Кофейня на краю пустоши

– Вы разговариваете со всеми, будто они забрели к вам с улицы и забыли вытереть ноги.

– Обычно так и есть.

– Даже со мной?

– Особенно с вами. Остальные хотя бы выглядят так, будто могут радоваться супу.

Он долго изучал её лицо, прежде чем ответить:

– Суп у вас плохой.

Вера открыла рот и снова закрыла. Лисса тихо фыркнула у очага.

– Это потому, – произнесла Вера опасно мягко, – что я нашла в кладовке крупу, которая пахнет мокрой верёвкой, и корень, который местные по недоразумению называют овощем.

– Добавьте костный бульон.

– Где я возьму кости?

– На кухне крепости.

– Мне их дадут?

– Нет.

– Прекрасный совет.

– Украдите.

Вера уставилась на него. Каэль снова взял кружку.

– Или пришлите мальчишку. Ему дадут, если он скажет, что для меня.

Терин, если бы был здесь, наверняка подавился бы воздухом от счастья и ужаса одновременно.

Вера скрестила руки.

– Вы только что разрешили мне обманывать вашу кухню вашим именем?

– Нет. Я сказал это вслух при свидетелях. Теперь это распоряжение.

Бран поднял кружку.

– Слышали все. Командор велел кормить нас лучше.

– Я велел хозяйке меньше портить воду крупой.

– Почти то же самое.

Каэль бросил на него взгляд. Бран заткнулся, но довольно.

В тот вечер Каэль остался на двадцать минут.

Вера не следила за временем, но заметила, что Каэль пил медленнее, чем вчера, всегда выбирал место спиной к стене и напрягался при каждом скрипе снега. Сай вылез из-под стола лишь после того, как командор поставил пустую кружку.

Перед уходом Каэль задержался у двери и посмотрел на доску.

– Шестое правило всё равно нужно.

– Напишите сами.

Вера сказала это, чтобы позлить. Каэль взял мел.

Его рука была большой для маленького обломка. Почерк оказался неожиданно аккуратным, резким, без украшений.

Он написал: 6. До рассвета доживают те, кто слушает хозяйку.

Пока он писал, у Веры неприятно заныло под ложечкой.

– Это угроза или комплимент?

Каэль повесил мел на верёвку.

– Правило.

Он ушёл. Каэль вышел без привычного резкого движения, оставив пустую кружку, холодный воздух и строку, из-за которой Лисса смотрела на Веру слишком внимательно.

– Что? – спросила Вера.

– Ничего.

– У тебя лицо тоже не умеет «ничего».

Лисса убрала кружку Каэля со стойки.

– Командор написал правило в вашем доме.

– И?

– У нас мужчины обычно так не делают.

– А что делают?

– Дарят нож. Или козу. Иногда чинят крышу.

– Очень романтично.

– Это не про романтику.

Вера взяла тряпку и принялась протирать чистый край стойки.

– Конечно нет.

Далеко у крепости один раз ударил колокол. Лисса побледнела, Бран поднялся.

– Что это?

– Стена, – сказал он. – Что-то подошло к стене.

Вера посмотрела на дверь, засов и доску с правилами. Впервые ей пришло в голову, что шестую строку Каэль написал не для клиентов, а для неё.

Глава 7. Голос за дверью

Ночью трактир не спал.

Старое дерево скрипело, щели посвистывали, ставни вздрагивали. Вера лежала на узкой кровати наверху и слушала, как дом осваивается с новыми жильцами.

Пахло настоящим дымом – горьким, въевшимся в волосы и одежду. Очаг тянул плохо, трубу не чистили десятилетиями, сырые дрова шипели.

Она повернулась на бок. Под щекой хрустнула солома в матрасе.

В прежней жизни у неё была кровать с ортопедическим основанием, купленным в кредит, и подушка, которую она выбирала сорок минут, пока консультант не возненавидел её лично. Были белые стены, маленькая кухня, ночной гул холодильника, счета, звонки, письма с красными строками – и последний день кофейни. Потом открылась дверь не туда.

Вера крепче закрыла глаза, но память уже показывала маму на больничной кровати, отца у окна – постаревшего к шестидесяти – и бывшего мужа, который складывал вещи с аккуратностью офисного переезда: «Вер, ты сильная. Ты справишься». Слово «сильная» удобно тем, кто не собирается оставаться рядом.

Снизу донёсся протяжный шорох, похожий на ногти по наружной двери. Вера села. В комнате было так холодно, что дыхание белело, хотя очаг внизу ещё должен был греть.

Царапанье повторилось дважды, с коротким перерывом.

Вера спустила ноги на пол. Доски обожгли ступни холодом. Она нащупала сапоги, натянула шерстяную кофту поверх рубахи, взяла подсвечник. Пламя у свечи дрожало, хотя ветра в комнате не было.

На лестнице она остановилась.

Внизу у очага спала Лисса. Сай свернулся клубком на лавке рядом с ней, спрятав нос в подаренный платок. Бран ушёл ещё вечером, ворча, что старой кости лучше ломаться у себя.

Царапанье стало громче. Теперь оно шло от двери. Вера медленно спустилась.

Ступени выдавали каждый шаг. Вера поставила подсвечник на стойку и взяла кочергу.

Лисса проснулась мгновенно.

– Не открывайте, – прошептала она.

– Я и не собираюсь.

Сай сел на лавке и широко раскрыл глаза. Снаружи кто-то тихо заплакал. Вера сжала кочергу.

– Верочка...

У Веры перехватило грудь: голос принадлежал матери.

Это был не вчерашний жалобный подголосок, а мамина хрипотца после долгой болезни, её растянутые от усталости «о» и знакомая интонация из кухни: «Верочка, чай остынет».

Пальцы на кочерге начали неметь. Лисса встала.

– Не слушайте.

За дверью всхлипнули.

– Верочка, открой. Мне холодно.

Вера сделала один шаг, и Лисса тут же схватила её за рукав.

– Это не она.

– Знаю.

– Знаю, – сухо ответила Вера. Разум перечислял факты, но память уже грела мамины носки на батарее и держала стакан в последнюю ночь, когда ослабевшие пальцы не справились.

– Доченька, – позвали за дверью. – Ну что же ты.

Вера закрыла глаза. Мама говорила «доченька» только в шутку или когда просила купить нормальный хлеб вместо «безглютенового кирпича». Та интонация за дверью была чужой.

После шороха трижды тихо постучали – точь-в-точь как мама в дверь шестнадцатилетней Веры, плакавшей из-за первого мальчика.

Лисса прошептала что-то на местном языке. Похоже на молитву. Сай беззвучно заплакал, закрыв уши ладонями.

Вера пошла к двери.

– Нет! – Лисса вцепилась в неё сильнее.

– Я не открою.

– Тогда зачем?

Вера не ответила.

Она подошла вплотную. Холод пробивался сквозь доски, и рядом с засовом иней складывался в тонкие ветвящиеся жилки.

– Верочка, – сказала мама снаружи. – Ты же устала. Открой. Я заберу тебя домой.

Вера положила ладонь на засов, не открывая, а удерживая себя на месте.

Глаза резко защипало, и злость помогла сдержать слёзы. Эта дрянь рылась в её памяти, как в мусорном контейнере за кафе, но плакать перед ней Вера не собиралась.

– Моя мама умерла, – сказала Вера.

Снаружи стало тихо.

– И даже если бы не умерла, – продолжила она, чувствуя, как дрожит голос, – она бы сначала спросила, ела ли я.

За дверью притихли, будто прислушиваясь.

Мамин голос засмеялся, но слишком широко и пусто. Смеялась тварь, которой голос достался вместе с чужими воспоминаниями.

– Ела ли ты? – спросило оно. – Ела ли ты, Верочка?

Лисса тихо всхлипнула.

Вера отступила, и дверь тут же содрогнулась от сильного удара. Дом вздрогнул, Сай нырнул под стол, свеча погасла.

В темноте Лисса закричала:

– Назад!

Второй удар заставил засов застонать в скобах. Вера подняла кочергу, понимая всю нелепость железной палки против существа с голосами мёртвых.

Третьего удара не последовало. Снаружи низкий холодный голос приказал:

– Отойди.

Каэль. Вера не поняла, к кому он обращался. За дверью вспыхнул режущий синий свет, просочился в щели и полоснул по полу и лицу Лиссы. Запахло озоном и железом, на языке появился медный привкус.

Существо завизжало. Раздались удар, шорох, незнакомое короткое слово, ещё одна синяя вспышка – и всё стихло так полно, что стало слышно дыхание Лиссы.

В дверь один раз постучали.

– Открывайте, – сказал Каэль.

Лисса резко покачала головой. Вера не двигалась. Снаружи Каэль произнёс:

– Хозяйка. У вас шестое правило.

Она вспомнила доску. До рассвета доживают те, кто слушает хозяйку. Проклятый человек вспомнил собственную строчку. Вера подошла к смотровому окошку, приподняла заслонку.

На крыльце стоял живой, сердитый Каэль с мечом в руке. Позади него длинное тонкое тело распадалось в серый пепел. Лицо командора забрызгала тёмная кровь – Вера надеялась, что чужая. Она открыла.

Он вошёл быстро, закрыл дверь и сам задвинул засов.

– Все целы?

– Да, – сказала Лисса.

Сай под столом издал маленький звук.

Каэль опустился на одно колено, не глядя на Веру. Заглянул под стол.

– Мальчик.

Сай втянул голову в плечи.

– Смотри на меня.

Сай не посмотрел.

Каэль снял перчатку. Медленно положил её на пол перед столом, ладонью вверх. На коже перчатки был вышит тот же знак башни.

– Видишь?

Сай кивнул.

– Пока этот знак у двери, тварь не войдёт без приглашения. Ты не приглашал?

Сай замотал головой.

– Тогда она слабее тебя.

Мальчик поднял глаза.

Каэль произнёс это без улыбки и ласки, зато с таким спокойствием, что поверил даже Сай.

Сай осторожно коснулся пальцем перчатки. Лисса отвернулась к очагу, быстро вытирая лицо рукавом.

Каэль поднялся и наконец посмотрел на Веру. Ярость, которую он сдерживал ради мальчика, вернулась.

– Вы трогали засов.

– Я не открыла.

– Вы трогали засов.

– Я сказала, что не открыла.

– Если бы я опоздал ещё на минуту...

– Но не опоздали.

Он шагнул ближе.

– Это не повод лезть к засову.

Слово задело оголённый нерв, и Вера тоже шагнула вперёд.

– А вот теперь осторожно.

– Осторожно? – Его голос стал тише. От этого хуже. – Вы почти впустили зовницу в дом.

– Я не знала, что оно так называется.

– Вам говорили не слушать голоса.

– Вы, кажется, не эксперт по тому, как не слушать мёртвых, командор.

Каэль остановился. Лисса у очага перестала дышать. Вера поняла, куда ударила: под бронёй там не осталось защиты.

Отступить она уже не могла. Страх, стыд, мамин голос и собственная ладонь на засове всё ещё дрожали внутри. Ей хотелось услышать, что она выдержала, а Каэль принёс ярость – ею было легче прикрыть испуг.

Он подошёл почти вплотную.

– Вы не знаете, что я слышу.

– Тогда не делайте вид, что я должна с первого раза научиться не слышать.

Каэль нависал над ней, пах морозом, кожей, дымом и металлом после магии. С воротника по виску к скуле стекла капля талого снега; Вера сердито заметила её. Каэль сказал:

– В следующий раз, когда мёртвые позовут вас голосом того, кого вы любили, отойдите от двери.

Вера подняла подбородок.

– А если они позовут вас?

Лицо Каэля опустело.

Ответ оказался тяжелее крика. На мгновение перед ней был не командор, а мужчина, годами не подходивший к дверям, потому что за каждой мог прозвучать голос, способный сломать его без прикосновения. Злость Веры ослабла, и это было опаснее самой ссоры.

Она отвернулась первой.

– Лисса, разожги огонь. Сай, вылезай. Никто не спит на полу. Командор...

– Я ухожу.

– Нет.

Каэль перевёл на неё взгляд.

Теперь уже он услышал это слово от неё второй раз за день.

– Нет? – повторил он.

– Вы в крови, от вас пахнет грозой, мальчик под столом скоро превратится в мебель, а у Лиссы руки дрожат. Вы сейчас сядете, выпьете горячее, скажете нам, насколько мы все идиоты, и только потом уйдёте обратно в свою крепость, где, я уверена, вас ждут ещё двадцать способов умереть от упрямства.

Лисса тихо кашлянула. Сай под столом замер. Каэль молча выдерживал её взгляд. Наконец произнёс:

– Вы сейчас командуете командором крепости.

– Нет. Я напоминаю правила дома.

Снаружи ветер провёл по ставням, но теперь это был просто ветер.

Каэль снял вторую перчатку.

– Горячее, – сказал он. – Без сахара.

Колени у Веры на миг ослабли. Она отвернулась к очагу, прежде чем это заметили.

Напиток готовили молча. Лисса раздувала угли, Сай выбрался из-под стола и сел рядом, поглядывая на дверь. Вера молола жарницу; ровный стук камня помогал рукам успокоиться и возвращал к настоящему залу, а не к голосу из прошлого.

Каэль сидел у стены, не выпуская рукояти меча. Расслабиться он не мог, но теперь находился внутри, и присутствие живого вооружённого человека действительно делало дом надёжнее.

Она подала ему кружку.

Когда Вера подала кружку, их пальцы встретились. Его были холодными. Ни один не отдёрнул руку сразу; затем Каэль забрал напиток, а Вера отступила к стойке.

Лисса очень старательно смотрела в огонь. Каэль сделал глоток.

– Зовница пришла не случайно, – сказал он.

Вера села напротив.

– Потому что я чужая?

– Потому что вы открыли место.

– Трактир?

– Дом.

Слово «дом» прозвучало тяжело, почти как предупреждение.

– Мёртвые земли голодны до таких мест. Пустой трактир их не интересовал. Проклятая дыра, где гибли пьяницы и мерзли крысы, была им полезна. Но огонь, еда, люди, правила... – Он посмотрел на доску. – Это приманка.

– Значит, дом делает всё хуже?

– Дом делает всё видимым. Огонь зовёт. Порог выбирает. Имя удерживает. Если место пустое, пустошь проходит мимо. Если место живое, она хочет войти.

– И только пустошь?

Каэль помедлил.

– Нет. Живые власти тоже замечают свет. Особенно если могут решить, что свет принадлежит им.

– Корона?

– Корона. Советники. Магистры. Люди с печатями, которые приходят позже чудовищ и остаются дольше.

– Великолепно, – сказала Вера. – Я открыла не кофейню, а светящуюся вывеску «съешьте нас первыми».

– Именно поэтому правила важны.

Вера обхватила свою кружку руками.

– То есть чем живее здесь будет, тем опаснее?

– Да.

– Замечательно. Я наконец нашла бизнес-модель, где успех повышает шанс быть съеденной.

– Закройте трактир.

Вера посмотрела на него поверх пара. Предложение было разумным, правильным, безопасным – и невыполнимым.

Он не вспылил, только на секунду устало прикрыл глаза.

– Вы не понимаете, Вера.

– Понимаю. Если закрыть дверь и погасить огонь, тени меньше заинтересуются этим местом. Люди снова будут идти от крепости до деревни без горячего. Солдаты будут жевать вашу крепостную кашу, мальчишки будут падать в дозоре от голода и усталости, Лисса вернётся туда, откуда ушла, а Сай... – Вера посмотрела на мальчика. – Сай, видимо, будет таскать воду за объедки. Зато трактир станет безопаснее. Мёртвым он понравится таким, каким был раньше.

Каэль молчал.

– Я не закрываюсь, – сказала Вера.

– Тогда вы будете выполнять мои распоряжения.

– Нет.

– Вера.

Впервые Каэль назвал её просто по имени. Низко и резко, с той яростью, которая появляется, когда чужая жизнь без спроса перестаёт быть чужой. Вера сбилась с дыхания и поставила кружку.

Вера поставила кружку.

– Если вы хотите, чтобы я что-то сделала, просите. Не приказывайте.

– Я командую гарнизоном, который держит границу с мёртвыми.

– А я держу эту стойку. У каждого своя трагедия.

Каэль выдержал её взгляд и коротко, невесело выдохнул.

– Хорошо. – Слово далось ему с трудом. – Прошу. После заката не открывайте дверь никому, кого до темноты не видели в круге света.

Вера помолчала.

– Хорошо.

– Не ходите к колодцу ночью.

– Хорошо.

– Не принимайте от незнакомцев вещи, найденные у дороги.

– Хорошо.

– Если услышите голос мёртвого, не отвечайте.

На последнюю просьбу Вера ответила не сразу. Каэль повторил её имя, и она провела пальцем по краю кружки.

– Это сложнее.

– Да.

Никакого утешения. От прямого признания стало легче. Он не притворился, что боль можно отключить одним приказом.

– Я постараюсь, – сказала она.

Каэль кивнул.

– Этого мало.

– Это всё, что есть.

Каэль медленно кивнул, принимая не победу, а скудные условия плохой зимы.

Позже, когда Лисса и Сай наконец снова уснули у очага, Вера вышла проводить Каэля до двери. Он остановился у порога, застёгивая перчатку.

Снаружи лежал серый пепел того, что он убил. Снег вокруг почернел.

У порога, где на снегу серел пепел зовницы, Каэль спросил, что она сказала. Вера объяснила: голос матери обещал забрать её домой.

Он посмотрел на иней, ещё державшийся на досках.

Вера решила, что снова перегнула, но Каэль всё же ответил:

– Они не зовут меня домой.

– А куда?

Каэль посмотрел на дорогу к крепости.

– К воротам, которые я не открыл.

Он ушёл прежде, чем Вера нашла ответ. Слов и правда не было – только холод, пепел у крыльца и недавнее прикосновение его пальцев, которое память почему-то удержала рядом со страхом.

Глава 8. Семь дней

На седьмой день Вера проснулась от запаха хлеба.

Запах был настолько неуместен в этой холодной комнате, что Вера решила: снится.

В её мире хлеб пах по утрам из пекарни за углом. Тёплый, дрожжевой, наглый. Он проникал в кофейню через приоткрытую дверь, смешивался с молотым зерном, и первые клиенты входили уже побеждёнными. «Мне только американо», – говорили они, глядя на витрину с круассанами. Через минуту добавляли: «И вот это с сыром».

Здесь хлеб пах грубее. Кислее. Дымом, серой мукой и горячим камнем. Но это был хлеб.

Вера открыла глаза.

Комната наверху по-прежнему была низкой, холодной и чужой. На стуле сохла её юбка. У окна стоял таз с водой, за ночь покрывшейся тонкой коркой льда. На подоконнике лежал маленький флакон мази, оставленный Каэлем. Она каждый вечер говорила себе, что завтра вернёт. Каждый вечер мазала трещины на руках.

Снизу донёсся голос Лиссы:

– Если сгорит, скажу, что так и было задумано.

Потом глухой стук. Затем что-то глухо стукнуло, и по залу бесшумно пробежал Сай – мальчик умел двигаться, почти не тревожа пыль.

Вера осторожно улыбнулась в потолок. За семь дней нельзя привыкнуть к чужому миру, назвать домом место, где половицы помнят больше смертей, чем песен, и начать просыпаться от хлеба вместо ужаса. Но инструкции она всегда соблюдала плохо, даже написанные судьбой.

Она встала, умылась ледяной водой, выругалась шёпотом так, что прежние бариста зааплодировали бы, и спустилась вниз.

В зале было почти тепло.

Очаг горел ровно. На плоском камне перед ним лежали кривоватые лепёшки. Лисса сидела на корточках и смотрела на них с видом полководца, который не уверен, выиграл ли битву или случайно поджёг собственный обоз.

Сай стоял рядом с миской молотых косточек жарницы и торжественно держал деревянную ложку.

– Доброе утро, – сказала Вера.

Лисса оглянулась.

– Не знаю, доброе ли. Мука странная.

– В этом мире всё странное. Мука просто вписалась.

Сай протянул ей ложку.

– Спасибо, мой главный хранитель ложек.

Сай приложил ладонь к груди и поклонился с такой серьёзностью, что Вера сдержала смех: мальчик любил, когда его обязанности признавали настоящими.

Лисса перевернула лепёшку.

– Сегодня придёт староста.

– Знаю.

– Он скажет, что семь дней прошли.

– Знаю.

– Он приведёт людей.

– Очень надеюсь, что голодных.

Лисса внимательно посмотрела на неё.

– Вы не уйдёте?

Вера взяла одну лепёшку, обожгла пальцы, переложила с руки на руку.

– А ты хочешь, чтобы я ушла?

Лисса отвернулась к огню.

– Мне всё равно.

Сай резко посмотрел на неё. Лисса покраснела.

– Не совсем, – признала она раздражённо. – Но хотеть тут глупо.

Вера разломила лепёшку. Внутри она оказалась плотной, с паром и запахом кислой закваски.

– Знаешь, в моём мире тоже так говорили. Хотеть глупо. Начинать поздно. Вкладываться рискованно. Брать кредит – безумие. Закрывать кофейню – стыдно. Открывать новую в проклятом трактире – вероятно, клиника.

– Что такое клиника?

– Место, где лечат тех, кто слишком много начал.

Лисса фыркнула. Вера попробовала лепёшку.

Лепёшка пахла солью, дымом и грубой мукой; края немного горчили, но с маслом вышло бы хорошо.

– Не сгорела, – сказала она. – Значит, уже праздник.

День набирал силу быстро.

С утра пришли трое солдат после караула. Потом Мирра, широкоплечая кузнечиха с коротко обрезанными волосами и лицом, на котором улыбка казалась нарушением закона. Она принесла кофейную мельницу – точнее, то, что стало ею после ночи в кузнице.

– Крутить вот так, – сказала Мирра, поставив железную штуковину на стойку. – Пальцы внутрь не совать. Если сломаете, чинить не буду.

– Сколько я вам должна?

– Две кружки горького. И суп, когда научитесь варить не помои.

– У вас тут с командором один кружок кулинарной критики?

Мирра посмотрела на неё.

– Рейвэн пробовал ваш суп?

– Да.

– И жив?

– Насколько это применимо к его лицу.

Кузнечиха коротко фыркнула – то ли смех, то ли привычный звук её мастерской.

Мельница работала неидеально: скрипела, выплёвывала крупные куски, требовала силы и терпения. Но жарница проходила между жерновами и сыпалась ровной тёмной крупкой. Вера смотрела на устройство почти с нежностью.

– Мирра, вы прекрасны.

– Не начинайте.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

К полудню зал был полон так, что Вера впервые за неделю поймала себя на старом движении: мысленно делила столы по скорости обслуживания, прикидывала, кому уже пора долить, кто сидит долго с пустой кружкой, где сейчас возникнет ссора и как её погасить до того, как пол снова потребует оплату кровью.

Возчики спорили у окна. Двое солдат молча ели лепёшки. Бран рассказывал Саю, как потерял руку, и явно врал через слово, потому что в его версии участвовали три мёртвых медведя, один лорд и женщина с топором. Сай слушал, раскрыв рот.

Лисса считала монеты, Вера варила жарницу и всё время ожидала не старосту, а Каэля. Это её раздражало.

Он мог проверять стену или дозоры, пытаться спать либо просто держаться подальше от хозяйки, которая ночью едва не открыла зовнице и всё равно продолжала спорить.

К двум часам пришёл Март Долль – невысокий, сухой, с редкими седыми волосами и в шапке, которую не снял даже в тепле. Вера запомнила имя со второго раза: с первого он произнёс его так, словно выдавал под расписку. Следом вошли двое мужчин и женщина с корзиной, настороженные свидетели неприятной сделки.

В зале приглушили голоса и осторожнее застучали ложками. Март подошёл к стойке.

– Семь дней прошли.

– И вам добрый день, – сказала Вера.

– Мы договорились.

– Мы договорились, что если я за семь дней не заработаю на дрова, то пойду в крепость просить работу.

– Так.

Вера достала жестяную коробку.

Её старую коробку из-под чая, пережившую переход между мирами с достоинством консервной банки. Внутри лежали монеты: медь, чёрные крепостные, несколько серебристых, одна странная костяная, которую Бран назвал «не бери, но раз взяла, спрячь».

Вера высыпала деньги на стойку; монеты звякнули, и к ним одновременно потянулись взгляды Марта, Лиссы, Брана и Мирры.

– Это выручка за шесть дней, – сказала Вера. – Первый не считаем. В первый день я в основном ругалась с мышами. Дрова мне частично... привезли. – Она не посмотрела в сторону двери. – За часть заплачено. За муку и корень тоже. Мирре должна две кружки и суп, но это инвестиция.

– Что такое инвестиция? – спросил один из мужчин.

– Когда ты отдаёшь что-то сейчас и надеешься, что потом не будешь выглядеть идиотом.

Мирра кивнула.

– Верное слово.

Март поджал губы.

– Монет мало.

– Для дворца – наверняка. Для места, которое неделю назад считалось проклятым и пахло умершей тряпкой, – это начало.

– Зима близко.

– Я заметила.

– Дорога станет хуже.

– Значит, людям сильнее понадобится горячее место.

– Тени приходят к огню.

– Люди тоже.

Староста нахмурился.

– Чужачка, я не враг тебе.

– Отлично. А то у меня очередь.

В зале кто-то хмыкнул. Март сделал вид, что не услышал.

– Ты не знаешь наших зим. Не знаешь Мёртвых земель. Не знаешь, что этот трактир забирает тех, кто пытается его вернуть.

– Может, он просто ждал того, кто вымоет окна.

– Не шути.

– А вы не хороните меня заранее. Мне это портит настроение.

Март положил обе ладони на стойку.

– В крепости тебе дадут койку. Работу на кухне. Защиту.

– И я буду варить кашу людям, которые потом всё равно будут идти мимо пустого трактира по морозу.

– Живым.

– Живым недостаточно не умереть.

Последняя фраза прозвучала тише, однако услышали её все: Бран перестал жевать, Лисса подняла глаза, Мирра оттолкнулась плечом от стены. Вера поняла, что отвечает уже не одному Марту.