Кофейня на краю пустоши

Остановившись вплотную, он взял её за запястье – без грубости, с точностью человека, привыкшего удерживать опасное.

Большой палец лёг на пульс, и Вера с раздражением почувствовала, как предательски быстро он бьётся.

– Если откроешь, оно войдёт, – сказал он.

– Оно?

– То, что носит голоса.

– Прекрасно. У вас тут всё такое поэтичное или это мне в честь прибытия?

Он смотрел прямо на неё. Серые глаза напоминали сталь после закалки – тёмную, холодную, ещё хранящую внутренний свет.

– Ты дрожишь.

– Я в восторге.

– Отойди от двери.

– Сначала отпустите руку.

За дверью мать тихо заплакала. Вера дёрнулась. Мужчина сжал запястье крепче.

– Это не она.

– Вы не знаете.

– Знаю.

– Откуда?

– Потому что мёртвые, которые нас любили, не просят открыть дверь ночью.

Слова попали точно. Вера перестала вырываться.

Плач оборвался, словно перерезали натянутую верёвку. Мамин голос тихо засмеялся – неправильно, без единой знакомой интонации.

Холод прошёл у Веры вдоль позвоночника.

Мужчина развернул её и убрал за свою спину. Вера ещё успела возмутиться, когда дверь содрогнулась от удара – тяжёлого, совсем не человеческого.

Дерево выгнулось. Иней побежал по щелям белыми жилками. Вера увидела, как засов дрожит в скобах.

Мужчина поднял меч.

– К очагу.

– Я не собака.

– К очагу, Вера.

Он знал её имя. Спросить откуда Вера не успела: новый удар расколол доску, и в щель просунулась длинная серо-белая рука.

Тонкие пальцы имели лишние суставы, кожа туго обтягивала кости, вместо ногтей загибались чёрные крючья.

Вера всё-таки отступила.

Мужчина ударил без замаха и без всякой героики. Коротко звякнул металл, хрустнула кость, и отсечённая кисть упала на пол, извиваясь, как паук.

Вера зажала рот рукой.

Из-за двери донёсся визг, уже не похожий ни на мамин голос, ни на голос зверя. У Веры свело зубы.

Командор распахнул дверь.

– Вы с ума сошли? – крикнула Вера.

Но он уже вышел в снег.

В проём ворвался ветер, свеча погасла, угли в очаге разом вспыхнули. В снегу металась высокая переломанная тень; лицо на ней менялось – мамино, чужое, Верино, только утонувшее.

Командор ударил дважды. После третьего удара тень рассыпалась чёрной пылью, и ветер унёс её к пустоши.

Командор вернулся, захлопнул дверь, задвинул засов и постоял, опершись ладонью о дерево.

На его рукаве темнела кровь.

– Вы ранены, – сказала Вера.

– Нет.

– У вас кровь.

– Не моя.

– Утешили.

Он повернулся. Вера впервые увидела его лицо целиком.

Ему могло быть около сорока. Морщины у глаз не знали смеха, губы были сжаты так, словно улыбка нарушала устав. Резкие скулы, тяжёлый взгляд, прямая линия плеч – красивый человек, рядом с которым трудно было расслабиться.

Он смотрел так, словно уже подсчитал будущие неприятности и выбирал, как их остановить.

– Утром ты уходишь в крепость, – сказал он.

– Доброе утро и вам.

– Нет.

– Обычно так говорят люди, которые боятся обсуждения.

– Обычно люди, которые спорят со мной у этой границы, долго не живут.

– Отличный приём. Вы всех новых знакомых очаровываете угрозами или для меня особая программа?

Он снял перчатку. Вера непроизвольно посмотрела на его руку.

На открывшемся запястье чернели тонкие неровные отметины, похожие на следы раскалённых цепей.

Он заметил её взгляд и опустил рукав.

– Ты не понимаешь, где находишься.

– Согласна.

– Тогда почему споришь?

– Потому что это единственное, что пока получается.

Они помолчали. Вера заметила, как мало между ними осталось воздуха: ладонь, запах морозной кожи, крови и стали. Отступать следовало, но никто не отступил.

В очаге треснуло полено, возвращая обоих к незаконченной ночи.

Командор первым отвёл взгляд.

– Запри заднюю дверь.

– Она была заперта.

– Плохо.

– Вы мастер поддержки.

Он прошёл к стойке и осмотрел отмытую полосу пола, вёдра, щётку, турку на полке.

Увидев турку, задержался.

– Это твоё?

– Да.

– Зачем?

– Варить кофе.

– Что?

– Напиток. Горький. Чёрный. Помогает пережить утро и людей.

– Я не знаю такого.

– У вас многое впереди.

Он снова посмотрел на неё. В глазах на мгновение проступило что-то живое – усталость или почти родившаяся улыбка, которую он тут же подавил.

Он достал из внутреннего кармана маленький флакон из тёмного стекла и положил на стойку.

– Для рук.

Вера посмотрела на свои пальцы.

Кожа потрескалась от ледяной воды и щёлока, на костяшках выступила кровь. Вера этого не заметила.

– Это приказ?

– Совет.

– Вы умеете давать советы?

– Редко.

– А имя у вас есть? Или мне так и обращаться: «Человек, который вломился через заднюю дверь и угрожает переломами»?

– Каэль Рейвэн.

Он назвал имя просто, без титула, но зал после него будто стал теснее. Вера кивнула.

– Вера Климова.

– Знаю.

– Откуда?

Каэль надел перчатку.

– Терин сказал.

– Быстро у вас тут разносятся новости.

– На границе мало новостей. Любая новая дурость идёт первой строкой.

– Какая честь.

Он направился к задней двери.

– До рассвета не открывай никому. Даже если голос будет знакомым.

– Каэль.

Он остановился. Имя произнеслось легко для человека, которого она знала пятнадцать минут и который уже успел ей угрожать, спасти жизнь и оставить мазь.

– Что?

– Там правда была не она?

Каэль ответил не сразу. Обернувшись через плечо, он снова стал непроницаемым.

– Правда.

– А если я всё равно хотела открыть?

– Тогда ты живая.

После этих слов он вышел.

Вера долго стояла посреди зала, слушая, как его шаги исчезают за дверью. Потом подняла с пола отрубленную кисть твари, завернула в старую тряпку, вынесла во двор и бросила подальше от порога.

Снаружи опять что-то зашуршало.

– Даже не начинай, – сказала Вера темноте.

Вернувшись, она поставила воду греться, хотя пить не хотела. Нужно было чем-то занять руки.

На стойке лежал флакон.

Она открыла флакон. Мазь пахла сосновой смолой, дымом и горькими травами. На потрескавшейся коже защипало, затем разлилось тепло.

У входной двери послышался тихий скрип. Вера застыла.

– Верочка? – прошептал её собственный голос с той стороны.

Она взяла щётку, села у очага и не ответила.

Рассвет был ещё далеко.

Глава 4. Женщина, которая не ушла

Утром пришли за ней втроём.

Бран, Терин и невысокий сухой мужчина в овечьем тулупе, похожий на человека, привыкшего считать чужие мешки с мукой и чужие ошибки. На пороге он оглядел зал и поморщился: грязи стало заметно меньше.

– Так, – сказал он. – Значит, правда.

Вера стояла на табурете и снимала с балки паутину. Ночью она почти не спала, под утро задремала у очага, а проснулась с затёкшей шеей и злостью на весь видимый мир. Злость требовала работы: к приходу гостей половина стойки была отмыта, мышь похоронена за забором, а на двери висела записка: «Стучать. Живым тоже».

Бран прочитал записку и вздохнул. Терин улыбнулся. Сухой мужчина прищурился.

– Слезай, женщина.

Вера посмотрела вниз.

– Вы кто?

– Староста Рогатого Ключа. Март Долль.

– Очень приятно. Вера. Я здесь временно управляю катастрофой.

– Ты здесь временно уходишь.

– Все так говорят. Может, у вас это местная форма приветствия?

Март Долль вошёл и постучал сапогом по отмытой доске, проверяя её на прочность или на подлинность.

– Чёрный порог пустует. По праву поселения он считается общим. Держать трактир некому, и держать его незачем. Дорога мертва.

– Не вся, – сказал Терин. – Мы же дошли.

Бран молча повернул голову.

– Я опять молчу, – сказал Терин.

Вера слезла с табурета.

– Мне нужно понять правила. Если место пустует, я могу его арендовать?

Март моргнул.

– Что?

– Арендовать. Взять в пользование. Платить долю, налог, сбор – всё, что у вас тут принято брать с людей, которые ещё не успели заработать.

– Ты не отсюда.

– Это уже установлено.

– У тебя нет рода.

– Зато есть паспорт. Правда, пользы от него, подозреваю, немного.

– Нет поручителя.

– Найду.

Бран издал звук, похожий на подавленный кашель. Март посмотрел на него.

– Нет, – сказал Бран сразу.

– Я ничего не просила, – сказала Вера.

– Попросишь.

– Значит, вы начинаете меня понимать.

Староста снял шапку, пригладил редкие волосы и посмотрел на неё, как на козу, забравшуюся на крышу: гнать надо, но сперва любопытно узнать, как ей это удалось.

– Женщина, ты не понимаешь. Здесь не место для торговли. От крепости до деревни ходят только дозоры. Купцы идут южной дорогой. Те, кто сворачивает сюда, или бедны, или в отчаянии, или скрываются. В Чёрном пороге за пять лет сменилось трое хозяев. Первый повесился. Второго нашли у колодца без лица. Третья ушла ночью за голосом мужа и вернулась весной, когда растаял снег. По частям.

Терин опустил глаза. Лицо Брана застыло.

Вера вспомнила дверь, мамин голос и руку Каэля на своём запястье. Под фартуком сжались пальцы.

– Тогда мне нужно новое название, – сказала она.

Март беззвучно открыл и закрыл рот.

– Ты слышала, что я сказал?

– Да. Старое название плохое.

– Ты безумная?

– Вопрос сложный. Последние сутки сильно повлияли на выбор ответа.

Бран отошёл к очагу, проверил заслонку и не вмешался.

Март заговорил спокойнее:

– В крепости тебе дадут место на кухне. Или в прачечной. Если командор позволит, получишь койку. Это лучше, чем умереть здесь.

Кухня, прачечная, койка – безопасность в обмен на послушание. Вера посмотрела на турку, отмытую стойку, ведро и щётку. Вчера она потеряла кофейню; сегодня ей предлагали отдать ещё и право решать, чем занять собственные руки.

– Семь дней, – сказала она.

– Что?

– Дайте мне семь дней. Я приведу зал в порядок, попробую накормить ваших дозорных, заработаю хотя бы на дрова. Если за семь дней здесь не будет пользы, я сама пойду в крепость и буду просить работу.

– Просить? – Март сухо усмехнулся. – Ты плохо знаешь командора Рейвэна.

– Зато он уже знает, что я плохо слушаюсь.

У Брана дёрнулся угол рта. Март заметил.

– Сержант?

– Семь дней ничего не изменят, – сказал Бран.

– Вот именно.

– Я имел в виду – для стены. А для людей горячая похлёбка на дороге может и пригодиться.

Март глянул на него с неприязнью.

– Командор приказал забрать её в крепость.

– Командор сказал утром увести её с тракта, – ответил Бран. – Не сказал, куда и как далеко.

– Ты играешь словами.

– Я старый солдат. Других развлечений мало.

Март не улыбнулся.

– Играй словами, пока можешь. Если слух о чужачке уйдёт дальше заставы, сюда придут королевские люди. Они не торгуются о семи днях.

Бран нахмурился.

– До столицы отсюда далеко.

– Бумага ходит быстрее обозов, – сказал Март. – А при дворе любят всё, что можно назвать редкостью.

Вера перевела взгляд с одного на другого.

– Чудесно. Я ещё не разобралась с местными мёртвецами, а уже интересна государству.

– Корона интересуется не людьми, – сказал Бран. – Пользой.

Терин отвернулся к окну, пряча улыбку.

Вера решила, что сержант Бран ей нравится – осторожно, без лишней веры в человечество.

Март подошёл ближе.

– Семь дней, чужачка. Потом я лично приду с бумагой, и ты уйдёшь.

– Если за эти семь дней я заработаю?

– Чем? Грязной водой?

– Горячей грязной водой. Люди платят за такое удивительно охотно.

– Если заработаешь на недельный сбор и дрова, поговорим.

– Сколько?

Он назвал сумму в медных шейках. Вера не знала местных цен, но лицо Терина сообщило всё необходимое: сумма была неприличной.

– Отлично, – сказала она.

– Ты не знаешь, что это значит.

– Зато вы знаете. Будете приятно удивлены, если я справлюсь.

Март фыркнул, надел шапку и направился к выходу. У двери остановился.

– После заката никому не открывать. Соль на порог. Железо у двери. Если услышишь плач ребёнка – не жалеть. Если услышишь своё имя – не отвечать.

– А если услышу налогового инспектора?

Март не понял шутки.

– Тогда точно не открывай, – сказал Терин.

Бран не выдержал и коротко хохотнул.

Староста ушёл злой. Бран задержался и поставил на стойку небольшой мешок.

– Что это?

– Соль. Немного сушёного лука. Кусок сала. Не подарок. Запишешь в долг.

– У меня теперь есть долговая книга? Чувствую себя почти дома.

Бран, уже взявшийся за дверь, обернулся.

– И ещё. Имена за порог не бросай. Огонь, порог и имя – три вещи, которые Мёртвые земли слышат лучше всего. Огонь зовёт живых. Порог решает, кого впустили. Имя держит человека у дома. Отдашь одно – они потянут за остальное.

Вера посмотрела на него поверх мешка с солью.

– У вас даже инструкция по выживанию звучит как недописанная молитва.

– Молитвы тут дольше правил не живут, – сказал Бран. – Правила полезнее.

– Долги помни. Двери запирай. Командора не дразни.

– Поздно по всем пунктам.

Бран покачал головой.

– Ты не понимаешь, кто он.

Вера взяла мешок. Его вес приятно оттянул руку: соль существовала, долг существовал, значит, и её положение здесь становилось чуть менее призрачным.

– А он понимает, кто я?

– Ему не нужно.

– Вот в этом вы ошибаетесь, сержант.

Бран внимательно посмотрел на неё и кивнул, что-то для себя решив.

Когда они ушли, трактир стал тише.

Семь дней. Вера достала кривую дощечку и уголь, села за стойку и составила список: отмыть зал; проверить кухню; найти еду, которую можно продать, а не просто пережить; разобраться с деньгами; не умереть. Подумала и добавила шестой пункт – придумать напиток.

Кофе был невозможен. Последняя пачка зёрен осталась в старом мире вместе с арабикой, робустой, поставщиками и разговорами о кислотности и помоле. Здесь были Мёртвые земли, соль на пороге и люди, для которых горячая вода уже служила доводом против отчаяния.

Но в углу за кухней стоял мешок странных косточек.

Вера заметила мешок ещё ночью, но тогда не осталось сил. Теперь вытащила его на свет. Овальные серо-коричневые косточки с тонкой бороздкой пахли сухой травой, пылью и маслом.

Она раздавила одну плоской стороной ножа.

Кофе они не напоминали. Зато в плотной сердцевине чувствовались горечь и масло; под пальцами проступал слабый тёплый запах.

Она взяла старую сковороду, высыпала горсть косточек и поставила на огонь.

Через минуту запах испортился, через две стал невыносимым, а на третьей в дверь постучали.

На пороге стоял Терин со свёртком, без Брана.

– Сержант велел передать. – Терин положил свёрток на стойку. – Тряпки. Не новые, но чистые. Почти.

Вера закашлялась от дыма.

– Спасибо. Не стой на пороге, заходи, если не боишься отравиться экспериментом.

Терин втянул носом воздух и побледнел.

– Что ты жжёшь?

– Надежду.

– Пахнет как сапог шипницы.

– Сапоги у них тоже с зубами?

– У шипниц нет сапог.

– Вот и не мешай научному процессу.

Он вошёл, положил свёрток, осторожно приблизился к сковороде.

– Это жарница.

– Она съедобная?

– Для ящеров.

– Ясно.

– Люди её не едят.

– Прекрасно. Значит, конкуренции на рынке не будет.

Терин смотрел на неё со страхом, любопытством и явным желанием дождаться результата.

– А что ты хочешь с ней сделать?

Вера сняла сковороду с огня. Первая партия была чёрной, дымящейся и явно готовой убить слабого духом.

– Напиток.

– Из корма для ящеров?

– В моём мире люди пьют то, что проходит через кишечник зверька и после этого стоит как хорошая обувь. Корм для ящеров – не самая странная отправная точка.

– Не спрашивай, – сказала Вера.

Остаток дня они работали.

Терин оказался полезным. Он показал, как складывать местные поленья, чтобы они не плевались искрами. Рассказал, что синяя соль отпугивает мелких теней, но портит суп. Притащил из двора ведро песка для чистки котлов. За это Вера накормила его серой кашей с салом и луком.

Он ел с таким усердием, будто давно не видел горячей еды.

– В крепости плохо кормят? – спросила она.

– Кормят нормально.

– Ты ешь так, словно тебя впервые отпустили в отпуск.

Терин смутился.

– Горячее. И без крика.

Вера не пошутила. Ответ Терина лёг между ними рядом с нарезанным луком, и она оставила его в покое.

После полудня пришла низкая плотная женщина с ведром молока, красными руками и недоверчиво поджатыми губами.

– Март сказал, чужачка берёт продукты в долг.

– Беру, если не отравлены.

– Отраву за отдельную плату.

– Дорого?

– Для тебя скидка. Всё-таки помрёшь быстро.

Вера и женщина несколько мгновений изучали друг друга, затем одновременно усмехнулись.

Её звали Грета. Она держала трёх коз, ненавидела крепостных поваров и сказала, что, если Вера сделает из молока «синюю воду для господ», она заберёт ведро обратно.

– Я сделаю из него то, за что люди будут платить.

– Люди здесь платят за соль, железо и похороны.

– Значит, добавим четвёртый пункт.

Грета фыркнула, но молоко оставила.

К вечеру в трактире появились чистые тряпки, молоко, лук, соль, сало, две глиняные кружки, старый котелок без крышки, мешок жарницы и список долгов. Последний грел почти лучше очага: долги означали, что этот мир признаёт Веру участницей обмена – неприятной, подозрительной, временной, но всё-таки участницей.

Она снова взялась за жарницу.

Вторая партия получилась не чёрной, а рыжей. Пахла травой и мокрой соломой. Вера растёрла косточки между двумя камнями, заварила кипятком, попробовала и сразу выплюнула.

– Нет.

Терин, сидевший у двери с кружкой воды, вздрогнул.

– Что?

– Это оскорбление.

– Кого?

– Всех.

Третью партию Вера жарила медленнее, сдвинув сковороду к краю огня и постоянно мешая. Косточки посерели, пожелтели, налились коричневым. Одна тихо лопнула, и запах изменился.

Трава и дым остались, но под ними проступили ореховая кожура, ржаная корка, горький мёд и тёплая земля после долгого сухого лета. Это всё ещё был не кофе, однако запах отозвался болезненно знакомым теплом.

Вера закрыла глаза и улыбнулась.

– Вот ты где.

– Кто? – шёпотом спросил Терин.

– Утро.

Он ничего не понял. Это было нормально.

Она сняла сковороду, дала косточкам остыть, растёрла их тщательнее. Заварила в медной турке, потому что другие сосуды для такого варварства не годились. Напиток поднялся тёмной пеной. На поверхности дрожали масляные пятна.

Вера налила напиток в кружку, понюхала и сделала глоток.

Горечь ударила сразу – грубая, дикая, без привычной глубины. Следом пришло тепло. До родного кофе было далеко, но у напитков явно обнаружилось родство, пусть и с тем родственником, которого растили сквозняки и камни.

Вера рассмеялась. Терин подался вперёд.

– Хорошо?

– Ужасно.

– Тогда почему ты смеёшься?

– Потому что это можно исправить.

Она добавила немного молока. Щепоть соли. Крошку синего сахара, который Грета принесла в обмен на обещание не портить молоко. Размешала.

С молоком, щепотью соли и крошкой синего сахара стало лучше. До идеала далеко, зато напиток уже жил.

– Пей, – сказала она Терину.

Он взял кружку, будто ему передавали яд с инструкцией по применению.

– Если я умру, скажи сержанту, что это была моя вина.

– Если умрёшь, я скажу, что ты не оплатил.

Терин глотнул, скривился, покраснел и закашлялся. Потом с сомнением заглянул в кружку.

– А можно ещё?

Тяжесть, лежавшая внутри весь день, немного отпустила.

– Можно, – сказала она. – Но уже за деньги.

Глава 5. Горькие косточки

Первым настоящим покупателем стал не Терин, хотя сам Терин утверждал обратное.

Он даже положил на стойку медную шейку с видом инвестора, вложившегося в великое дело. Но монета была занята у Брана, а вечером сержант забрал её обратно, заявив, что солдатская глупость торговлей не считается.

Покупателем оказался возчик с южной дороги.

Он появился на рассвете третьего дня, промёрзший, злой, с двумя вьючными ящерами и телегой, полной мешков с серой шерстью. Ящеры были размером с корову, только ниже, шире и с глазами старых бухгалтеров. Они жевали снег у крыльца и смотрели на Веру так, будто знали о её долгах больше банка.

Возчик вошёл, стряхнул с шапки снег и сказал:

– Есть горячее?

Вера подняла голову от сковороды.

Она уже третью ночь почти не спала: днём мыла, чинила, торговалась и таскала воду, ночью жарила жарницу, потому что её запах помогал не слушать то, что ходило за дверью. Под глазами наверняка залегли тени, волосы жили отдельной жизнью, на фартуке появились новые пятна, уже местного происхождения. Зато стойка была чистой, а очаг горел.

– Есть, – сказала она. – Каша. Похлёбка будет к полудню. Горячий напиток сделаю сейчас.

– Пиво?

– Утром?

– Здесь край Мёртвых земель.

– Тем более.

Возчик посмотрел на неё с подозрением.

– Ты новая дурная хозяйка?

– Вера.

– Я спросил не имя.

– А я ответила так, как решила.

Он хмыкнул.

– Сколько за горячий напиток?

Она назвала цену. Он выругался. Вера не знала слова, но тон был международный.

– За это я должен получить поцелуй вдовы и благословение трёх богов.

– У меня только напиток и чистая кружка. Поцелуи и боги в соседнем заведении.

– Соседнего нет.

– Вот именно.

Возчик оглядел её с головы до ног и бросил на стойку две монеты.

– Если дрянь, заберу обратно.

– Если дрянь, я сама назову её бесплатной пробой.

Она готовила при нём, не торопясь. Это было частью дела. В старой кофейне люди любили смотреть, как рождается чашка. Даже те, кто потом заливал напиток сиропом до состояния десерта, всё равно смотрели. Помол, пар, движение руки – маленький театр доверия. Здесь театр был грубее: огонь, сковорода, камень вместо мельницы, турка, которую Вера уже начала считать единственной родной вещью в этом мире.

Возчик втянул воздух: сначала недовольно, затем с интересом.

– Это жарница?

– Была.

– Её ящерам дают.

– Я в курсе. Ящеры пока не жаловались.

Один из ящеров за окном глухо фыркнул, будто возражал.

Вера налила напиток в кружку, добавила немного молока, поставила перед возчиком.

Он выпил слишком быстро и тут же пожалел. На лице последовательно проступили недоверие, боль, оскорбление, размышление и осторожный интерес.

– Горько, – сказал он.

– Да.

– Странно.

– Да.

– Согревает.

– За это и деньги.

Он допил и поставил кружку.

– Ещё.

Вера не улыбнулась. Профессиональная гордость требовала выдержки.

– С молоком или крепче?

– Крепче.

Когда он ушёл, оставив на стойке ещё три монеты и пообещав рассказать дальше по дороге, что трактир снова работает, Вера позволила себе сесть.

На третьи сутки у Веры появился первый настоящий покупатель и пять честно заработанных монет.

До недельного сбора, дров и тем более безопасности было далеко. Но пять медных кружков лежали перед ней и означали простую вещь: она выжила, что-то продала, а человек попросил вторую чашку.

Это был язык, который Вера понимала.

К полудню пришли двое солдат. Потом Грета зашла проверить, не испортила ли чужачка молоко. Попробовала напиток, сказала «гадость», выпила до дна и потребовала платить за следующее ведро заранее. Потом появился мальчик лет десяти, худой, в слишком большом тулупе. Он молча поставил у двери ведро воды.

– Ты чей? – спросила Вера.

Мальчик пожал плечами.

– Имя есть?

Он кивнул.

– Пользуешься?

Мальчик покачал головой.

Вера не стала давить. Поставила перед ним миску каши.

– За воду.

Он долго смотрел на миску, проверяя, не потребуют ли за неё больше, чем обещано.

– Можно есть здесь, можно забрать. Ложку вернёшь. Если не вернёшь, я найду тебя и буду очень занудной.

Мальчик сел у самого края лавки и ел быстро, но тихо.

Терин, пришедший позже, шепнул, что его зовут Сай. Родители погибли прошлой зимой. Мальчишка живёт то у кузнечихи, то в пустых сараях, говорит редко.

– Он не немой?

– Нет. Не тратит слова.

– Разумная привычка.

Терин улыбнулся в кружку.

– Командор говорит почти так же.

При имени Каэля Вера вспомнила, что с утра после каждого стука поглядывала на дверь. Это раздражало.