя в небо, на котором пылало северное сияние, и не чувствовал ничего.

Ни холода. Ни боли. Ни надежды.

— Погрузите его на ладью, — сказала Верховная. — Такого зверя печати долго не удержат.

Несколько человек попытались поднять его. Кровь от еще не заживших ран оставляла на снегу черный след. Северное сияние — прекрасное в своем равнодушии — полыхало над головой, заливая изумрудным светом это жуткое действо, выхватывая из темноты неподвижную огромную тушу.

Яромир не мог сопротивляться, он даже не закрыл глаза. Просто лежал и смотрел на небо — зеленое, живое, свободное.

Оно было последним, что зверь видел перед тем, потерял сознание.

Тьма сомкнулась над ним, тяжелая и беззвучная, не обещая ни снов, ни пробуждения.

Но глубоко внутри, под тоннами льда, крови и древней магии, в сердце чудовища, которое они заперли, еще теплилась искра человечности.

Искра, которая не желала умирать.

ГЛАВА 1

Милана стояла на коленях у алтаря.

Несколько минут или вечность — она не могла точно сказать. Потеряла счет времени в тот миг, когда тяжелые дубовые двери главной залы закрылись за спиной девушки, отрезая путь к отступлению.

Перед ней возвышался Камень Предков — огромный, черный, иссеченный рунами валун, принесенный сюда ледником тысячу лет назад. На его вершине горела жертвенная чаша, и дым от священных трав — можжевельника, багульника, сушеной брусники — поднимался к потолочным балкам, смешиваясь с запахами пота, воска и старого меда.

Зал был полон.

Весь клан — от древних старух, помнивших еще прадеда Миланы, до младенцев на руках у матерей — собрался здесь.

Девушка чувствовала эти веселые, любопытные взгляды на своей спине, на затылке, на обнаженной шее. И не поднимала головы. Ей было страшно.

Свадебное платье — серебристая парча, расшитая жемчугом и тонкими нитями серебра — давило на плечи. Мать сшила его прошлой зимой, вкладывая в каждый стежок надежду, которой у нее самой уже почти не осталось. Милана помнила, как они сидели вдвоем у печи долгими вечерами — мать с иглой, она с мерной лентой. Как уютно гудел очаг, как трещали поленья, а за окном выла вьюга.

Мама почти не разговаривала в те вечера — только изредка вздыхала, будто не желая расставаться со старшей дочерью.

Рукава платья были длинными, до самых пальцев, с кружевными манжетами, которые Милана подшивала сама — мелкими, аккуратными стежками, заговаривая каждый на счастливую жизнь.

«Как у тебя получилось?» — смеялась младшая сестра Мирослава, такая же черноволосая, но с зелеными глазами, как у бабушки. Они были неразлучны с детства — спали в одной постели, делили на двоих одну куклу, а потом одного жениха. Не всерьез, конечно, в шутку. Мирослава дразнила ее: «Ишь, какого красивого отхватила! Смотри — отобью!» И хохотала, запрокидывая голову, так что звон разносился по всему дому.

Милана тогда отмахивалась, краснела, кидала в сестру подушкой. Но в глубине души знала — Мирослава права, многие девушки клана мечтали бы оказаться на ее месте. Радогор и правда красивый.

Он был высок и широкоплеч, с разворотом груди, который делал его похожим на молодого быка, готового бодаться до смерти. Черные длинные волосы падали на спину, обрамляя лицо, словно вырезанное из камня — острые скулы, тяжелый подбородок с ямочкой, сжатые губы, которые так редко улыбались.

Но главное — глаза.

Серые, как зимнее море перед бурей. В них не было тепла — только лед, расчет и что-то еще, тщательно спрятанное глубоко внутри. Жестокость? Или усталость от того, что все женщины смотрят на него одинаково — со смесью страха и вожделения?

Сейчас жених Миланы стоял справа от алтаря, в трех шагах от нее, одетый в черный кафтан с серебряной вышивкой, отороченный соболями. На пальцах — тяжелые кольца, на поясе — кинжал с рукоятью из моржовой кости.

Отец Миланы — старый вождь Богдан — стоял слева от нее, с каменным лицом. Он смотрел на дочь, а на алтарь, на дым… На что угодно, только не на нее.

— Встань, дитя! — прошелестел голос за спиной невесты.

Это был знахарь. Он служил при храме шестьдесят лет и видел больше обрядов, чем кто-либо в этом зале.

— Встань! — повторил он тише, так, чтобы слышала только она. — Время пришло.

Милана поднялась.

Колени затекли, и она едва не упала, ухватившись за край алтаря. Пальцы скользнули по холодному камню.

Милана выпрямила спину.

Теперь все видели лицо невесты— бледное, с темными кругами под глазами, с губами, которые она, от волнения, искусала в кровь. Милана негнущимися пальцами расплела косы, и распустила длинные черные волосы, как требовал обычай, которые упали на плечи тяжелой, почти траурной волной.

— Род Бурых Медведей, — голос знахаря разнесся под высокими сводами залы, заставляя смолкнуть даже шепот. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух сильнейших домов Севера. Дома Богдана, вождя Бурых, и дома Радогора, наследника Южных Земель.

Он сделал паузу.

— Но прежде чем кровь смешается с кровью, прежде чем зверь примет зверя, природа должна дать свое благословение. Невеста призовет свою истинную сущность. Она явит нам зверя, который будет делить с ней жизнь, трон и смерть.

Тишина стала плотной, как вода перед штормом.

— Милана, дочь Богдана, — знахарь повернулся к ней, и его мутные глаза впервые за долгие годы показались ей почти сочувствующими. — Призови своего зверя.

Невеста сделала шаг вперед, к Камню. К своей судьбе.

Милана знала, что должна делать, повторяла это мысленно тысячу раз, просыпаясь по ночам в холодном поту. Опуститься на колени. Коснуться рун ладонями. Открыть ту самую дверь внутри — ту, за которой ждала ее бездна.

И позвать.

— Зверь мой, — прошептала она, касаясь холодного камня. Пальцы задрожали. — Я зову тебя. Выходи.

Ничего.

Руны молчали. Камень был холодным, мертвым, как все в этом зале.

Милана вдохнула. Выдохнула. Представила, как шерсть прорастает сквозь поры, как кости ломаются и срастаются заново, как внутри нее распускается бутон — огромный, темный, опасный.

— Выходи, — сказала она громче, и голос дрогнул. — Я знаю, что ты там. Я чувствую тебя. Ты просто боишься. Не бойся. Я с тобой.

В зале кто-то засмеялся. Коротко, нервно.

Мать Миланы — Верея, стоявшая в первом ряду среди женщин — побледнела так, что стала белее своего мехового воротника.

— Зверь мой, — Милана почти кричала теперь, вцепившись ногтями в камень. — ПРОСНИСЬ!

ГЛАВА 2

Ничего.

Пустота внутри девушки не шелохнулась. Она была такой же огромной, такой же черной, такой же молчаливой, как и всегда. Ни искры. Ни шороха. Ни намека на жизнь.

Милана упала на колени.

Не потому, что так требовал обряд. А потому, что ноги перестали держать.

Она не плакала. Слез не было. Был только холод — такой глубокий, такой всепоглощающий, идущий изнутри, из самой этой проклятой пустоты, которая наконец победила.

— Она пуста! — крикнул кто-то в тишине — Никчемная.

«Пуста...»

Слово повисло в воздухе, как приговор.

Радогор шагнул вперед.

Милана не поднимала головы, но слышала его шаги — тяжелые, ритмичные, как удары топора. Он остановился прямо перед ней, заслоняя свет факелов.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Девушка подняла голову.

Его лицо оставалось красивым. Тяжелая челюсть, высокий лоб, глаза цвета серого кремня. Но сейчас в них не было ничего — ни гнева, ни разочарования, ни даже жалости.

Только холод.

— Ты обманула меня, — сказал Радогор тихо, но так, что слышали все. — Ты обманула мой клан. Ты обманула этих людей.

— Я не… — начала невеста, но он перебил.

— Ты обещала мне зверя. Ты клялась на крови, что он придет. Где он, Милана?

Он наклонился, и его лицо оказалось в дюйме от ее.

— Где твой медведь?

Девушка молчала. Что она могла сказать?

— Ты — пустой сосуд, — ответил жених за нее. — Бесплодная ветвь. Ошибка природы, которую мой отец должен был заметить, прежде чем связываться с твоим родом.

Он выпрямился и повернулся к залу.

— Я, Радогор, наследник Южных Земель, отказываюсь от этой женщины.

Зал взорвался.

Гул голосов — удивленных, возмущенных, злорадных — ударил в уши, как стена. Кто-то кричал, что это позор. Кто-то — что Радогор прав. Женщины закрывали лицо руками. Мужчины хватались за оружие.

А Милана стояла на коленях у алтаря и смотрела, как рушится мир.

Отец вышел вперед. Его лицо было пепельно-серым.

— Радогор, — сказал он, и голос его звучал так, будто он перекатывал во рту битое стекло. — Мы можем решить это иначе. Милана — не единственная моя дочь. Если ты откажешься от нее, союз между нашими кланами…

— Союз?

Радогор засмеялся — сухо, жестко, без тени веселья.

— Какой союз, Богдан? Твоя дочь не может родить наследника. И ты это видишь.

Отец молчал. Он смотрел на дочь — и в его глазах Милана увидела то, чего боялась больше всего.

Стыд.

— Что с ней делать? — раздалось из зала.

— Изгнать! — ответил другой голос.

Звучный, властный. Знахарь поднялся со своего места, опираясь на посох.

— Так велит закон. Изгнать из семьи и клана, тогда младшая дочь сможет занять ее место и союз будет заключен.

— Отправить на Медвежьи острова, — добавил кто-то — Пусть духи решают ее судьбу.

Милана в ужасе зажмурилась

Медвежьи острова.

Она слышала о них с детства — место изгнания, место смерти, место, откуда не возвращаются.

Говорили, что там нет ни еды, ни крова, только лед, скалы, ветер и одиночество, от которого сходят с ума.

Говорили, что духи островов пожирают души изгнанников.

Девушка открыла глаза и посмотрела на мать.

Верея стояла в первом ряду, прижимая ко рту платок. Ее глаза были красными, но она не плакала. Женщины их рода не плакали на людях.

— Мама, — прошептала Милана одними губами.

Мать покачала головой. Один раз. Едва заметно.

«Ничего не могу сделать».

— Решено, — голос отца прозвучал как удар грома.

Он опять не смотрел на дочь. На старейшин, на гостей, на кого угодно, только не на дочь.

— Милана, отныне безродная, завтра на рассвете ты отправишься на Медвежьи острова. Да примут тебя духи.

Мир окончательно рухнул.

Чьи-то руки — грубые, чужие — схватили ее за плечи, подняли с колен. Свадебное платье волочилось по каменному полу, собирая пыль и солому. Кто-то плюнул ей под ноги.

Милана не сопротивлялась.

Внутри нее, по-прежнему было пусто.

На пороге, уже у выхода, девушка услышала голос Радогора — тихий, почти ласковый, обращенный к ее отцу.

— Приведи свою младшую дочь, о великий и справедливый вождь. Дай мне жену с настоящим зверем. И я сочту условия договора выполненными.

Дверь закрылась.

…Та ночь длилась вечность.

Милану бросили в подвал — холодный, сырой, пахнущий мышами и гнилой соломой.

Она сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

Ни слез. Ни мыслей. Ни страха.

Только пустота.

...В полночь дверь скрипнула.

ГЛАВА 3

Девушка подняла голову и увидела мать.

Верея стояла на пороге, кутаясь в темную шубу, с узелком в руках. Ее лицо было мокрым от слез — наконец-то она могла плакать, никто, кроме Миланы, не видел.

— Доченька, — прошептала она, падая на колени рядом и обнимая девушку — Прости меня. Прости.

— За что, мама? — голос Миланы был чужим, безжизненным.

— За то, что не смогла защитить. За то, что позволила ему… — Верея всхлипнула. — Я знала, что он не любит тебя. Знала, что он жестокий. Но твой отец… клану необходим этот союз. Он сказал, что так будет лучше для всех.

Она хотела еще что-то сказать, но замялась, и тогда Милана поняла: мать пришла не только прощаться.

— Говори, — сказала Милана. — Все равно хуже уже не будет.

Верея опустила взгляд. Пальцы ее теребили край шубы — нервно, мелко, словно она боялась говорить.

— Мирослава… — начала она и запнулась.

У Миланы похолодело внутри.

— Что с ней?

— С ней все хорошо, — быстро сказала мать. — Даже лучше, чем хорошо. Сегодня… сегодня, когда тебя увели, она вышла к алтарю.

— Зачем? — голос Миланы стал тихим, почти шепотом.

— Радогор… Он потребовал замену. Сказал, что союз между кланами должен состояться, и раз ты пустая, пусть твоя сестра займет твое место. Отец согласился.

Тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

— И она согласилась? — спросила Милана.

В голосе не было боли. Только холодное, ледяное любопытство. Она прикоснулась к бусинам браслета, который сестра надела на нее перед обрядом. Свадебный подарок.

— Она… — Верея замялась. — Ее зверь проснулся, Милана. Прямо у алтаря. Бурая медведица — крупная, сильная, красивая... Радогор… Он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на тебя.

Мать замолчала. Потом добавила тихо, почти беззвучно:

— Сейчас они в его покоях. Она назвала его мужем.

Милана зажмурилась.

Перед внутренним взором встала картина — Мирослава, которая смеялась и в шутку дразнила ее: «Какого красивого себе отхватила! Смотри — отобью!»

Сестра не шутила. Она ждала своего часа.

— Я не виню ее, — сказала Милана, открывая глаза — Она сделала то, что сделала бы любая на ее месте.

— Но она предала тебя, — прошептала мать. — Мы все тебя предали.

— «Да, — подумала девушка— И теперь вы будете жить с этим!»

Но в слух ничего не сказала.

Верея зарыдала — уже не тихо, не стыдливо, а навзрыд, как баба у колодца. Она обняла дочь, прижала к себе, зашептала что-то бессвязное, просящее прощения, отчаянное.

Милана не плакала. Она сидела в материнских объятиях, прямая, как кол, и смотрела в стену. Внутри, в ее душе, менялось — пустота наполнялась. черной, тягучей, как смола, решимостью.

«Хорошо, Мирослава, — подумала она. — Живи мою жизнь. Спи в моей постели. Зови его мужем. И будь счастлива!»

— И что теперь? — спросила Милана вслух.

Мать отстранилась. Ее глаза — голубые, такие же, как у дочери — горели отчаянным огнем.

— Теперь ты будешь бороться, — сказала она твердо. — Ты не пустая.

— Тогда почему ритуал не сработал?

— Этого я не знаю... Но я носила тебя под сердцем, я чувствовала твоего зверя — он есть. Он просто спит. Слишком глубоко. Но на островах… на островах все может измениться.

Она развязала узелок. Внутри лежали: теплые шерстяные носки, краюха хлеба, горшочек с горячим мясным рагу, головка сыра, охотничий нож с костяной рукояткой и амулет — маленькая фигурка медведицы с тремя глазами.

— Это оберег моей матери, — сказала Верея, надевая амулет на шею Миланы. — А до нее — ее матери. Он защитит тебя там, где я не смогу.

— Мама…

— Ничего не говори.

Верея поцеловала ее в лоб, и губы ее были горячими, солеными от слез.

— Ты вернешься. Я знаю. И когда ты вернешься, ты будешь сильнее всех их.

Она встала.

— А теперь поешь горяченького и отдыхай. Вот, укройся моей шубой. У тебя есть несколько часов до рассвета. Потом за тобой придут.

Верея быстро поцеловала дочь и убежала вся в слезах, не оглядываясь.

Милана осталась одна.

Она поела, свернулась в клубочек на куче соломы, укрывшись теплой шубой, но так и не смогла заснуть. Лежала в темноте, прижимая к груди узелок, и впервые за этот долгий, страшный день почувствовала глухую, темную, древнюю злость, которая шевелилась в глубине пустоты, как спящий вулкан.

«Я вернусь», — подумала она, глядя на полоску рассвета, пробивающуюся сквозь щель в стене.

«И когда я вернусь, они пожалеют о том, что так обошлись со мной»

За дверью заскрежетал засов.

…Корабль пах смертью. Этот запах — ржавая вода, гнилые доски, чужая моча в углах трюма — въелся в ноздри Миланы еще на рассвете, когда ее бросили на дно рыбацкой посудины, даже не дав попрощаться с родными берегами. Она не видела, как тает в тумане поселок. Не видела, как мать стоит на причале, маленькая и одинокая. Не видела, как Мирослава, молодая жена Радогора, наблюдает из окна спальни — с облегчением или с болью, не важно.

Все это осталось там. На суше. В прошлой жизни.

Здесь, в трюме, была только тьма, вонь и мерный, убаюкивающий скрип досок.

Милана закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать. Не думать о том, что ее зверь не пробудился. Не думать о странных словах матери. Не думать о том, что сестра теперь спит в ее постели с ее женихом. Не думать о том, как холодна была сталь на наручниках, когда стража вела ее к причалу.

Не думать. Просто плыть.

Ночью внезапно налетел шторм — как все штормы на Севере, без предупреждения, без пощады.

Сначала поднялся ветер. Он налетел на корабль с такой силой, что паруса лопнули, как перетянутые струны, и мачта жалобно застонала, готовая рухнуть. Потом волны — черные, огромные, с белыми гребнями, похожие на лапы великанов, бьющих по днищу.

Корабль дернулся, завалился на бок, и раздались крики.

— Вода! Вода идет!

Милану швырнуло в стену. Голова треснулась о дерево, перед глазами вспыхнули звезды. Кто-то наступил ей на руку, кто-то отпихнул, пробираясь к лестнице.

— Наверх! — раздался голос капитана — Все наверх! Корабль тонет!

Милана не помнила, как выбралась на палубу. Помнила только холод — такой лютый, что он обжигал легкие, превращая каждый вдох в удар ножом в грудь. Ледяная вода хлестала по лицу.

А потом пришла волна.

ГЛАВА 4

Волна была выше мачты. Выше домов родного поселения. Выше всего, что Милана видела в своей жизни. Черная, тяжелая, живая, она накрыла корабль, как медведь накрывает лапой зайца.

Мир перевернулся.

Вода заполнила рот, нос, уши. Она была ледяной — такой холодной, что тело перестало чувствовать боль. Только тьма. Только тишина. Только пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, туда, где больше не было света.

Милана тонула.

И знала это. Чувствовала, как легкие горят, как сердце отбивает последние удары, как пустота внутри нее начинает расширяться, заполняясь водой, холодом, концом.

«Так вот как это бывает,» — подумала она, теряя сознание.

А потом — вспышка.

Тепло.

Оно пришло от груди, от амулета матери, костяной медведицы с тремя глазами. Медальон вспыхнул, согревая замерзшую плоть, разгоняя тьму, заставляя сердце биться снова.

И сквозь шум воды, сквозь боль, сквозь предсмертную тошноту Милана услышала голос.

Глубокий. Хрипловатый. Мужской.

— Не смей умирать! Ты нужна мне.

Милана не знала этот голос. Но тело знало — каждая клетка, каждый дюйм замерзшей кожи отозвались на него дрожью, которая не была страхом.

А потом тьма сомкнулась, и она провалилась в сон.

Ей снилось золото.

Живое, текучее, как мед на солнце. Оно стекало по стенам, по полу, по телу незнакомца, который стоял перед ней в тумане.

Девушка не видела лица — только плечи, широкие, как скалы; руки, сильные, с длинными пальцами; и грудь, покрытую шрамами.

Он был огромен, выше всех мужчин, которых она знала. И в нем было что-то звериное — в том, как он двигался, как дышал, как смотрел на нее глазами, скрытыми тенью.

— Кто ты? — хотела спросить Милана, но губы не слушались.

Мужчина шагнул ближе. Золото текло по его телу, собираясь каплями на ключицах, на животе, на бедрах.

— Ты знаешь, — сказал он, и голос его был таким же, как там, в воде — низким, хрипловатым, от которого внутри все переворачивалось.

Девушка не знала. Но ее руки потянулись к нему сами, будто не слушаясь разума. Ладони легли ему на грудь — горячую, живую, с сердцем, которое билось так сильно, что удары отдавались в ее пальцах.

— Я ждал тебя, — прошептал незнакомец, наклоняясь.