Полная версия
— Транслюминаровая шахта… — Прозекуре снова произносит это непонятное название. — В курсе ли ты, что это за кристаллы?
Качаю головой.
— Они имеют двойственную природу. С одной стороны — позволяют метаморфелям дольше быть в личине человека. С другой — оружие из транслюминарового камня наносит тварям больший урон. Во всей Эльдратории лишь семья Бишопов имела связь с этими красными кристаллами. Только они получили от Хозяина Недр право добывать их.
Интересно, ключ у меня на шее — это ключ от шахты?
— Раньше транслюминары считались просто красивой безделицей, — продолжает ликбез Прозекуре, — но полвека назад, когда Эльдраторию наводнили метаморфели, значимость камней взлетела до небес. К тому же недавно инженер Кули изобрел способ вычислять этих тварей с помощью транслюминаровых окуляр.
Вот оно что… Про метаморфелей и их нашествие я читала в библиотеке. Метаморфели сильны и коварны. Они могут принимать облик любого живого существа. Правда, удерживают его недолго. Но с транслюминарами, значит, это время увеличивается.
— Так вот за счет чего Бишопы сколотили состояние… — бормочу я.
— А потом обнаглели настолько, что стали выкатывать свои условия императору и его наместникам. Потому что только у Бишопов был ход в транслюминаровую шахту. Эти жалкие людишки шантажировали нас, драконов, тем, — рык Прозекуре становится ниже и опаснее, — что начнут поставлять камни метаморфелям.
— И вы хотели заполучить Аксану, чтобы иметь доступ к камням? — догадываюсь я.
— Как только я получил письмо, что виновные найдены и это Бишопы, — выдохнул облачко дыма Прозекуре, — я сразу решил, что женюсь на Аксане. Я бы смог обеспечить империю транслюминарами на годы вперед.
— И заодно отыграться на Аксане за всех Бишопов? — поднимаю бровь я.
— Ты моя помощница, а не голос совести, — отрезает мрачно Прозекуре, полыхнув глазами. — Мне нужен твой разум и профессиональное мнение. Остальное держи при себе.
Мне снова становится душно, а сердце начинает бешено колотиться. Ну я и попала! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Прозекуре меня раскрыл. Если он вчера случайно едва не выжег мне легкие, что же он будет творить не случайно?
— Я вас поняла, господин Прозекуре, — выдавливаю я. — Какие-то распоряжения?
— Да. Готовься к беседе с нотариусом, который сделал Аксане неверный паспорт. Как ты теперь понимаешь, дело гибели Бишопов становится особо важным, и я лично за него берусь. Выходим через полчаса.
Я поднимаюсь, берусь за спинку стула и замечаю, как дрожат пальцы.
— Буду готова, господин прокурор, — иду к выходу.
— Сначала возьми это!
Я оборачиваюсь и на инстинктах ловлю большой бумажный сверток. Он мягкий и тяжелый.
— Там обмундирование, — отвечает на мой вопросительный взгляд Прозекуре. — И вещи первой необходимости.
Я возвращаюсь в комнату, в которой оставила корзину, и кладу сверток на кровать. Быстро распаковываю и вытаскиваю черное строгое платье с воротником-стойкой. Корсаж застегивается на пуговицы, как на форме Прозекуре.
Ткань плотная и при этом мягкая. Это не простое сукно — какая-то мне незнакомая материя. Приятная к телу, но довольно прочная. Прозекуре действительно любит неброские, но качественные вещи. И к выбору моего обмундирования применил привычный подход.
Кроме платья, в свертке лежат еще несколько пакетов поменьше. Разворачиваю их и нахожу добротную и при этом красивую обувь.
А вот содержимое остальных свертков меня вгоняет в краску. Там чулки и белье. Причем не какие-то панталоны-паруса, какие раздобыла Якуба и какие потом приобрела я.
Нет. У меня в руках изящные шелковые шортики и струящаяся майка, поясок для подвзязывания нежных полупрозрачных чулок прилагается. Этого добра несколько наборов. Всё это безумно непрактично, но при этом невероятно красиво и изящно.
Вот только, кажется, это не входит в понятие обмундирование…
Меня разрывает между желанием надеть шелковое белье, которое в летний зной приятно холодит кожу, особенно в черном платье, и чувством собственного достоинства.
И всё же я сдаюсь. Выбираю шелк. Через полчаса мы с Прозекуре встречаемся у входной двери. Он окидывает меня критическим взглядом и одобрительно хмыкает.
— Спасибо за… обмундирование, — краснея произношу я.
— Мне нужны твои мозги, — открывая дверь, произносит начальник, даже не поворачиваясь ко мне. — К сожалению, к ним прилагается тело, за которым нужен нормальный уход, чтобы мозги функционировали. Так что не обольщайся. Я забочусь лишь о своем комфорте.
Мы направляемся к конторе нотариуса семьи Бишопов. Она расположена на первом этаже его особняка. Стучим. Нам открывает женщина с красными глазами и опухшим от слез лицом.
— Мы пришли побеседовать с нотариусом Джонсом, — деловым тоном сообщает Прозекуре.
У женщины начинают трястись губы, она вытирает лицо платком.
— Боюсь, это невозможно, господа, — она всхлипывает и с трудом сдерживаясь продолжает: — Господин Джонсон умер.
17
Мы с Прозекуре пару секунд смотрим друг на друга, переваривая услышанное.
— Ах, как интересно, — тянет наконец начальник и поворачивается к женщине. — Мы из прокуратуры, пропустите нас.
— Но… — всхлипывает та. — Из прокуратуры уже пришли… Они там, в кабинете.
— Всё интереснее и интереснее, — тихо произносит Прозекуре. — На простую смерть дознавателей не вызывают.
— Так это не простая смерть… — вновь всхлипывает женщина. — Хозяин… того… сам.
Прозекуре бесцеремонно отодвигает женщину и неумолимо вторгается в холл. Служанка замирает от неожиданности и с ужасом смотрит на господина Джустиса.
— Подр-р-робности? — низко рычит он.
— В-в-вы кто? — женщина беспомощно хватает ртом воздух. — Что вам надо?
Я подлетаю к ней, потому что вижу: стоит слишком сильно надавить, и она сломается. И ничего, кроме рыданий, мы от нее не услышим.
— Тихо-тихо… — перехватываю ее взгляд, кладу руки на плечи и начинаю мягко поглаживать. — Этот господин — главный прокурор, он начальник тех, кто к вам пришел.
Прозекуре с каменным лицом демонстрирует служанке перстень, и та сразу перестает всхлипывать.
— Расскажите, что сегодня произошло, — мягко, почти с лаской, спрашиваю я.
— Рано утром, после завтрака, господин Джонсон поднялся в свой кабинет и долго оставался там, пару раз выходил взять какие-то книги из библиотеки, кажется, даже бегал в контору, потому что дверь хлопала и горничная видела, как он поднимается по лестнице наверх, — начинает она, говорит уверенно, не отвлекается на то, чтобы вспомнить детали. Это признак того, что она уже несколько раз повторила историю. — Когда он не спустился с обеду, госпожа Джонсон велела мне позвать его. Я постучала, он не отозвался. Я открыла дверь и…
Тут она ломается. Губы дрожат, дыхание прерывается истеричными всхлипами.
Я поглаживаю ее по спине, тихо бормочу какие-то успокаивающие слова. Женщина сморкается, потом пытается вытереть слезы мокрым насквозь платком. Прозекуре прожигает нас взглядом и протягивает служанке сухой платок.
Служанка успокаивается, собирается с мыслями и продолжает:
— Он лежал лицом на столе, руки были на столе. Я подумала, что ему плохо, подбежала и попыталась его поднять. Попыталась повернуть голову, но шея была… твердая, будто напряжённая…Тогда я откинула его и… Праотец-дракон! Я никогда не забуду это лицо!
Она начинает мелко дрожать. Я слегка встряхиваю женщину и твердым голосом внушаю:
— Мне очень жаль, что вы увидели это. Но если вы хотите помочь разобраться в гибели хозяина, вы должны нам рассказать всё здесь и сейчас. Нельзя терять ни секунды.
Бедная женщина поднимает на меня красные глаза. Смотрит и часто дышит. Но потом все же справляется с волной слез, делает глубокий вдох, выдох и продолжает рассказ:
— Его вены. Они были почти черные и очень четко проступали под кожей. На лице застыла гримаса боли. Зубы стиснуты, губы словно сведены судорогой, глаза открыты. Взгляд стеклянный. Сосуды в глазах полопались.
— Яд гидры… — задумчиво кивает Прозекуре. — В малых дозах — лекарство от болезни сердца. В больших — страшнейшая отрава.
— У хозяина были запасы этого лекарства, — кивает служанка. — Ему прописал целитель.
Я отпускаю женщину. Она вытирает глаза платком Прозекуре.
— А с чего вы взяли, что Джонсон сам это сделал? — вкрадчиво рокочет прокурор.
И тут сверху доносится голос Уолтера Штаата:
— Господин Прозекуре! Да тут и думать нечего. Чужих в доме не видели. Шприц с лекарством, которого у покойного было с избытком, лежит на полу под его рукой. Мы тут сейчас быстро все оформим и освободимся.
— Я все же поднимусь, Уолтер, — раздувает ноздри Прозекуре и показывает мне полыхнувшими глазами, чтобы я следовала за ним.
Мы проходим в кабинет. На стуле тело нотариуса, откинуто в неестественной позе. Каким он был при жизни — непонятно, лицо застыло в маске страдания. На Джонсоне сорочка и жилет. Левый рукав закатан до середины плеча, на руке язва, от нее расходятся вздутые, черные, будто обугленные вены. Справа от него на полу валяется шприц. Прозекуре кидает мне тихо:
— Осмотрись, — и направляется к Уолтеру и стражнику, которые стоят у окна.
Я прохожусь по кабинету и осматриваю стол. Чернильный набор слева от Джонсона, рядом с чернилами на столешнице кофейные круги от чашек.
— Нет никакого сомнения, — докладывает самодовольным тоном Уолтер, — что это самоубийство. За полчаса до обеда Джонсона видели в конторе, он забрал какие-то бумаги. Потом, видимо, вернулся и… того….
Прозекуре подносит руку к переносице, устало закрывает глаза и с безнадегой выдыхает:
— И откуда ты, такой умный, взялся на мою голову?... — качает головой, а потом вдруг рявкает: — Стаут! В чем он не прав?
Я вздрагиваю и поворачиваюсь к мужчинам. Сцепляю руки за спиной и тихо отвечаю:
— Во всем, господин прокурор…
— Подр-р-робности! — утробно рычит Прозекуре и выдыхает облачко дыма в лицо Уолтеру.
Тот кашляет. Жду, когда закончит, и рассказываю:
— Начнем с того, что шприц лежит справа.
— И? — рычит Прозекуре.
— А Джонсон был левшой. На это указывает то, что все его приборы стоят слева, даже чашку он ставил слева, о чем говорят следы кофе. Очень неудобно делать себе смертельный укол не той рукой.
— Дальше… — рычит Прозекуре и буравит бледнеющего Уолтера глазами.
— Шприц не мог выпасть из рук, которые сначала лежали на столе. Мы знаем, что служанка переместила тело, когда бросилась на помощь хозяину.
— Дальше, — кивает Прозекуре.
— И, наконец, его шея совершенно одеревенела.
— Поясни господину Уолтеру, что это значит, — требует прокурор.
— Это значит, что господин Джонсон умер не менее шести часов назад. Примерно сразу после завтрака.
— Правильно, Стаут, — кивает Прозекуре. Затем он вплотную подходит к Уолтеру, нависает над ним и вколачивает его словами в пол: — Беги в прокуратуру, Уолт, и передай Фискалио, что тут нужен нормальный следователь. С мозгами, а не кашей вместо них!
Уолтера словно ветром сдувает. Пробегая мимо меня, он злобно шипит:
— Безродная дрянь, — затем толкает меня плечом, как бы случайно, и хлопает дверью.
Отлично! Теперь у меня есть враг. Только этого мне не хватало. Но я продолжаю смиренно стоять и ждать распоряжений от начальника. Он в это время отвлекается на стражника и не видит подлянки от Уолта.
— Выйди и никого не впускай в кабинет, — приказывает стражнику Прозекуре.
Когда тот покидает комнату, начальник поворачивается ко мне. Его янтарные глаза горят слишком явным интересом. Он подходит ко мне. Я ощущаю исходящий от него жар, и сердце отчего-то начинает разгоняться.
— Раз ты такая умная, — рокочет он. — Выдай правдоподобную версию убийства. У тебя три секунды на подготовку.
18
Я стою всё так же со сложенными за спиной руками. Такая близость начальника спутывает все мысли. Наверное, всё дело именно в том, что он дракон и я боюсь его гнева. Но на задворках сознания я понимаю, что вру сама себе. Только пока не понимаю, в чем.
— Время вышло, Стаут, — Прозекуре нависает надо мной и сверлит, а точнее, прожигает меня взглядом.
— Думаю, — сиплю внезапно севшим голосом, — что если вы наденете транслюминаровые окуляры, вы найдете повсюду следы убийцы.
Прозекуре не отводя взгляда извлекает из нагрудного кармана футляр и достает очки. Они снова на мгновение вспыхивают красноватым, но Прозекуре этого, кажется, не замечает. Он медленно подносит их к лицу.
— Сейчас мы проверим твою версию, — улыбается уголком рта. — И если ты не права…
— Съедите? — приподнимаю брови я.
Глаза прокурора плотоядно вспыхивают.
— Пора бы запомнить, что драконы не питаются девицами, Стаут, — бросает он, надевает очки и начинает осматриваться.
— И что они с ними делают, господин начальник? — какой-то чертенок так и подзуживает меня вести этот бессмысленный и совершенно не относящийся к делу диалог.
— Они делают им драконят, Стаут, — доносится из дальнего угла, где Прозекуре внимательно изучает книжный шкаф. Я чувствую, как щеки вспыхивают. — Но я просто лишу тебя… премии… А нет, не лишу… Подойди!
Я подчиняюсь, мечтая лишь о том, чтобы через красноватые транслюминаровые окуляры мои алые щеки были не так заметны. Подхожу к начальнику. Он берет меня за плечи и разворачивает лицом к кабинету. Из этой точки комната как на ладони.
Затем чувствую, как мне на глаза опускаются очки. Я ощущаю от них легкую теплую вибрацию, будто они обрадовались старому знакомому. Прозекуре осторожно надевает мне дужки на уши, случайно коснувшись горячей щеки.
От места касания разбегаются мелкие мурашки.
— А теперь смотри… — выдыхает мне в затылок прокурор и кладет руки на плечи.
И я вижу. Больше всего это напоминает биологические следы после обработки люминолом в освещении УФ-лампы. Там, где метаморфель ходил, трогал предметы, сидел, даже просто дышал на стекло, отчетливо видны светящиеся розовые пятна.
— Я думаю, он ждал Джонсона в кабинете под видом кого-то из домашних. Когда тот сел в кресло, — произносит Прозекуре с охотничьим азартом, — метаморфель подошел сзади…
— Вырубил Джонсона вон тем пресс-папье, — указываю на тяжеленную статуэтку с розовыми пятнами.
— Потом всадил в локоть шприц… — продолжает начальник.
— И смотрел, как Джонсон умирает, — подхватываю я. — Держал его, чтобы он не свалился, о чем говорят пятна на затылке и плече.
— Потом он спокойно просмотрел все бумаги… — комментирует Прозекуре.
— И забрал папку с той полки, там зазор, — показываю я.
Мы оба подходим к стеллажу. Тут идеальный порядок. Все папки подписаны — на них фамилии клиентов — и расставлены в алфавитном порядке.
Сквозь окуляры не так хорошо видны буквы, к тому же некоторые папки убийца-метаморфель безбожно заляпал. Видимо, перебирал их.
— Барье, Банто, Бель, Бентань, Бжезини, Биркано, Бистэд… — читает Прозекуре и останавливается над зазором.
— Бишоп… — выдыхаю я. — Он наверняка унес папку Бишопов.
— Надо спуститься в контору и узнать, что в ней было… — задумчиво произносит Прозекуре. На меня даже не смотрит, погружен в мысли.
Я снимаю окуляры и протягиваю их начальнику. Он не глядя берет и прячет в футляр.
Вдруг дверь распахивается.
— А-а-а… Так вот, куда делся наш новичок, — слышу голос Фискалио. — Добрый день, Ханна. А я надеялся, что у меня наконец появится толковый секретарь. Но вот в этом все драконы — заграбастать себе самый ценный самородок и никому не отдавать.
Он дружески хлопает Прозекуре по плечу. Тот строго отвечает:
— Стаут прирожденный сыщик, сидеть в кабинете — не для нее.
Фискалио по-доброму мне улыбается:
— Ханна — девушка. А девушкам надо сидеть в тепле и уюте.
— Стаут оказывает неоценимую помощь в допросах, — цедит Прозекуре и обдает Фискалио ледяным взглядом. — У нее цепкий глаз и острый ум.
— И щеки с ямочками, — Фискалио складывает руки на круглом животе и отвечает начальнику совершенно спокойным ясным взглядом.
Я в смятении. Совершенно не понимаю, как оценивать происходящее, поэтому просто отхожу к двери и жду возле нее. Стараюсь абстрагироваться от того факта, что прокурор и его подчиненный обсуждают меня при мне.
— Ты на что-то намекаешь? — голосом Прозекуре можно реки замораживать.
— Лишь на то, что Ханна хрупкая девушка и драконьи нагрузки не для нее, — разводит руками Фискалио и невинно хлопает глазами. — Если ты ее везде собираешься с собой таскать, помни, что она смертная и уязвимая. И держи себя в руках, а то еще невзначай сожжешь девочку в гневе…
— Фискалио, — рычит Прозекуре, — к делу! Тут произошло убийство. Всё указывает на то, что преступник…
— Метаморфель, — кивает Фискалио. — Уолтер мне кратко изложил увиденное, а я сложил два и два.
— Поэтому вызови судебного мага. Пусть тщательно всё зафиксирует, — продолжает Прозекуре.
Затем он разворачивается на пятках и направляется ко мне.
— Маг уже в пути, господин прокурор, — долетают дракону в спину слова Фискалио. — Вы можете со спокойной совестью продолжить работу в поле. С Ханной.
— Идем, Стаут, — бросает, проносясь мимо меня с видом оскорбленного паровоза Прозекуре.
— Пока Ханна! — машет мне рукой Фискалио. — Когда надоест подвергать жизнь опасности, перебирайся ко мне в секретарши!
Киваю и бегу за Прозекуре. Забота Фискалио довольно милая. Он, кажется, чувствует себя обязанным опекать юную сотрудницу. Вот только меня жалит совесть: Фискалио и не догадывается, что мы с ним почти ровесники. В психологическом плане. И что я в прежней жизни видала такое, от чего прожженный дракон побледнел бы и отвернулся.
Но мысли о добром Фискалио остаются далеко позади. Я работаю с Прозекуре.
Чувствую, что меня ждет долгий и тяжелый день. А беседа моего начальника и Фискалио совсем не добавила бодрости, лишь внесла сумятицу в мой боевой настрой.
19
В конторе подтверждают, что папка содержала бумаги по семейству Бишопов.
— Вот только я не могу сказать, что там было, — блеет клерк. — Господин Джонсон сегодня заходил в контору и забрал все документы, связанные с этими клиентами.
Прозекуре молча направляется к двери. Он похож на просыпающийся вулкан. Воздух вокруг него зловеще подрагивает от сдерживаемого гнева, из носа порой вырывается облачко дыма. Окружающие понимают: вот-вот рванет! И стараются оказаться подальше.
— Пс-с-с… — останавливает нас шепот у самой двери.
Мы с Прозекуре оборачиваемся и видим старушку с шваброй в руках. Она напоминает белую курочку, такая же пушистая и безобидная на вид. Только глаза с хитринкой.
— Господин прокурор, — шепчет она, — вы меня помните?
Прозекуре из грозовой тучи моментально превращается в приветливого джентльмена. Он берет сморщенную ладонь старушки и подносит к губам.
— Как я могу забыть, Луиза? Рад видеть вас в добром здравии! — низким голосом произносит он, заглядывая бабульке в глаза.
— Это всё благодаря вам… — смущается старушка. — Я каждый день молюсь за вас прародителям-драконам.
— Ну тогда я под надежной защитой, — рокочет начальник.
Я в полнейшем замешательстве. Прозекуре умеет не рычать? И даже умеет называть женщин по имени? И ему не чужды теплые интонации? Ощущаю легкий укол зависти вперемешку с досадой оттого, что эти рокотливые обольстительные ноты — не для меня.
— Я знаю, что было в той папке, — едва слышно говорит старушка. — Убирала в кабинете и случайно свалила ее, пришлось собирать, пока господин Джонсон не увидел.
Ее щеки трогает румянец, и я про себя хмыкаю: ну да, конечно, так всё и было! Совершенно случайно!
— Так вот, — продолжает Луиза. — Там были документы на склад Бишопов в Западной части Хауптдрахта. Я запомнила, потому что живу рядом.
— Спасибо, Луиза, вы просто прелесть! — кивает Прозекуре. — Мы немедленно пойдем туда.
— Да не торопитесь вы, юноша! — шикает старушка. — Ретивый какой… Дайте сказать! — она оглядывается и выдыхает. — Сгорел тот склад. Недели две назад. Полыхал красным так, что читать можно было при его свете. Остался лишь домик сторожа. А сам сторож помер пару дней тому. Одинокий был, дозу сердечных капель не рассчитал…
— Луиза, вы само очарование, — Прозекуре снова целует ей руку и холодным тоном бросает мне: — Идем, Стаут!
Может, и мне состариться? Тогда есть надежда хоть на какое-то человеческое отношение со стороны этого… Этого… Так и не придумав, каким эпитетом наградить начальника, пускаюсь за ним.
Идти за драконом по улицам, когда все встречные разбегаются и жмутся к стенам, уступая дорогу, — сплошное удовольствие. Было бы, если бы Прозекуре не несся так, что мне приходилось постоянно переходить на бег.
Когда мы добираемся до пожарища, я тяжело дышу, словно после марафона. Дракону же хоть бы хны. У сторожки, аккуратного симпатичного домика, стоит пара просто одетых мужиков. Они беседуют и периодически скорбно качают головами.
Прозекуре проходит мимо них и берется за ручку двери.
— Эй! Позвольте! — возмущенно вскрикивает один из мужиков. — Вы по какому праву туда ломитесь?
Прозекуре и ухом не ведет. Он дергает ручку, но дверь закрыта.
— Мы будем звать стражников! — вскрикивает второй мужичок. — Пусть вас сдадут в прокуратуру! Дознаватели быстро из вас дурь выбьют!
— Тише, господа. Дознаватели уже здесь, — успокаиваю я разошедшихся ротозеев, а Прозекуре не глядя на них демонстрирует перстень. — Вы что-то знаете о стороже и его смерти?
Мужики резко замолкают, переглядываются и делают попытку покинуть площадку у сторожки.
— Стоять! — рявкает Прозекуре.
И мужики словно прирастают к месту. В глазах плещется паника. Мой начальник отходит от двери, останавливается напротив свидетелей.
— Итак, повторю вопрос: что вы знаете о местном стороже и его смерти? — рычит он.
— Г-г-господин прокурор… — мямлит один из них. — Мы к Петеру порой наведывались. Дегустировали наливки. Кто ж знал, что у него сердце больное? Ежели бы мы знали, так на простоквашу перешли бы…
— Вы видели, как горел склад?
— Д-да, — отвечает второй. — Мы как раз у Петера сидели. Он услышал треск, в окна полыхнуло красным. Петер вышел, а потом вернулся и сказал: “Склад горит”.
— Что он потом сделал? — вцепляется в него взглядом Прозекуре.
— Да ничего! Поохал, походил вокруг склада, потом мы с ним смотрели, как склад затушить пытаются. А потом, под утро, разошлись по домам.
— Оставайтесь на месте, — приказывает Прозекуре, возвращается ко входу и плечом надавливает на дверь. Та с треском распахивается. — Стаут! За мной, — командует Прозекуре и скрывается в сторожке.
Я тенью ныряю следом.
Обстановка в домике сторожа очень скромная. Тут чистота и порядок. Правда, только на видном месте. Полки в дальнем стеллаже покрыты толстым слоем пыли. На одной из них, из-за запыленных и покрытых паутиной пустых бутылок от наливок, выглядывает склянка с этикеткой “Слеза гидры”.
— Что-то нашла? — доносится со спины голос Прозекуре, который осматривает сундук у стены.
— Да. Яд гидры. Кажется, в форме лекарства, — отвечаю я. — Только вряд ли склянка принадлежит сторожу.
— С чего ты взяла?
— Тут всё покрыто пылью. Кроме этой склянки. И стоит она на пыльной полке. В общем, мое мнение, что ее просто поставили сюда, чтобы оправдать отравление.
— То есть ты считаешь, что никакой болезни сердца у Петера не было?
— Не знаю насчет болезни. Но склянку с лекарством сюда подложили.
— Согласен, — доносится гулкий голос Прозекуре. — А я считаю, что и сердце у него было здоровое. Посмотри на это!
Я ничего не подозревая подхожу к сундуку, возле которого с мрачной ухмылкой стоит начальник. Заглядываю внутрь и тут же отвожу глаза. Сундук набит женскими панталончиками и трусиками. Всех размеров и цветов. Я резко отворачиваюсь. Поздно. Чувствую, как лицо начинает гореть.
— С больным сердцем столько не насобираешь, — резюмирует Прозекуре, в голосе улавливаю тонкий намек на иронию.
Это он над моим смущением подтрунивает? Или над ситуацией?
— Может, он просто фетишист был и крал белье? — предполагаю я, стараясь не встречаться с Прозекуре взглядом.
— А это мы узнаем у… мадам Паради… — произносит как ни в чем не бывало прокурор, и мне в руки ложится коробочка с выведенным золотыми буквами именем.
Внутри шелковая комбинация: расшитые кружевами и жемчужинами трусики и очень откровенная маечка с ажурными вставками. Такой комплект явно не для сна. А еще он выглядит безумно дорого для простого сторожа.
— Ну что, Стаут, — будничным тоном спрашивает Прозекуре, — готова стать моей любовницей?
Я застываю на месте с этой злосчастной коробочкой в руках и в изумлении смотрю в горящие глаза начальника. Язык прилипает к нёбу. Слова застревают в горле.
