Полная версия
Прозекуре ведь шутит?
20
Но прежде, чем я успеваю задать этот вопрос, Прозекуре садится на корточки, кладет руки на пол и устанавливает в домишке мерцающий голубым купол с рунами по краю, как тогда в кустах сирени.
Затем бодро поднимается, выхватывает у меня из задеревенелых рук коробочку и зажимает ее под мышкой. Второй рукой берет меня за локоть и выводит из сторожки. Держит крепко — не вырвешься. Я совершенно сбита с толку, поэтому послушно бреду за Прозекуре.
— Легенда простая, — тихо произносит он мне на самое ухо, обжигая его горячим дыханием. — Ты моя очень послушная и совершенно безотказная помощница…
Кажется, я понимаю, что он имеет в виду. Догадка приносит недолгое облегчение. Но через мгновение, осознав, что придется делать, я невольно напрягаюсь.
Два мужичка так и стоят перед домиком. Прозекуре бросает им:
— Ждите тут. С вами еще побеседуют, — и уводит меня прочь.
Одно дело — бежать за Прозекуре по улочкам в ускоренном темпе. И совсем другое — шагать рядом с ним. Мы хоть и несемся вперед, но теперь я не выбиваюсь из сил. Мы просто стремительно скользим над брусчаткой почти не касаясь ее.
Складской район оказывается позади. Немного попетляв незнакомыми мне переулками и двориками, мы выходим на бульвар с роскошными магазинами и лавками. Его я знаю: часто доставляла сюда почту.
Наконец мы останавливаемся в десяти шагах от красочной витрины. И я вспоминаю, кто такая мадам Паради. Это портниха для богатых. Нет, не так… Для баснословно богатых.
У нее в витрине не манекены, а живые модели, причем каждый день разные. Тут клиенткам во время ожидания подают золотой нектар. Я его не пила, только запах пару раз улавливала. И его лимонно-медовый аромат с острыми нотами пряностей кружит голову.
Прозекуре поворачивает меня лицом к себе, окидывает критическим взглядом. Вдруг кладет руку мне за голову и тянет, и я ощущаю, как затылку становится легко и свободно. Начальник прячет под плащ заколку, которую только что вынул из моей строгой прически, и принимается взбивать мне распущенные волосы. Смотрит сосредоточенно. Я от неожиданности замираю и боюсь пошевелиться.
Потом его руки перемещаются к моему высокому строгому воротнику. Пуговицы легко поддаются его сильным пальцам. Одна… Вторая… Он не ограничивается воротником и расстегивает платье до груди.
Когда он случайно касается обнаженной кожи, я мечтаю лишь, чтобы он не почувствовал, как безумно колотится моё сердце.
Еще раз окинув меня оценивающим взглядом, он кивает и говорит:
— Сойдет. А теперь за дело. Не выходи из роли!
Он приобнимает меня за талию и подталкивает к магазину мадам Паради. Его походка кардинально меняется. Теперь он двигается вальяжно, с ленцой, по-хозяйски. Я подстраиваюсь под этот темп и настрой. Подумав мгновение, начинаю идти, плавно покачивая бедрами.
Всё бы хорошо, но рука начальника со спины бесстыдно сползает ниже. Держится на грани приличия. А у меня мурашки по всему телу от этого. Сосредоточиться решительно невозможно.
Прозекуре кидает на меня горячий взгляд, наклоняется и шепчет:
— Расслабься, Стаут, иначе номер не пройдет.
Затем толкает дверь. Колокольчик звенит. Мы входим в мастерскую. В просторном холле на мягких оттоманках сиядт клиенты. Тут самая изысканная публика. Похоже, все они уже просто ждут своих заказов, наслаждаясь роскошью, подобострастием персонала и сладким нектаром.
К нам сразу бросается женщина в причудливом платье.
— Приветствую вас! — заливается она соловьем. — Располагайтесь. Чем могу помочь?
Мы в этой цитадели роскоши смотримся как два черных ворона в клетке с фазанами. Прозекуре не считает нужным поздороваться. Начинает сразу с запроса:
— Мне надо подобрать упаковку для этого сладкого подарочка, — он ставит меня перед собой и заставляет крутануться вокруг своей оси. — Ну-ка, Ханни, повертись.
Какой у него голос! Мягкий рокочущий баритон, от которого щекочет в животе. Я даю добро глупой мечтательной улыбке, которую сдерживала последние несколько минут. Жеманно кружусь с видом избалованной кокеотки.
— У вас прекрасный вкус! Чем порадовать вашу спутницу? Платье? Манто? Жакет? — поет продавщица.
— О нет-нет-нет, — качает головой Джустис и с придыханием говорит: — Мне для этой кошечки надо нечто особое. Такое, чего не должны видеть посторонние мужчины. Только я, — и он отвешивает мне звучный шлепок пониже спины.
Даже юбки не спасают. Я вскрикиваю от неожиданности и возмущения. Ах вот так, господин начальник? Ну я вам потом выскажу! А пока… Надо оставаться в образе. Хлопаю его по плечу:
— Ну Джуси! Не на людях же…
На нас начинают с неодобрением посматривать ожидающие заказов клиенты.
Прозекуре хватает меня за руку, притягивает к себе и, сграбастав, прижимает к широкой груди. Ощущаю рельефные мускулы, словно отлитые из стали. Какой же он могучий! Держит крепко. Откидываю голову и распахнутыми удивленными глазами смотрю на него.
— Не скромничай, Ханни! — Прозекуре заглядывает сверху сначала мне в глаза, потом переводит взгляд на губы, а потом скользит им ниже — в район импровизированного декольте. С жаром выдыхает: — Не могу я разве похвастаться своей юной помощницей? Пусть знают, что я еще на коне.
Умом я понимаю, что всё это — спектакль, чтобы разговорить свидетелей. Но почему я растекаюсь, словно плавленный сыр, в руках начальника? И почему пульс подскакивает до зашкаливающих значений? И зачем этот высокомерный дракон не отводит горящих глаз?
Продавщица покашливает.
— Вы хотите что-то конкретное или на наш вкус?
Прозекуре вынимает из-под мышки коробку с бельем и швыряет продавщице:
— Что-нибудь такое! Только на мою медовую тыковку.
Продавщица открывает коробочку и улыбка слетает с ее лица.
21
Она смотрит на содержимое коробочки несколько секунд, потом с подозрением холодно говорит:
— Это индивидуальный заказ! И вообще, откуда это у вас?
— Приятель выиграл в карты, — бросает Прозекуре, не отводя взгляда от моих приоткрытых губ. Ни на мгновение не ослабляет стальную хватку.
Продавщица качает головой:
— Боюсь, эта вещь краденая. Во избежание скандала, мы оставим ее в магазине и сами вернем нашему клиенту.
Я закатываю глаза, изображая вселенское недовольство.
— Джуси… Она не хочет мне продавать такой комплект? — капризно выпячиваю губки.
Прозекуре наклоняется слишком близко, почти касается своими губами моих, отчего по коже рассыпаются мурашки. Все чувства обостряются. Я ощущаю горячее дыхание начальника, его аромат, тепло его рук. Мои пальцы начинает покалывать словно электрическим разрядом.
— Она лишь говорит, что таких комплектов у них больше нет, — опасно мурлычет начальник. — Кажется, она держит нас за каких-то неудачников, думает, у нас нет достаточно денег…
Продавщица покрывается красными пятнами. Она прижимает коробочку к груди, словно отгораживаясь ею от проблемных клиентов.
— Но я хочу такой же! — капризничаю я. — Только моего размера. Этот мне велик!
— Ты получишь свои трусики, — обещает Прозекуре. Потом поднимает голову и упирается взглядом в бедную продавщицу. Низко, с угрозой говорит: — Мне говорили, это лучшее место, где есть всё для красивых женщин. Кажется, мне соврали…
На продавщицу жалко смотреть. Она бросает по сторонам встревоженные взгляды, не слышал ли кто из присутствующих этих обвинений
— Вы не понимаете! — умиротворяющим голосом говорит она. — Такого комплекта просто больше нет. У него уникальный дизайн!
Прозекуре отпускает меня, и я могу вдохнуть. Но он тут же притягивает меня за талию и прижимает к боку. Приподнимает бровь и хмыкает:
— И кто же придумал такой необычный дизайн?
— Это заказчик… И заплатил сверху, чтобы мы больше ничего подобного никому не шили. Это было его условие. Сами мы стараемся настолько не перебарщивать с жемчугом… — сообщает продавщица.
— А зря! Я хочу обернуть эту конфетку в самый блестящий фантик… — рокочет Прозекуре и проходится по моей спине горячей рукой, по коже волной разгоняется жар. — А знаете, что. Назовите мне этого клиента, я поговорю с ним, чтобы разрешил использовать его дизайн. А потом вернусь к вам за заказом.
И снова его рука ложится несколько ниже талии. Я глупо хихикаю:
— Как ты здорово придумал, Джуси! Ты такой находчивый!
Прозекуре снова отвешивает мне смачного шлепка. Я охаю от неожиданности. Продавщица вздрагивает, а почтенная публика на оттоманках начинает перешептываться. Кто-то качает головой. Одна парочка выходит, громко обсуждая, что теперь даже в таких изысканных местах нельзя почувствовать себя в безопасности.
Продавщицу ломает. С одной стороны, она не хочет выдавать имени клиента. С другой — не желает терять клиентов и репутацию. Её надо лишь немного подтолкнуть к правильному решению.
— Ой, Джуси! — вскрикиваю я. — Посмотри, там шампусик! — и дергаюсь к журнальному столику возле опустевшей оттоманки, на котором стоит пресловутый нектар.
— Петер! — выпаливает продавщица. — Его зовут Петер. Он работает на складе красных камней! Который сгорел недавно. Если не найдете его, спросите в борделе мамаши Шале, он постоянный клиент.
Мы в обнимочку вываливается из мастерской. Стоит нам спуститься с крыльца, я отпрыгиваю от начальника, словно кошка от огурца. Меня потряхивает, каждая клеточка в теле стоит дыбом, будто заряженная.
Прозекуре невозмутимо спрашивает ровным голосом, в котором ни намека на возбуждение и желание, которые он демонстрировал в магазине:
— Ну, какие выводы, Стаут?
Эти губы ещё минуту назад сладострастно говорили “Ханни”, а теперь я просто Стаут. Из золотого мёда разжалована в тёмное пиво!
— Что вы не умеете держать руки при себе! — шиплю я. — Что вы там себе позволяли?
— Всего лишь вжился в роль, — сообщает Прозекуре и протягивает мне мою заколку. — И ты сносно держалась. Немного напряжена, но для первого раза неплохо. Этот маленький спектакль сэкономил нам уйму времени.
— Зачем он вообще был нужен? — злобно пыхчу, зажав заколку в зубах и закручивая волосы в пучок. — Вы не могли разве прийти со своим перстнем и добиться ответов нормально?
— Мог, — коротка отвечает Прозекуре. Затем тянется к моему платью и начинает как ни в чем не бывало застегивать пуговицы. Я возмущенно шиплю, но мои руки в этот момент заняты прической. Начальник невозмутимо продолжает: — Но мадам Паради тесно общается с могущественным законником, с которым мы в контрах. Так что информацию про Петера мы бы узнали не раньше чем через три дня.
— Уберите руки, — требую у начальника. — Я сама застегнусь!
— Стаут, у нас мало времени, — со вздохом говорит Прозекуре. — Чем быстрее ты приведешь себя в порядок, тем быстрее мы будем у министра. Не пойдешь же ты к нему в том фривольном образе?
Я сдаюсь. Непрошибаемый мужчина. Прикрываю глаза и закрепляю пучок на затылке. Чувствую, что последняя пуговица застегивается у меня под подбородком.
— Зачем нам так срочно к министру? — задаю вопрос и открываю глаза.
Прозекуре так и стоит напротив, прожигая меня янтарным взглядом.
— Чтобы получить папки с делом Бишопов. А чтобы этого добиться, надо найти веский повод. А чтобы его найти, ты должна хорошенько подумать. Ну… Какие выводы из сегодняшней прогулки ты можешь сделать?
Мыслей нет. Спектакль отнял много энергии.
— Не понимаю, за что взяться и как связаны между собой события… — качаю головой.
— А если я скажу, что транслюминары горят зелёным пламенем? — сверкает глазами начальник и предвкушающе улыбается.
Разум освещает резкая вспышка осознания.
22
— Еще раз, Джустис, зачем тебе материалы по расследованию гибели твоей жены? — мягко произносит министр охраны и следствия провинции Хауптдрахт Треитор Гаддар.
Поздний вечер. Мы с Прозекуре сидим в его кабинете на небольшом диване за журнальным столиком. Сам Гаддар в кресле напротив нас. Прожигает моего начальника взглядом зеленых драконьих глаз.
Мысленно составляю словесный портрет хозяина особняка. Высокий, грузный, я бы сказала, одутловатый. Они с Прозекуре ровесники, даже оканчивали вместе Академию права в Драконарисе. Но Гаддар выглядит старше. Светлая короткая стрижка, красное лицо, крупный нос, толстые пальцы-сосиски.
Он любит показную роскошь. Его одежда и обстановка его кабинета нарочито богатые. Полки уставлены статуэтками, на стене вместо трофеев — портрет самого Треитора. Впрочем, картина слишком льстит модели. Настолько, что я не сразу поняла, кто изображен на портрете.
Перед нами на столике бутылка, в которой на донышке плещется бренди, и три стакана. Мой полон. Я цежу по чуть-чуть, тогда как драконы уже осушили по три.
— Хочу понять, кто постарался убрать Аксану Бишоп, — поясняет Прозекуре.
Неужели всё начинается по пятому разу? Прозекуре уже изложил Треитору свои мысли, но тот настроен скептически или не понимает. С другой стороны, мой начальник слишком умен и, кажется, не умеет говорить просто.
Треитор вцепляется мне в лицо изумрудным взглядом.
— Может вы, очаровательная Ханна, отговорите своего начальника от этого? Уверен, случай с Аксаной — недоразумение. Джонсон понял свою ошибку и от позора принял яд. Пожар на складе Бишопов и потеря хранящихся там транслюминаров — досадная случайность.
Говорит вежливо, а голос холодный. Я качаю головой.
— Боюсь, господин министр, опасения моего начальника справедливы.
Краем глаза смотрю на развалившегося на диване рядом со мной Прозекуре. Он мрачно гипнотизирует стакан с бренди, зажатый в руке.
— И что же вас натолкнуло на такие мысли, юное создание? — Гаддар улыбается так, словно разговаривает с трехлетним ребенком.
Замечаю, как от последних слов хозяина кабинета Прозекуре вздрагивает и мечет в того колючий, полный неприязни взгляд.
— Трусики… — отвечаю Гаддару, тайно наслаждаясь изумлением на его лице.
— Какие трусики? — он с трудом произносит последнее слово, по-ханжески понижая голос на нем.
— Шелковые, расшитые жемчугом и украшенные ажурным кружевом. Такие трусики, — я специально повторяю это слово, чтобы Гаддару было неуютно, — не по карману многим купцам и высшим чинам, не то что простому сторожу склада. И они очень сильно отличались от других трусиков в коллекции Петера.
Замечаю, как мой начальник одобрительно ухмыляется каждый раз, как я произношу смущающее министра слово. Ровным голосом продолжаю:
— Следовательно, Петер не так давно получил очень крупную сумму денег. Как раз после того, как сгорел склад, который он охранял.
— Пожар на складе не указывает на недобросовестность Петера, — возражает Гаддар.
— Пожар на пустом складе указывает на сокрытие хищения товаров, — парирую я. — А за это Петер очень даже отвечал.
— Да с чего вы со своим твердолобым начальником решили, что там произошло хищение?! — восклицает Гаддар.
— Свидетели уверяют, что пламя было красным. А транслюминары горят зеленым. Значит, на складе в момент пожара не было транслюминаров.
— Стража их не получала. Скупщики тоже, — добавляет Прозекуре.
— Всё сходится, — пытаюсь объяснить я. — Петер позволил кому-то…
— Метаморфелям, кому же еще… — раздраженно вставляет начальник.
— … обокрасть склад, потом устроил пожар для сокрытия улик, потом получил крупную сумму за проделанную работу, а потом…
— Весьма удачно скончался, — рычит Прозекуре и опрокидывает в себя виски.
— Как и многие другие, кто связан с этим делом и мог бы что-либо рассказать, — резюмирую я.
Гаддар молчит. Облизывает меня зеленым оценивающим взглядом.
— Уговорили, Ханна, — цедит сквозь зубы. — Вы на редкость доходчиво объясняете, — затем обращается к Прозекурое: — Завтра тебе доставят дело в прокуратуру. Официально я его заново не открываю, но вдруг ты что-то раскопаешь — обращайся. Только тихо. Если ты прав, то у нас тут заговор.
Прозекуре поднимается, я следом. Мужчины жмут друг другу руки. Гаддар ловит мою ладонь и подносит к губам.
— С удовольствием поболтал бы с вами, но меня ждёт законопроект по попаданцам. Пора ужесточить его, а то получили много прав.
Он говорит о попанданцах с такой неприязнью, будто они ему в детстве в компот плевали по три раза на дню. Но спасибо ему за важную информацию: я и не знала, что попаданцы — настолько частое явление, что для них даже законы придумали.
— Молодец, Стаут, — тихо произносит на крыльце Прозекуре, оглядывается на темные улицы, освещенные слабыми фонарями. — Уже поздно. Идём. Проведу тебя домой, Фриц накормит тебя теплым ужином. Тебе надо отдохнуть. А у меня ещё дела.
— Спасибо, но я бы хотела успеть в библиотеку до закрытия, — торопливо говорю я.
— В библиотеку? — вскидывает бровь Прозекуре. — Моей домашней не достаточно? У меня там все уставы и кодексы за последние двести лет.
О! Я не сомневаюсь, что в его домашней библиотеке есть все законы о попаданцах. Но если я сейчас ни с того ни с сего возьмусь за их изучение, то проницательный Прозекуре обязательно все поймет. И мои не по возрасту развитые аналитические способности, и знания уголовного права, и навыки работы с документами… И как тогда отреагирует? Я не хочу проверять… Поэтому на помощь приходит маленькая безобидная ложь…
— Думаю, того, что мне надо, у вас нет, — смущённо отвечаю ему.
Мы продолжаем стоять на пустынной улице. Прозекуре слишком близко.
— И какую же книгу ты ищешь, Стаут? — рокочет он, осторожно приподнимая мое лицо за подбородок.
Не моргая смотрит мне в глаза. Во рту моментально становится сухо. Я сглатываю колючий комок.
— Лю-любовный роман, — хрипло выдавливаю я.
Губы начальника трогает едва заметная улыбка.
— Такого действительно нет, — тянет он. — Я тебя провожу до библиотеки, но подождать не смогу. Как я и говорил, у меня дела. Но до моего дома оттуда пять минут ходьбы.
Он берет меня под локоть, и мы медленно идём по вечернему Хауптдрахту. Прохожих почти нет. Над головой звёзды. Летний зной спал, и дышится полной грудью, ласковый ветер целует щеки. Но я всё равно чувствую, как они горят.
В библиотеку попадаю минут за десять до закрытия. Но я примерно знаю, где искать, поэтому вскоре покидаю здание с толстым томиком законов о попаданцах.
Мне надо пройти всего около пяти кварталов. Но неприятности приходят из первого же темного переулка. Когда я прохожу мимо него, меня хватают цепкие руки и рывком тянут во мрак.
Я не успеваю опомниться, как меня с силой прижимают к стене. Застываю и в ужасе смотрю на нападающего. Крик застывает в горле. Это не человек. Нечто отдаленно на него похожее — открытые красные мышцы, облепляющие череп, из беззубого рта торчат острые, как у пираньи, зубы.
Он сжимает руку на моем горле и приподнимает над брусчаткой. Полностью пережимает гортань. Сиплю. Стараюсь унять сердце, чтобы не гоняли кровь и не жгло кислород. И бью ногами. Бестолку. Руками хватаюсь за запястье нападающего — тоже без кожи, тоже состоящее из красных канатов мышц. Рву его ногтями, царапаю и щипаю. Но ему все равно.
На груди у него висит на цепочке кулон из красного полупрозрачного камня. Сияет нестерпимо, режет глаза красными всполохи. Заметив это, нападающий скалится и выбулькивает с угрозой:
— Как интересно… Значит, не все Бишопы погибли. Впрочем, это ненадолго…
23
Перед глазами темнеет. Лишь красные всполохи жгут сетчатку. Легкие болят от невозможности вдохнуть. В ушах грохочет сердце.
И вдруг сквозь оглушительный его стук слышу утробный короткий рык, от которого леденеет кровь. Черный силуэт врезается моему мучителю в бок. Тот разжимает руку, и я падаю на твердые камни брусчатки на колени. Чудом успеваю выставить руки, чтобы не удариться о нее лицом. Стою на четвереньках.
Воздух рваными толчками входит в легкие. Я захожусь в хриплом кашле, который сотрясает всё тело. Мир сужается до нескольких булыжников перед глазами.
Сквозь кашель до меня доносятся звуки схватки. Пронзительный вой на грани ультразвука. Глухой стук. Шелест и шуршание, грубое ругательство. Россыпь мелких ударов.
Ко мне подбегает человек, садится за спиной, мягко берет за плечи и усаживает. Прижимает спиной к каменной груди.
— Дыши, Ханна. Всё позади, — слышу словно сквозь толщу воды голос Прозекуре.
Его слова и голос действуют успокаивающе, и я постепенно перестаю биться в схватке за воздух.
— Вы его поймали? — сиплю, выровняв дыхание.
— Ушел крышами, — с досадой говорит Прозекуре. — Я не стал преследовать, так как не мог тебя бросить.
С этими словами он одним плавным движением поднимает меня с земли. Держит одной рукой под спину, другой под колени и несет прочь из переулка, словно я тряпичная кукла, которая ничего не весит.
— Я и сама могу… — слабо протестую я и пытаюсь спрыгнуть.
Но хватка у начальника мертвая. Он лишь рявкает так, что прекращаю трепыхаться:
— Сама ты и квартала не можешь пройти без приключений, — и направляется к дому.
Занеся меня в холл, Прозекуре ревет:
— Фриц!
Тот выскакивает из столовой. Завидев меня, всплескивает руками, точь-в-точь как маменька над больным малышом.
— Глинтвейн в гостевую спальню, — приказывает хозяин дома, и Фриц тут же исчезает.
Прозекуре несет меня на второй этаж, ногой распахивает дверь в комнату и укладывает меня на кровать. Подкладывает под спину несколько подушек, снимает ботинки, расстегивает воротник. Меня ещё потряхивает. И начальник щелчком пальцев зажигает камин.
В открытую дверь робко заглядывает Фриц с подносом. На нем высокий стакан с ароматным красным содержимым, графин, наполненный напитком цвета темного золота и пустой стакан. Комнату тут же заволакивает ароматом корицы, кардамона и теплого вина.
Прозекуре перехватывает поднос, делает Фрицу жест удалиться и закрывает дверь. Всовывает мне в руки глинтвейн, себе наливает бренди и садится на стул.
— Я вышел из дому и направлялся по делам, когда услышал возню и шепинение метаморфеля из дальнего переулка, — сходу начинает, осушив стакан. — Так близко к моему дому! У меня с этими тварями отношения особые. Ради них я готов отложить любые дела.
Я делаю глоток, и по телу расползается приятное тепло.
— А теперь рассказывай, — приказывает Прозекуре, садясь на стул. — Как ты оказалась там?
Мой рассказ занимает не больше минуты. Прозекуре тем не менее внимательно слушает и кивает. Под конец наливает ещё стакан, пьет и тихо говорит:
— Отдыхай, Стаут. Завтра мне нужен твой острый ум при изучении дела. — Поднимается и идёт к двери. Но вдруг останавливается и возвращается. — Ах да… Твой любовный роман, — он вынимает, словно из воздуха, томик законов и кладет рядом со мной. — У меня есть такой в библиотеке. Дополненный, с комментариями и картинками.
Я вцепляюсь в стакан обеими руками, ожидая вопросов. Но Прозекуре молча покидает комнату. Когда глинтвейн заканчивается, я уже могу встать и раздеться. Лишь для того, чтобы без сил рухнуть на кровать и без прелюдий отключиться.
Никаких попыток заглянуть в “любовный роман” я так и не предпринимаю.
На следующий день мы с Прозекуре сидим в его кабинете в окружении башен из папок. Я уже вижу, что расследование велось бессистемно, допросы проводились с нарушениями, свидетелям подсказывали, что отвечать.
Я выцепляю из материалов показания, которые лишний раз доказывают, что Бишопов подставили. Но именно в тот момент, когда я хочу указать на них Прозекуре, в дверь стучат.
В кабинет заглядывает Уолтер.
— Господин Прозекуре, не могли бы мы с вами поговорить наедине? — заискивающе блеет он. — Я тут кое-что проверил…
— Стаут, оставь нас ненадолго, — приказывает начальник.
Я поднимаюсь и выхожу в контору. Меня тут же берет в оборот Фискалио — просит рассортировать показания свидетелей. Когда я освобождаюсь, Прозекуре ещё толкует с Уолтом.
Я маюсь возле двери, когда она распахивается. Из кабинета, словно баржа, выплывает Уолтер. Довольный, будто только что провел сделку всей жизни. Увидев меня он злобно ухмыляется, а потом проводит оттопыренным большим пальцем пальцем по шее.
— Тебе конец, — шепчет одними губами.
— Стаут, зайди, — рычит Прозекуре. — И дверь закрой за собой.
И это не привычный его рык. Это нечто более густое, с звериными нотами. Словно предвестник землетрясения. В его голосе коктейль из гнева и ненависти, из кабинета веет жаром. Сердце тревожно ёкает. В грудь вонзается игла тревоги. Я вползаю в помещение.
Прозекуре сидит за столом словно мрачное изваяние. Лишь глаза горят бешеным огнем. Челюсти сведены. Кулаки сжаты.
Я поворачиваюсь, чтобы прикрыть дверь. Делаю это не спеша, стараясь понять, что именно на меня раскопал Уолтер. От напряжения щелчок двери кажется мне выстрелом. Как тот, что отправил меня сюда.
