Кофейня на краю пустоши

– Я не знаю ваших зим, – сказала она. – Не знаю ваших теней. Не знаю половины слов, которыми меня тут пугают. Но я знаю, как выглядит место, где люди перестают быть людьми и становятся списками: караул, раненые, погибшие, должники, лишние рты. Я такое уже видела. В другом виде. В другом мире. С другим запахом. И я не хочу снова стоять посреди пустого зала и думать, что надо было поставить ещё один стол, пока было время.

Март молчал. Вера взяла со стойки одну чёрную монету. Монету Каэля. Положила отдельно.

– Я остаюсь ещё на месяц.

– Ты не можешь сама назначать срок.

– Могу. Только что назначила.

– Крепость...

– Крепость пусть пришлёт официальный запрет. С печатью, подписью и человеком, который сможет объяснить моим клиентам, почему им больше негде греться между караулами.

Дверь открылась, и зал снова притих. На пороге стоял Каэль.

Разумеется. Сердце ударило сильнее, и Вера тут же рассердилась на себя, на Каэля и на дверь, выбравшую этот момент.

На плаще не было снега – значит, он пришёл не из дальнего дозора. Лицо оставалось подчеркнуто спокойным, а Вера уже знала: в такие минуты окружающим лучше не делать резких движений. Март выпрямился.

– Командор.

– Староста.

– Мы обсуждаем судьбу трактира.

– Слышу.

– Чужачка должна перейти под защиту крепости.

Каэль встал у края стойки так, чтобы видеть и дверь, и весь зал.

– Должна?

Март явно пожалел о слове, но отступать не стал.

– Так безопаснее.

– Для кого?

Староста нахмурился.

– Для неё. Для деревни. Для дороги.

Он осмотрел монеты, доску с правилами и наконец Веру.

– Сколько запасов? – спросил он. Вера лишь через мгновение поняла, что вопрос обращён к ней.

– Муки на пять дней, если не кормить Брана бесплатно. Жарницы на три. Лука на неделю. Дров стало больше.

– Крыша?

– Течёт в двух местах. В третьем делает вид, что не течёт.

– Колодец?

– Работает. Ведро ненавидит меня лично.

– Ночные удары?

Март резко повернулся к ней.

– Какие удары?

Вера посмотрела на Каэля. Значит, он знал о ночном нападении и пришёл проверять не только старосту.

– Зовница была. Не вошла.

По залу прошёл шорох. Март побледнел.

– И ты всё равно хочешь остаться?

– Да.

– Она вернётся.

– Пусть берёт номер заранее.

– Это безумие!

– Это работа.

Каэль молчал, и все ждали именно его. Март повернулся к нему.

– Командор, прикажите ей.

Вера напряглась. Не глядя на неё, Каэль взял со стойки пустую кружку и повернул в пальцах; глина тихо скребнула по дереву.

– Хозяйка не числится в гарнизоне.

Март открыл рот.

– Но земля крепости...

– Трактир у Пепельной дороги записан как дорожное имущество с правом вольного содержания при уплате зимнего сбора.

Все, включая Веру, уставились на командора.

– Что? – сказал Март.

– Устав пограничных дорог, раздел девятый. – Каэль поставил кружку. – Если найдётся вольный содержатель, способный держать огонь, воду и стол для караула, крепость имеет право взимать сбор и обязана не мешать.

Вера повернулась к нему.

– Вы это только что придумали?

Он наконец встретил её взгляд.

– Нет.

– А почему раньше молчали?

– Вы не спрашивали.

Лисса уронила монету. Та покатилась по полу и звякнула у сапога Мирры.

Март сжал челюсть.

– У неё нет бумаг.

– Будут.

– Кто подпишет?

Каэль посмотрел на старосту без всякой любезности.

– Я.

Замолчали оба – и Март, и Вера.

Вера не любила, когда за неё решали, защиту в форме клетки и мужчин, способных одним словом изменить чужую судьбу, пусть даже к лучшему. Но Каэль не объявил её своей и не даровал разрешения. Он достал из военной памяти забытое правило и положил на стойку оружием, которым она могла пользоваться сама. Опасным был не устав, а человек, сделавший это для неё.

Март отступил первым.

– Месяц, – сказал староста. – Если к концу месяца трактир принесёт беду...

– Беда уже знает дорогу, – сказал Каэль. – Трактир тут ни при чём.

С этим было трудно спорить.

Март ушёл, забрав своих свидетелей и оставив корзину с репой. Женщина, выходя, быстро сказала Вере:

– Это не от него. От меня.

И исчезла. После ухода старосты люди несколько секунд проверяли тишину, а затем разговоры вернулись.

Бран поднял кружку.

– За вольное содержание!

– Тихо, – сказал Каэль.

Бран опустил кружку.

Вера собрала монеты в коробку, хотя пальцы слушались хуже обычного.

Каэль всё ещё стоял у стойки.

– Вы знали про этот устав с первого дня?

– Да.

– И ждали, пока я сама заработаю право остаться?

– Я ждал, пока вы решите, что хотите остаться.

Вера выдержала его взгляд. За спиной Каэля снова ели, спорили и считали деньги; Сай серьёзно крутил мельницу, Мирра проверяла ставни. Трактир жил.

– А если бы я решила уйти? – спросила Вера.

Каэль ещё несколько мгновений смотрел ей в лицо.

– Я бы приказал проводить вас до крепости.

– И всё?

– И всё.

Ей глупо захотелось обидеться и спросить, было бы ему всё равно. Вера подавила вопрос.

– Вам кофе? – сказала она.

– То, что вы варили утром. С молоком.

– Это не кофе. Это пока... – Она посмотрела на мельницу, на жарницу, на пар над кружками. – Латте для пограничников.

– Латте, – повторил Каэль.

В его произношении слово «латте» звучало ещё непривычнее, чем «кофе».

– Да.

– Что значит?

– В моём мире – молоко. В моём личном переводе – попытка сделать горечь добрее.

Каэль изучил кружку, словно молоко бросало ему личный вызов, и напомнил:

– Мне без сахара.

– Я уже знаю.

Она приготовила ему чашку.

Напиток получился крепким, без сахара, с молоком и неровной дымной пеной, взбитой деревянным венчиком.

Каэль помедлил, прежде чем взять чашку.

– Вы повесили вывеску? – спросил он.

– Старую сняла утром.

– Новую?

– Ещё нет.

– Как назовёте?

Вера посмотрела в окно.

Снаружи начинался снег. Дорога уходила к крепости, дальше – к Мёртвым землям. Люди сидели за столами, потому что за стенами было холодно, страшно и далеко до рассвета.

– Кофейня у Пепельной дороги, – сказала она.

Каэль поднял чашку.

– Никто не знает, что такое кофейня.

– Узнают.

Он сделал глоток.

– Узнают, – согласился он, и на этот раз Вера ему поверила.

Глава 9. Завтрак для крепости

Первый завтрак для крепости начался до рассвета с тихой, но искренней ругани Веры. Причина была уважительная: каша.

Вчера вечером она получила из крепостной кухни мешок крупы, два ведра костей, луковицы размером с кулак и записку без подписи: «По распоряжению командора». Повар, судя по состоянию мешка, передал не самое лучшее. Крупа пахла сырой кладовкой и недоверием. Кости были хорошие, мясные, но их требовалось долго варить. Лук оказался злым. Он щипал глаза даже на расстоянии и наверняка мечтал о военной карьере.

К четырём утра Вера стояла над котлом и понимала, что, если накормит этим людей, они либо умрут, либо решат, что смерть не так уж плоха.

– Нет, – сказала она каше. – Мы с тобой так не договаривались.

Каша булькнула. Лисса, сидевшая за столом с ножом и горой лука, подняла опухшие от слёз глаза.

– Она вас не слушает.

– Все слушают. Вопрос цены.

– Чем заплатите каше?

– Маслом, солью и угрозами.

Сай крутил мельницу. Ручка скрипела в утренней тишине. Молотая жарница сыпалась в миску, тёмная и пахучая. Мальчик был сонный, но гордый: ему доверили самое важное.

За окнами ночь ещё держала двор. На востоке только серела тонкая полоска. В это время, как сказала Лисса, сменялся караул. Люди возвращались со стены промёрзшие, злые, голодные и часто слишком усталые, чтобы дойти до крепостной кухни.

Вера решила перехватить смену раньше – не только из благотворительности. Ей отчаянно нужны были деньги на крышу, муку, жарницу, оплату Лиссе, сапоги Саю и запас дров. Но она помнила и лица после ночного дозора: серые от холода, пустые, одинаково молодые у новобранцев и стариков. Такому человеку мало приказать «держись»; ему нужна горячая миска и место, где можно сесть.

Вера сняла котёл, добавила масло, соль, толчёный жареный лук и немного молотой жарницы для запаха. Каша сразу перестала выглядеть приговором.

Лисса попробовала и после раздумья постановила:

– Какой высокий отзыв.

– Если сверху полить бульоном, будут есть.

– Они после стены. Будут есть даже сапог.

– Сапог дешевле.

– Но отзывы хуже.

К рассвету у Веры было готово: котёл каши, кувшин крепкой жарницы, второй – молочной, лепёшки с солью, бульон с луком и маленькая миска синего сахара для безумцев.

Первым пришёл Терин.

Терин открыл дверь осторожно, проверяя, на месте ли стойка, очаг и Вера. Иней мелкими иглами держался на ресницах, шарфе и плечах, губы посинели.

– Живой? – спросила Вера.

Он кивнул, но зубы стукнули так, что ответ получился неубедительным.

– Садись.

– Мне... Я только...

– Садись, Терин.

Он сел. За ним вошли ещё четверо. Один сразу опустился на лавку, уткнувшись лбом в ладони. Второй держал левую руку прижатой к груди. Третий был совсем юный, с веснушками и выражением человека, который ночью узнал больше, чем хотел до конца жизни. Четвёртая оказалась женщиной лет тридцати, коротко стриженной, с белым шрамом через подбородок.

– Платить потом, – сказала Вера, ставя миски. – Сначала ешьте.

Все пятеро посмотрели на неё с одинаковым недоверием.

– Потом, – повторила она. – Еда остывает быстрее благодарности.

Терин улыбнулся в миску.

Они ели молча. Вера уже знала эту тишину: после холода люди сначала возвращались в руки, зубы и горло, а только потом – в собственные мысли. Иногда мыслей становилось слишком много, и тогда она доливала горячего.

Она разносила кружки, добавляла бульон, резала лепёшки. Лисса принимала монеты у тех, кто мог платить, и делала вид, что записывает долги у тех, кто не мог. Сай ходил с кувшином воды, серьёзный, как маленький дворецкий.

Через полчаса зал заполнился сменами караула. Люди входили с улицы, оттаивали, сипло ругались и смеялись. Одни не верили, что накормят до расчёта, другие пытались торговаться, пока Лисса не смотрела на них поверх долговой записи.

Бран появился, как всегда, вовремя для еды и поздно для работы.

– Завтрак для крепости! – объявил он с порога. – А я говорил, что женщина с кочергой далеко пойдёт.

– До вашего стола и обратно, – сказала Вера. – Садитесь.

– Мне двойную порцию. Я старый.

– Вам обычную. Вы наглый.

– Наглость требует сил.

Вера всё-таки дала Брану двойную порцию: одной рукой глубокую миску удерживать было неудобно, и ел он медленнее остальных.

К восьми утра завтрак удался, к девяти Вера уже ненавидела успех. Ещё через час болели спина, плечи, руки и неизвестная прежде мышца под правой лопаткой. Лисса считала выручку с выражением человека, увидевшего чудо и подозревающего мошенничество.

– Мы заработали больше, чем за два прошлых дня, – сказала она.

Вера вытерла стойку.

– Минус крупа, лук, дрова, молоко, масло, ремонт крыши, твоя доля, сапоги для Сая...

Сай, сидевший на полу с кружкой молока, резко поднял голову.

– Да, тебе сапоги, – сказала Вера. – Не делай вид, что не понял. У тебя пальцы скоро будут отдельно от ног подавать прошение о переселении.

Сай посмотрел на свои обмотки, затем на Веру и быстро опустил глаза.

Лисса тихо сказала:

– Он не привык.

– К сапогам?

– К тому, что обещания выполняют.

Вера не нашла ответа: открылась дверь, и вошёл Каэль.

После утреннего гомона зал лишь слегка притих. К командору у стойки уже привыкали, но голоса всё равно стали ниже, спины выпрямились, а Бран оборвал историю, где число врагов росло с каждым пересказом.

Каэль пришёл в боевой коже и тёмном металле, с инеем по подолу плаща. По лицу было ясно: нескольким подчинённым он уже испортил утро и ещё не решил, достаточно ли.

Вера, уставшая до состояния честности, сказала:

– У вас лицо человека, который сейчас кого-нибудь уволит из жизни.

В зале кто-то из солдат поперхнулся. Каэль остановился у стойки.

– Уволит?

– Не берите в голову. Профессиональный жаргон другого мира.

– Звучит полезно.

– Очень. Что будете?

– Я пришёл не есть.

– Это не ответ, а попытка уйти от заботы.

Он осмотрел котёл, миски, солдат и Лиссу с деньгами.

– Вы устроили столовую.

– Кофейню с завтраком.

– Это отвлекает солдат от распорядка.

– Они сидят здесь после смены. Если ваш распорядок требует, чтобы люди падали лицом в снег от голода, я готова обсудить его с автором.

Терин втянул голову в плечи, а Бран расплылся в довольной улыбке. Одного движения головы Каэля хватило, чтобы улыбка исчезла.

– Солдаты обязаны возвращаться в крепость после караула, – сказал Каэль. – Отмечаться у десятника. Сдавать доклад. Получать пищу на кухне.

Женщина со шрамом через подбородок поднялась.

– Командор, с позволения.

– Говори, Риса.

– Мы отметились. Десятник послал нас сюда, потому что на кухне опять каша с камнями.

– Каша с чем?

– С крупой, командор. Но разница невелика.

Вера опустила глаза, но Каэль заметил улыбку.

– Вам смешно?

– Нет. У меня лицо такое.

– Оно плохо врёт.

– Учусь у лучших.

Лисса кашлянула и с преувеличенной поспешностью занялась полкой.

Каэль снял перчатки. Движение становилось привычным, и именно это тревожило Веру: она уже ждала, когда он оставит кожу и металл рядом с кружкой, знала белый шрам между большим и указательным пальцами и не могла притвориться, что не замечает.

– Садитесь, – сказала она.

– Я сказал, что не пришёл есть.

– А я не спрашивала, зачем пришли.

Каэль несколько мгновений смотрел на неё, затем сел у стойки, а не за дальний стол.

Вера поставила перед ним миску каши.

На миску он посмотрел с подозрением, достойным политического заговора.

– Что это?

– Завтрак.

– Я не просил.

– Я помню. Это добавляет мне удовольствия.

– Хозяйка...

– Командор.

Она поставила рядом кружку молочной жарницы. Без сахара. Он перевёл взгляд с кружки на Веру.

– Вы решили кормить меня насильно?

– Нет. Если вы упадёте в обморок от голода, мне придётся объяснять людям, почему на полу лежит их страшный командор, а правило про кровь не покрывает репутационные потери.

Бран не выдержал и фыркнул. Каэль даже не повернулся.

– В крепости есть кухня.

– Ваши солдаты уже дали ей отзыв.

– Солдаты жалуются всегда.

– Люди жалуются на то, что ещё надеются изменить. Когда перестают жаловаться, вот тогда плохо.

Каэль замолчал. Вера пожалела о сказанном: правда иногда входила без стука, после чего всем приходилось притворяться, что это обычный сквозняк.

Он попробовал кашу. Вера ждала оценки с преувеличенным равнодушием, пока Каэль не съел вторую ложку.

– Лучше, – сказал он.

– Чем что?

– Чем суп.

– От вас дождёшься комплимента, состаришься, умрёшь и станешь зовницей у двери.

Несколько человек притихли: шутка подошла почти вплотную к общему страху. Каэль поднял глаза и попросил не говорить так – тем же ровным голосом, но с натяжением под ним. Вера кивнула.

– Хорошо.

Он вернулся к еде. Никто не объявлял это событием, однако заметили все: командор сидел у стойки и ел кашу, а не проглатывал паёк на ходу над картой потерь. Мир не рухнул. Солдат с веснушками попросил добавки, Риса пообещала привести завтра ещё троих, Терин перестал отчаянно выпрямлять спину.

Каэль видел перемену и был ею недоволен – не из-за еды, а из-за места, куда его люди начинали хотеть возвращаться.

Когда он допил жарницу, Вера поставила ему маленькую лепёшку с синим сахаром.

– Это что?

– Десерт.

– Уберите.

– Даже не попробуете?

– Нет.

– Боевой командор крепости боится лепёшки?

– Я боюсь последствий вашего энтузиазма.

– Разумно. Но всё равно попробуйте.

Каэль не двигался. Вера наклонилась к нему и тихо объяснила, что сладкая лепёшка улучшит людям день: они увидят, как грозный командор ест десерт и не казнит повара. Он посмотрел на неё с близкого расстояния; во рту у Веры пересохло.

Он взял лепёшку.

Откусил маленький кусок. Синий сахар растаял на горячем тесте, оставив блестящую полоску.

– Ну? – спросила она.

– Холодит язык.

– Да. Местный сахар вообще ведёт себя как недружелюбная мята.

– Мята?

– Трава. Потом покажу, если найду.

После её «потом» они ненадолго замолчали. Обычное бытовое слово вдруг потребовало будущего, и Каэль первым отвёл глаза.

– Завтрак не должен мешать распорядку.

– Значит, составим новый.

– Мы?

– Я составлю. Вы будете хмуриться и делать вид, что это ваш приказ.

Бран тихо сказал кому-то:

– Женщина жить хочет красиво и недолго.

Каэль услышал.

– Бран.

– Молчу, командор.

– Начинайте молчать раньше.

– Так точно.

Вера взяла чистую тряпку, чтобы занять руки.

– Я серьёзно. Караул заканчивает смену – они отмечаются у десятника, потом сюда. Полчаса на еду, потом крепость. Я могу готовить к двум сменам. Если будут приносить кости и крупу, цена для гарнизона ниже. Для возчиков выше. Для тех, кто ворует ложки, налог.

Каэль слушал без перебиваний, как доклад о стене: взвешивал и запоминал. После мужчин из прежней жизни, которые ждали паузы, чтобы объяснить ей всё правильно, это было непривычно приятно и делало её завтрак настоящим делом.

– Письменный расчёт, – сказал он.

– Что?

– Сколько крупы, костей, дров. Сколько людей. Время. Долги. Потери.

– Потери ложек?

– Особенно.

Вера усмехнулась.

– Сделаю.

– Лисса умеет писать?

– Считать умеет. Писать... – Вера посмотрела на девушку.

Лисса замерла у полки и осторожно ответила, что пишет немного. В голосе прозвучало предупреждение; Вера не стала расспрашивать.

– Значит, я напишу, она проверит цифры.

Каэль кивнул и поднялся. Люди начали выпрямляться, но после одного его взгляда срочно занялись мисками.

– Я пришлю десятника, – сказал он Вере. – Обсудите порядок.

– Вы доверяете мне кормить ваших людей?

– Нет.

– Прелестно.

– Я доверяю результату. Пока.

– А мне?

– А мне? – спросила Вера и сразу услышала лишнее в собственном вопросе. Каэль помедлил с ответом.

– Вы почти открыли дверь зовнице, – сказал он.

– Спасибо за напоминание. Очень украшает завтрак.

– Вы спорите с приказами.

– Когда они плохо сформулированы.

– Вы не знаете наших законов.

– Зато быстро осваиваю лазейки.

– Вы называете трактир домом через семь дней после того, как чуть не замёрзли в нём.

– У всех свои недостатки.

Ответ задел его. Наконец Каэль сказал: Слова о голодных прозвучали как настоящий ответ. Каэль надел перчатки.

– Поэтому пока доверяю двери.

– Двери?

– Той, которую вы держите.

Каэль ушёл. Вера задержала взгляд на закрывшейся двери, пока рядом не появилась Лисса.

– Пока доверяет двери, – повторила она.

– Не начинай.

– Я ничего не сказала.

– У тебя лицо говорит.

– У меня лицо честнее вашего.

Вера занялась грязными мисками. Через окно она увидела, как Каэль выслушал Терина у крыльца, кивнул и перед уходом оглянулся. Их взгляды встретились сквозь мутное стекло; Вера осталась на месте.

В тот день Вера составила первый расчёт завтраков, трижды пересчитала выручку и к вечеру поняла: кофейня уже не была безумной попыткой удержаться на ногах. Она стала частью дороги, а дорога приводила не только голодных.

После заката в дверь постучал десятник с мешком крупы, двумя связками дров и списком смен.

А под списком, чужим аккуратным почерком, было приписано:

«Суп всё ещё плохой. Каша годится».

Вера дважды прочитала записку и убрала её в жестяную коробку рядом с чёрной монетой. Бумага могла пригодиться – так она назвала это и спорить с собой не стала.

Глава 10. Лисса считает чужие тайны

Лисса считала лучше, чем Вера ожидала.

Она ловила недоплату быстрее, чем Вера успевала поставить кружку на стойку. Рыжий пограничник попытался уйти без монеты за сломанную ложку, Лисса даже головы не подняла.

– Недоплатил.

– Я не ломал ложку.

– Она перегрызла себя от горя?

Рыжий покраснел, бросил монету и вышел в снег, бурча про разбой среди приличных женщин. Вера отвернулась к полке, чтобы не улыбаться ему в спину.

Кухня пахла жареной крупой, щёлоком и вчерашним дымом. Через неделю это уже напоминало победу: пол не лип, ножи лежали чистыми, полотенца можно было дать человеку, не опасаясь проклятия.

– Нам нужен список, – сказала Вера.

– Кого выгнать?

– Чего купить.

– Это почти одно и то же.

Вера записала: мука, соль, синяя сладость, дрова, мыло, тряпки, кружки. Потом подумала и добавила: ложки.

У столов появились привычные хозяева: у очага сидели те, кого не отпускал холод стены, у окна – те, кому требовалось видеть дорогу. Вера радовалась и одновременно боялась: потеря живого места болит сильнее.

– Ты раньше работала с деньгами? – спросила она.

Лисса на мгновение перестала считать и слишком быстро ответила:

Вера не стала давить.

– Значит, талант.

– Не талант. Если дома мало еды, быстро учишься помнить, кто сколько съел.

Она сказала это без жалобы. Вера вытерла ладонь о передник, прежде чем ответить.

– У меня тоже так было.

Лисса подняла взгляд.

– В твоём южном городе?

– В моём городе, – сказала Вера, – тоже иногда приходилось помнить, кто сколько съел.

Дверь открылась без звона.

Вера уже различала посетителей по двери: деревенские толкали плечом, солдаты резко распахивали и сразу проверяли углы, Терин задевал колокольчик локтем и извинялся. Каэль обращался с дверью как с частью строя.

На этот раз вошёл другой человек.

На пороге стоял худой мужчина в тёмно-зелёном плаще, с кожаной сумкой и волосами, собранными серебряной застёжкой. Лицо вытянутое, глаза внимательные, но не холодные.

Он вдохнул и поморщился.

– Пахнет так, будто кто-то пытался поджарить болотный орех и проиграл.

Лисса выпрямилась.

– Магистр Орн.

– Вера, – сказала она. – Хозяйка.

Орн осмотрел пол, стойку и полки; этого ему хватило для первого заключения.

– Уже хозяйка?

– Пол мыла я. Значит, да.

Лисса тихо фыркнула.

Он положил тонкие пальцы на стойку, проверяя старый дом почти как больного.

– Мне сказали, вы поите солдат отваром из жарницы.

– Не отваром. Напитком.

– Из жарницы.

– Да.

– Той самой, которую нормальные люди дают вьючным ящерам перед тяжёлой дорогой.

– Нормальные люди много чего делают странно, если их вовремя не остановить.

Орн изучал её чуть дольше, чем требовала вежливость. Вера спокойно дождалась конца проверки.

– Заварите, – сказал Орн.

Вера дробила тёмные маслянистые косточки в ступке. Ровный стук заполнял паузы в разговоре.

– Вы всегда так медленно? – спросил Орн.

– Когда торопишься, получается грязная вода с претензиями.

Она прогрела кружку, засыпала помол в узкий глиняный сосуд и дважды сняла его при подъёме пены. Запах углубился: дым, сухой орех, горькая трава и слабая шоколадная нота.

Орн сделал первый и второй глоток без видимой реакции, что Веру даже обидело: солдаты хотя бы кашляли, ругались и просили ещё.

– Сколько чашек в день вы даёте солдатам?

– Сколько покупают.

– Это плохо.

– Начинается.

– Что?

– Мужчина с образованием объясняет женщине у плиты, что она всё делает неправильно.

Лисса кашлянула в кулак. Орн едва приподнял бровь.

– Образование у меня есть. Плиты я боюсь. Женщина у плиты, кажется, тоже опасна. Но жарница – стимулятор. А у крепостных клятв своя цена. Эти люди и так спят плохо. Если лить в них бодрящий настой вёдрами, часть начнёт дрожать, часть перестанет есть, у привязанных к стене могут пойти срывы.

Вере стало холодно.

– Срывы чего?

– Сна. Памяти. Иногда – рассудка.

Мешок на полке перестал быть одним лишь спасением. Напитком можно было навредить.

– Сколько можно?

– Обычному человеку две чашки в день. Три, если он крупный и не идиот.

– А если идиот?

– Идиотам лучше воду.

– Половина моих клиентов разорится на воде.

Орн едва заметно усмехнулся.

– Клятвенным солдатам – одна крепкая утром. Вторая только с едой. Ночью лучше слабый настой или с молоком.