Хроники двух авантюристов

Пан Кшиштоф с сомнением покачал головой. Немного подумал. Пришел к одному ему ведомому выводу и… Усмехнулся:

— Ну, раз как лев… — похлопал Владека по груди, — тогда… Отвечаешь за него головой! Присматривай за ним.

Краевский с Корчинским вернулись к компании. Владек жестом дал понять Анджею, что всё хорошо.

Пан Кшиштоф взял кружку сделал глоток пива:

— А теперь, панове, давайте вернемся к нашим делам…

Собравшиеся за этим столом в корчме «Жирный гусь» на рыночной площади Луцка были польскими патриотами, которые поклялись бороться всеми силами за Великую Польшу — единой и неделимой, «от можа до можа»3. Сейчас страна лежала разорванная на три части европейскими хищниками — Пруссией, Австрией и Россией — а в груди у патриотов болью стучало сердце, словно это оно было разорвано на части. И наполнялось гневом и ненавистью к странам-обидчикам.

Но что они могли сделать? Бороться! И они вспоминали своего героя — Тадеуша Костюшко, который восемь лет назад поднял восстание в Варшаве и устроил русским «Варшавскую заутреню»4 на Пасху 1794 года.

Пан Кшиштоф Краевский вышел здесь, на Волыни, на группу патриотической молодежи, жаждущих действий. Сначала это был небольшой разрозненный круг таких, как Владек Корчинский. Потом вокруг каждого из них сформировался небольшой отряд единомышленников. На это потребовалось какое-то время. Пан Краевский установил с ними связи, взял под свою руку.

Горячие сердца патриотов требовали действий, и вот сейчас, здесь в корчме, год спустя, вокруг пана Краевского за столом собрались «старшины» этих отрядов, чтобы получить указания к действию от своего командира.

— Нам нужно в каждом городе подготовить свою «Варшавскую заутреню», каждый из нас должен стать местным маленьким, но отважным Костюшко. И первыми начнем мы! Слушайте внимательно, вот что мы сделаем.

Пан Краевский решил не придумывать ничего нового, а повторить, пусть в меньшем масштабе, варшавское восстание Костюшко. Нужно только всё правильно продумать и организовать.

— Пан Кшиштоф, а что там было, на этой «заутрене»? Расскажите, — попросил один из молодых парней. — Мы, конечно, кое-что слышали, но всё же…

— Хорошо, — пан Кшиштоф немного помолчал, потом начал. — Сам я тогда в Варшаве не был, но много моих друзей участвовали в том восстании. Потом они много рассказывали об этом, — он снова остановился, помолчал. — Конечно, те, кто выжил после подавления восстания.

В Варшаве был расквартирован довольно большой и хорошо вооруженный гарнизон русских. Казалось бы, что с ним можно сделать — против такой силы? Но при подготовке восстания варшавяне поступили так хитро, что русские были просто в шоке.

Хитрость состояла в том, что восстание было запланировано на Великий четверг Пасхальной недели. Звон колоколов к заутрене был сигналом к началу выступления. Почти все русские, в том числе и военные из гарнизона собрались на утреннее богослужение. Русские военные пришли в храмы без оружия, а арсенал остался при минимуме охранения. Польские повстанцы, пользуясь внезапностью, захватили арсенал, завладели оружием и раздали его всем своим. После этого вооруженная толпа бросилась по улицам Варшавы к храмам…

В результате сразу же в церквях было убито множество русских солдат и офицеров, пришедших в храмы на пасхальную службу безоружными. Дальше бойня продолжалась по всему городу: тысячи русских были вырезаны тогда, сонные и безоружные, прямо в домах, где они стояли на квартирах и которые считали вполне дружественными.

— Русские надолго запомнили ту Пасху! — жестким голосом закончил рассказ о делах минувших дней пан Краевский.

За столом на некоторое время все замолчали под впечатлением от услышанного.

— Но то уже в прошлом. Давайте теперь поговорим о наших сегодняшних делах, — прервал молчание пан Краевский, обведя взглядом сидящих за столом парней. — Приближается Пасхальная неделя… Вот что я предлагаю…

Глава 3

Первая встреча

Служба в маленьком городке не отличалась насыщенностью событиями — была однообразна и провинциальна: ежедневные занятия с солдатами, строевая муштра, патрулирование улиц. Время от времени проводились небольшие учения и марш-броски по окрестностям. Этим достигались сразу две цели: во-первых — чтобы солдат не расслаблялся, а во-вторых — власти полезно обозначать свое присутствие.

Первые дни после прибытия в Луцк жизнь скрашивала новизна самого места службы, но скоро это ушло, и теперь подпоручик Тонков изнывал от скуки.

Будни немного разнообразили дружеские попойки с офицерами полка в одном из ближайших кабачков. Эти пирушки способствовали знакомству и сближению подпоручика с сослуживцами. Как новичок, Андрей сдерживал себя, не показывал свой характер, вёл себя со всеми ровно и спокойно — на удивление до сих пор ни с кем не поссорился, не устроил ни одного скандала, не вызвал никого на дуэль. Конечно, в этом свою роль сыграло обещание, данное отцу, но в гораздо большей степени — слова полковника Забелина, его нового командира, начальника луцкого гарнизона. Прочитав сопроводительное письмо, которое вручил ему подпоручик Тонков сразу по прибытии на новое место службы, полковник строго посмотрел на своего нового подчиненного.

— Подпоручик Тонков! — под грозным взглядом полковника Андрей вытянулся в струнку. — Вас характеризуют как смелого и отважного офицера. Но! — голос начальника налился металлом. — Но… Сюда вас направили не на курорт! Никакой офицерской вольницы я не допущу! Дисциплина и еще раз дисциплина. Никаких скандалов, ссор, драк и, упаси вас Бог, подпоручик… — полковник сделал многозначительную паузу, — Никаких дуэлей между моими офицерами! Не потерплю!

— Вы поняли, подпоручик? — полковник подошел к нему вплотную и смотрел прямо в глаза.

— Так точно, господин полковник! — отчеканил Андрей.

— Вольно! Свободен.

В Санкт-Петербурге, на службе в полку Андрей ненавидел ходить в патруль, а здесь, к своему удивлению, он обнаружил, что ему это стало нравиться, и частенько он сам вызывался пойти с патрулём. Ему было по душе неспешно ходить с тройкой солдат по улицам городка, мощёным булыжником, разглядывать стены и башни старинного замка-крепости, старые дома, соборы, церкви, полуразвалившуюся стену Окольного замка с башней, находившуюся чуть в стороне от замка Любарта.

Но еще больше ему нравилось выезжать с конным патрулем. Подпоручик Андрей Тонков был пехотным офицером, однако с детства он был приучен уверенно держаться в седле. Да и могло ли быть иначе для молодого русского дворянина и офицера?! Во время конного патрулирования верхом, под цокот копыт по мостовой, он мог забираться подальше — на окраины города. Но особенно его радовала возможность патрулирования окрестностей — промчаться галопом по дорогам и полям за городской чертой, по рощам и перелескам.

В одном из таких конных патрулей по окрестностям Луцка, подпоручик обратил внимание на двух мужчин, неспешным шагом направлявшихся по дороге от города к ближнему хутору. Присмотревшись, он понял, что это молодые парни примерно одного с Андреем возраста. Что-то в них ему показалось подозрительным… Походка… В ней была видна военная выправка. Это явно были не местные крестьяне и не простые городские обыватели…

Подпоручик направил своего коня к этим двум типам, вызвавшим его подозрение. За ним рысцой поскакал весь его патруль. Те двое как-то нерешительно дернулись было — видимо, первым их порывом было «бежать!», но сразу остановились — сообразили, что это будет уж совсем подозрительно, а эти всадники их всё равно быстро нагонят.

Патруль русских подскакал к ним, окружив и тесня лошадьми к центру круга, в котором они оказались.

— Кто такие? — громко спросил подпоручик по-русски.

Тот из двоих, который был явно попроще, что-то пропшекал по-польски, но, видя, что русские его не понимают, перешел на смесь украинского, русского и польского:

— Пан офицер, та мы до хутора, до наших знаёмцев.

Подпоручик разглядывал второго. Тот явно был не прост. В нем угадывался не просто офицер — он был явно из благородных. Это можно было понять по осанке, по гордо вскинутой голове, по чертам лица.

— Хромов, обыщи-ка их, — приказал подпоручик одному из своих подчинённых, продолжая приглядываться к этому второму.

Хромов спрыгнул с лошади, подошел к тому «благородному». Анджей (а это был он — Бжезневский) выхватил спрятанный под одеждой пистолет — он был возмущен: чтобы какой-то грязный русский холоп прикасался к нему! Взвел курок и, поводя стволом перед собой, крикнул по-французски:

— Ne vous approchez! Je tire!5

— О, мсье говорит по-французски! — тоже перейдя на французский, воскликнул подпоручик, который, как все русские дворяне, хорошо владел французским. — В таком случае давайте спокойно поговорим. И уберите пистолет, вы же понимаете, что это глупо.

На Бжезневского, прямо ему в лоб, уже смотрели три ствола, и он опустил пистолет.

— Кто вы такие, мсье? Документы, бумаги какие-то есть при себе? — спросил подпоручик.

Анджей достал откуда-то из внутреннего кармана бумагу, протянул подпоручику. Хромова он высокомерно проигнорировал. Нагнувшись, Андрей взял бумагу и, выпрямившись в седле, стал ее просматривать. Бумага была на немецком языке — видимо, какое-то удостоверение личности. Немецкий он знал плохо, но сумел кое-что прочитать и понять, что бумага — вверху было крупными буквами напечатано «Ausweis»6 — выдана была в Австрии и удостоверяла личность владельца.

— Пан… — подпоручик запнулся, читая имя, — Анджей Бжезневский… О, пан Бжезневский, да мы с вами тезки! — усмехнулся подпоручик.

По завершении патрулирования подпоручик Тонков явился с докладом к капитану Заречному, который при штабе исполнял обязанности начальника разведки, а за одно и контрразведки полка, и доложил ему о двух встреченных подозрительных мужчинах, о проверке их документов. На вопрос капитана «Что за бумаги они предъявили?» подпоручик только пожал плечами: «Я не очень разбираюсь в этом — какое-то удостоверение, аусвайс. С виду с ними всё было в порядке.»

По бумагам можно было понять, что один из тех двоих — обычный поляк из местных, некто Вацек Зинкевич. А вот второй, который размахивал пистолетом, более интересная персона — некто Анджей Бжезневский, австрийский подданный.

Бжезневский был из австрийских мелких дворян с польскими корнями, недолго служил у австрийцев в гусарском полку в чине хорунжего. Сейчас в отставке.

Эти подробности подпоручик узнал уже со слов Бжезневского, которого он опросил там же — на дороге. Если верить его словам, он оказался здесь по приглашению местного богатого шляхтича, который предложил ему работу — устроиться к нему на службу, что-то вроде личной охраны.

— Так-так-так… И что же это за шляхтич? — спросил капитан Заречный.

— Мммм… Крачковский… Или Крестовский. Этот австрияк сказал, что шли они на хутор Хвылынский. Наверное какой-то тамошний барин.

— Не иначе, как пан Краевский, — задумчиво сказал капитан. — Довольно известная здесь личность.

— Точно! Краевский, — подтвердил Андрей.

— Что-то к нему зачастили гости… В городе уже видели таких же гостей… Надо бы и нам к нему повнимательнее присмотреться.

— А что этот Бжезневский? — продолжил капитан. — Вы, подпоручик, вот так просто его отпустили?

— Да вроде не было, за что задерживать, господин капитан. Поговорили нормально. Взял с него честное слово офицера не выступать с оружием против российских властей.

Капитан молчал. Он думал. Наконец, видимо приняв какое-то решение, он сказал:

— Знаете, подпоручик… Вообще-то, с вашей стороны это непростительная беспечность — отпустить столь подозрительных типов. Особенно этого — Бжезневского. Так кажется его зовут? Боевой офицер, в компании с поляком, направляется к какому-то польскому шляхтичу, угрожал пистолетом — всего этого вполне достаточно, чтобы его задержать и разобраться с ним повнимательнее. Вам не кажется?

— Виноват, капитан! Не подумал об этом, — признал свой промах подпоручик Тонков.

— Но то, что вы их отпустили, может сыграть нам на руку, — с хитринкой в глазах продолжил Заречный. — Задержи вы их, тем самым мы могли бы спугнуть какую-то «крупную рыбу». А так… Пусть думают, что все спокойно, а мы тем временем осторожно понаблюдаем за паном Краевским и его хутором…

— Так что… Пусть пока гуляет, — и добавил, — но патрули надо усилить и усилить бдительность. Какое-то у меня нехорошее предчувствие..

На следующий же день за хутором Хвылынским установили скрытное наблюдение. Патрули усилили.

Хотя город по-прежнему внешне казался спокойным и даже немного сонным, но бдительные патрульные стали замечать то тут, то там небольшие группы мужчин, что само по себе не было чем-то необычным, но при приближении к ним патруля они вдруг спешно расходились и скрывались в ближайших улочках. Ночные же патрули стали отмечать, что какие-то темные личности следили за ними из подворотен, и тут же исчезали, стоило попытаться к ним приблизиться.

Это вызывало некоторую тревогу, и скоро подтвердилось, что эта тревога имела серьезные основания.

Пан Кшиштоф Краевский в Луцке был кем-то вроде идейного руководителя местных польских радикальных патриотов. Постепенно вокруг него собрался круг преданных ему людей, которые в свою очередь собрали вокруг себя своих единомышленников. Так, не спеша, шаг за шагом, в городе оформилась тайная организация польских патриотов со своей строгой структурой.

Сейчас по распоряжению пана Краевского на хозяйственном дворе хуторка близ Луцка собрались командиры отрядов. Место было тихое, никого чужих в это время здесь быть не могло, поэтому разговаривали в открытую.

— Эх, а в «Жирном гусе» пани Зося принесла бы нам по кружечке пива, — нарочито сокрушенно вздохнул Вацек.

— Отставить разговорчики! — скомандовал Анджей Бжезневский. Он за прошедшее с момента появления в Луцке время завоевал бесспорный авторитет среди поляков-добровольцев и вошел в ближний круг доверенных людей пана Краевского, стал одним из командиров боевого крыла луцкой патриотической организации и теперь вовсю пользовался своим правом командовать. — Пан Кшиштоф, мы вас внимательно слушаем.

— Пан Анджей, как вы считаете, наши хлопцы уже созрели для серьезных дел?

— Да, пан Кшиштоф, мы время даром не теряли — хлопцы готовы. Не так ли, панове? — Анджей посмотрел на своих товарищей. Те согласно закивали.

— Вот и хорошо. Настало время конкретных дел.

Все прошли в дом. Там на дощатом столе были разложены карты…

Совещание затянулось глубоко за полночь, а результатом его стала выработанная «тактика мелких укусов» — нападение небольшими боевыми группами на патрули русских, на разрозненные группы русских солдат, где бы они не появлялись в городе или окрестностях. Внезапное нападение и тут же отход, рассредоточение и исчезновение в городских переулках, а понадобится — и в окрестных лесах.

Было решено, что первый жестокий «укус» будет нанесён пасхальным утром в подражание славному Костюшко и его «Варшавской заутрене». Идея основывалась на том, что, как было установлено, почти все офицеры русского гарнизона Луцка придут на пасхальную службу в Свято-Троицкий собор.

— Вот там-то мы их и «укусим», да так, что они надолго запомнят луцкую Пасху! — пан Краевский был доволен собой.

Глава 4

Отец Паисий

Воскресным утром в начале апреля подпоручик Тонков наконец-то собрался первый раз после приезда в Луцк сходить в храм на службу, а заодно и исповедоваться. «Грешен, — сказал он себе и перекрестился. — Прости меня, Господи, давно не исповедовался. То одно, то другое…»

Андрей сначала хотел было пойти в Свято-Троицкий кафедральный собор — большой, красивый, помпезный, относительно недавно построенный православный храм, но недавним вечером, проходя с патрулем мимо небольшой старой церкви Покрова Пресвятой Богородицы, он передумал: «Нет, пойду сюда.»

Покровская церковь была тихая и бессуетная, какая-то уютная, к тому же гораздо ближе к замку Любарта, где базировался русский гарнизон. Настоятелем ее прихода был протоиерей отец Паисий — благообразный старец с широкой седой бородой.

Было утро — время перед утренней службой. К исповеди пришло совсем немного народу — несколько стариков и старушек, образовавших небольшую очередь. Андрею составил компанию его новый приятель прапорщик Павленко — молодой парень из малороссов, командовал отделением в роте Тонкова.

Очередь дошла до Андрея быстро. Он смиренно прошёл к аналою, где стоял отец Паисий, и склонил голову: «Грешен я, отче!»

Исповедь не заняла много времени.

В течение тех коротких минут, пока Андрей каялся в своих грехах, пристальный взгляд батюшки внимательно смотрел ему прямо в лицо, словно стараясь что-то прочесть на нем. Закончив, Андрей поцеловал крест, получил благословение и уже собирался отойти в сторону, чтобы уступить место прапорщику, но отец Паисий, перекрестив его, тихо сказал:

— Сын мой, не сочти за труд, подойди ко мне после вечерней службы. Есть серьезный разговор. Приходи один.

Подпоручик удивился, но не подал виду, лишь также тихо ответил:

— Хорошо, батюшка.

Подпоручик, как и просил отец Паисий (Андрей уже узнал у служки имя настоятеля), вечером снова пришел в Покровскую церковь. После службы храм быстро опустел. В ожидании батюшки Андрей стоял у иконы Михаила Архангела и спрашивал себя: «Зачем я понадобился отцу Паисию?»

Наконец протоиерей вышел из-за иконостаса через диаконовские врата, подошел к подпоручику, перекрестил его и провел в ризницу. В ризнице было тихо и покойно. Пахло ладаном и свечами.

Андрей молчал, почтительно стоя перед батюшкой. Тот тоже молча внимательно разглядывал молодого русского офицера, словно стараясь понять, что он из себя представляет, о чем думает. Видимо, приняв для себя какое-то решение, отец Паисий перекрестился и, перекрестив подпоручика, сказал на хорошем русском языке с небольшим малороссийским акцентом:

— Вот что я хочу тебе сказать, сын мой…

И отец Паисий поведал Андрею следующее.

Прихожанами его церкви был преимущественно простой народ — горожане и хуторяне из окрестностей Луцка. Отец Паисий был для своей паствы непререкаемым авторитетом, его любили и уважали, доверяли ему свои секреты не только на исповеди, но и просто по жизни.

Он хорошо всех знал, знал, чем дышат, чем живут в округе. И не мудрено — за десятки-то лет, что он служил в храме! Знал о сложных отношениях в городе и на всей Волыни, где было столько всего намешано: и украинцы-малороссы, и русские, и поляки, и евреи… Одни не любили тех, тайно ненавидели этих, терпели третьих, и так все со всеми. Но до времени всё это как-то уравновешивалось, и люди мирно уживались друг с другом. Войны шли где-то там — далеко: между армиями, правителями, в верхушке общества. Простой люд на местах между собой в основном жил мирно.

Однако с разделом Речи Посполитой это равновесие нарушилось. Поляки выделились тем, что их ненависть к русским и заносчивое презрение к украинцам и евреям, резко обострилась.

— Подпоручик, сын мой, вы слышали что-то о «варшавской заутрене» на Пасху 1794 года?

— Батюшка, я тогда был совсем отроком. Потом, помнится, что-то такое нам говорили в кадетском корпусе, где я учился…

Отец Паисий только сокрушенно покачал головой, мол, «чему вас там учат? только штыком тыкать, да шпагой махать?». Пришлось ему кратко рассказать подпоручику о том подлом нападении поляков в Варшаве на русский гарнизон, когда в светлый пасхальный праздник погибли несколько тысяч русских солдат и мирных жителей, пришедших безоружными на службу в православные храмы.

Подпоручик слушал со сжатыми кулаками и желваки ходили у него на скулах от негодования.

— Но зачем вы мне все это рассказали, батюшка?

— Вот! Мы добрались до самого главного! Совсем скоро, через неделю, Пасха, — отец Паисий многозначительно посмотрел на подпоручика. — Тебя, сын мой, не наводит это ни на какие мысли?

— Нет. А должно?

— Они хотят повторить ту «варшавскую заутреню» здесь!

Оказалось, что один из его прихожан поделился с протоиереем, которого он очень почитал, тем, что узнал из случайно подслушанного разговора. Этот благочинный прихожанин, хохол, был наемным работником на одном польском хуторе недалеко от города. Хозяев, поляков, он не любил всей душой, так как те относились к нему и к другим, работавшим на них украинцам, как к недостойному быдлу, и не особенно это скрывали.

Так вот, на том хуторе, по его словам, с какого-то времени стали частенько проходить подозрительные собрания поляков. Подозрительные, потому что гости приходили тихо, крадучись, собравшись в доме, не пили горилку, не гуляли, а тоже вели себя тихо, как будто они от кого-то скрывались. Однажды, когда трое гостей курили на крыльце, он услышал имена Тадеуша Костюшко, Яна Килинского, Михала Огинского, Якуба Ясинского7. Дальше из их разговора он понял, что они планируют на Пасху напасть на русских солдат и офицеров из гарнизона, расквартированного в Луцке. И напасть не на сам гарнизон, размещенный в крепости-замке, а во время праздничной службы в православных церквях. Внезапно, когда никто ничего подобного не ожидает.

— Да это бунт! Тайный заговор! — подпоручик был не на шутку встревожен, а про себя подумал: «Надо немедленно доложить об этом полковнику! Если это действительно так, то надо что-то делать! Но так ли это? Может, просто досужие сплетни?»

— Отец Паисий, — после небольшой паузы предположил он, — а не могло это просто показаться вашему прихожанину? Ну, услышал он разговор между поляками-патриотами, ну, вспоминали они дела давно минувших дней…

— Наверное, могло, сын мой. Но, знаешь ли, у меня не маленький приход, люди разные, есть среди них и поляки… Как написано в святом писании, всё тайное когда-то обязательно становится явным… Трудно утаить тайные помыслы и дела, в которые посвящены много людей. Слухи неизбежны… Дошли они и до меня, пусть не в таких подробностях… Но с разных сторон, от разных людей, и один подтверждает другой, и все они подтверждают то, о чем я тебе, сын мой, рассказал.

— Но, отец Паисий, как-то нелогично. Почему здесь, в тихом городке на Волыни? Варшава сейчас под Пруссией, там прусский гарнизон. Логичнее было бы устроить повторение той резни именно в Варшаве — в этот раз вырезать прусаков, как прежде они вырезали русских. Какая им разница? У прусаков тоже своя Пасха. Или в Кракове — там сейчас австрийцы. Почему здесь? Чем русские им не угодили?

Отец Паисий грустно смотрел на этого наивного молодого русского подпоручика.

— Ненависть, сын мой, редко бывает логичной, рациональной.

— Но почему? — не успокаивался Андрей. — Мы же к ним по-доброму, они ж тоже славяне, почти свои, вот и хотим взять их под справедливую руку русского Императора.

— Они так не думают. Понимаешь, подсознательно они считают Пруссию, Австрию выше себя, более цивилизованными, более культурными нациями. Быть под ними не так обидно. Русских же, нас, в своей гордыне они считают ниже себя, варварами с востока, и быть под Россией для них унизительно. Вот откуда у них такая ненависть к русским.

Оба замолчали. Наконец отец Паисий сказал:

— Об этом долго можно говорить, вспомнить историю… Но сейчас не время. Сейчас важно другое. Беги, сын мой, к своим. Доложи, как положено, своим командирам. Расскажи им о том, что я только что тебе поведал. Это ужасное злодеяние надо предотвратить, а времени не так много.

Он перекрестил подпоручика, благословляя. Тот приложился к руке батюшки и спешно вышел из храма.

Полковник Забелин отвел под штаб гарнизона бывший шляхетский дом, примыкавший изнутри к южной крепостной стене замка Любарта. В его большом зале сейчас было шумно.

В «предбаннике» подпоручика Тонкова встретил штабс-капитан Юренев, адъютант командира луцкого гарнизона.

— Господин штабс-капитан, я к полковнику Забелину. Срочно! С важной информацией.

Штабс-капитан посмотрел на взволнованного подпоручика, понял, что дело серьезное и, не мешкая, провел подпоручика к полковнику.