Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая

– Во! А то ж сорак чатыры абаротаў! – с гордой улыбкой предупредил он, видя вопросительный взгляд нашего героя. – Ручкой крутышь же! Як случайна не у той бок крутанеш – тросики закусит и шасси заклинит. А так – перакусиш, шасси сами вываляцца, крутанеш пару бочак управа–улева, покуль на замки не стануть – и садись!

Лёха держал в руках инструмент и не знал – то ли смеяться, то ли плакать. Приходилось свыкаться. Авиационные пассатижи…

Васюк же был абсолютно счастлив. Он, по всей видимости, разговаривал со своим аппаратом, поглаживая обшивку, будто тот был живым.

– Добры самолёт, мощный, – сказал он Лёхе после полёта, когда тот снял шлемофон и вытер лицо от пота.

Лёха усмехнулся и махнул рукой. Пусть Васюк наслаждается. А сам он… он привыкнет. Авиация, она ведь как женщина. Сначала – недоверие. Потом – осторожный интерес. А там, глядишь, и любовь. Или, по крайней мере, уважение.

– Значит так, выдающийся представитель "беларускай нацыянальнасти"! – после этих слов Васюк растянул улыбку от уха до уха, что в сочетании с носом-картошкой и оттопыренными ушами создало непередаваемый колорит вновь провозглашённого гуру от полётов на «ишаке».

– Давай, рассказывай, як ты летаешь на этой цырковой кабыле! – в тон Васюку сказал покоритель ишака.

*****

А дальше в жизни Лёхи случился нормальный флотско-авиационный бардак.

Республиканский флот, вместе с Лёхиным начальством, ушёл встречать транспорты из СССР к побережью Алжира. С морской группой согласовали время и маршруты полётов на прикрытие конвоя и даже первый утренний полет Острякова прошел как по маслу. Он честно слетал до алжирского берега и вдоль него, увидел несколько каботажников, но … пару республиканских крейсеров – «Либертад» и «Мендес Нуньес» – и дивизион эсминцев в согласованном месте не увидел… А рации пока на самолете не было.

Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

– Авиация – это про интуицию! Без хорошо развитой интуиции в лётном составе делать нечего! – буквально минут пятнадцать назад, с набитым ртом, Лёха просвещал техников, не забывая активно наворачивать ложкой из блюда с паэльей.

Говорят, хороший нос за три дня удар чует. Надо честно признать, что нос главного героя вел себя абсолютно спокойно. Зато у Лёхи зачесался тыл, под названием задница, и к удивлению ровно три дня назад!…

И вот сейчас, прекрасно перекусив и находясь в полной гармонии с окружающим миром, наш герой шёл, шлёпая берцами по вытоптанной полосе Картахенского аэродрома. Одетый в заляпанный красной, коричневой и немного зеленой краской старый комбинезон, Лёха легкомысленно помахивал выпрошенным в ТЭЧ ведерком с красной краской…

Впереди, метрах в ста пятидесяти, стоял его «ишак» – чуть поблескивая стёклами кабины на жарком солнце, с заклеенными кусочками перкаля пулемётами в крыле и республиканскими полосами на хвостовом оперении. В голове нашего героя сияли и переливались надписи, одна заманчивее другой, требуя срочно нанести их на новый самолёт.

Он уже стал ему почти родным. «Дрессированный ишак», – как смеялся наш герой.

Несколько дней назад Лёха с грустью сказал "пока" своему личному пассажирскому "Энвою". В результате мутноватой схемы флот передал его испанским лётчикам, которым предстояло перегнать машину в Валенсию.

– Эх, – расстроенно тогда думал Лёха, – превратят такой геройский самолёт в очередную «жоповозку».

Он подошёл ближе, обвёл взглядом фюзеляж "ишака", выискивая лучшее место, поставил ведёрко на край крыла, погладил его по обшивке…

И тут над лётным полем раздался:

«ГГАВ»!

Громкий, оглушительный «Хрр-ГАВ»! Не простой «ГАВ», а раскатистый, с подвывом и хрипотцой. Воздух словно содрогнулся от этого лая. Через мгновение последовал скрежет, переходящий в ультразвуковой свист, потом будто кто-то присел на микрофон. Затем присевший явно не сдержал ветры в тыловом отверстии – над полем рванул пер***ящий бас, и только потом в динамике, установленном над крышей командного пункта, послышался искажённый голос дежурного:

– АтэнсьЁН! Я… МИСМО! ПИСТА! РРАссПИИИзззДО! ХАН-ГА-А-А! ПШШШХ! ПЬЕЕЕ-ддд-РАС… ЭнННаЗона!!! авиОООНЭЭС!

(Автор затрудняется дать точный перевод вылетевшего из динамика, что-то вроде:

– ¡Atención! ¡Ya mismo a pista! Rrrraspado en hangar… ¡Psshhh! ¡Piedras en la zona! ¡Aviones!

– Внимание! Немедленно на взлётку! Содрано … в ангаре… Пшшш! Камни в зоне! Самолёты!)

– Сука бл***ть! – ответил репродуктору Лёха, чуть не плача, стараясь руками стереть с комбеза красно-кровавые полосы от опрокинувшегося на него ведёрка…

Бросив это безнадёжное дело, Лёха прикрыл глаза от солнца кровавой ладонью, размазывая красную краску и по лбу тоже. Он уставился на крышу командного пункта, откуда нападала звуковая волна. Там гордо высился новенький, здоровенный раструб громкоговорителя – похожий на старинный граммофон гигантских размеров.

А на самом командном пункте в этот момент во всю кипела жизнь…

В Лос-Альказарес наконец-то приперли и установили здоровенную американскую дуру. Она была куплена ещё до войны для центрального аэродрома в Мадриде, потом её пытались пристроить в правительственную Валенсии, но, как шутили местные остряки, высокое начальство, заслышав свист, хрип и вопли, падало, закрывало голову руками, а иногда и меняло штаны. И вот эту систему громкой связи производства американской компании Magnavox сбагрили в Картахену. И теперь пытались приучить дежурных и, главное, лётный и наземный персонал аэродрома правильно реагировать на это заокеанское чудо.

– Да ни хрена не работает эта чёртова балалайка гринго проклятых! – обиженно возмущался дежурный, молодой интербригадовец из Аргентины, приехавший воевать за республику. – Как я вам дежурный экипаж вызову!

– Ну-ка подвинься, Мануэль, учись, пока батька жив! – вальяжно произнёс прибывший накануне на аэродром Проскуров, оттесняя местного дежурного от здоровенного полированного микрофона, установленного на подставке.

– Николай! Смотри, как надо! Сейчас мы быстро его … – обратился он к стоящему рядом Острякову. – О! Видишь, Хренов куда-то прётся?

Он встал за микрофон, постучал по нему костяшками пальцев. В ответ из динамика грохнула пулемётная очередь, от которой часть населения аэродрома аж присела, а зенитчики судорожно схватились за каски, в ужасе вертя головами, выискивая противника.

– Эй ты, ХЕР ушастый! – гаркнул Проскуров в микрофон с довольной рожей. А потом, для пущей ясности, потряс всех окружающих своим испанским:

– Э ту, КапХуйо орэХудо!

Над аэродромом зависло напряжённое молчание, казалось, даже двигатели смолкли, поражённые в самое своё механическое сердце этими синхронными колебаниями воздуха. Зато большая часть народа полностью проигнорировала обращение и продолжила невозмутимо идти по своим делам. Несколько человек оглянулись, а трое прекратили поступательное движение, остановились и уставились на командный пункт.

– Ну не вы двое, а вот ТЫ! – прохрипел динамик, надсадно булькая. – Но Отсос дос… ТУ! КапХуйо Орэхудо!

Ещё двое товарищей развернулись и возобновили прямолинейное движение к своим целям, а Лёха, сплюнув себе под ноги, развернулся и поплёлся в сторону командного пункта, пешком через всё поле.

– ммУУУ ве лас Писсуньь Ясс!– Динамик совершил очередное звуковое нападение на аэродром, – Шевели копытами!

– Авиация, – гордо продекларировал Проскуров на командном пункте, – это, брат, про интуицию!

Лёха стремительно сокращал расстояние до командного пункта и нового, пока неизвестного ему приключения.

А на заднем фоне, словно подтверждая эту мысль, система громкой связи производства американской компании Magnavox продолжала булькать, хрипеть и атаковать головы лётчиков акустическими снарядами.

И никто уже не сомневался, что в Картахене она приживётся.

07 сентября 1937 года. Море у юго-востоку от Картахены.

Подвесив под центроплан пару бомб по двести пятьдесят килограмм – ценных, как сказали бы сейчас, дефицитных, которые берегли как золотой запас, – и запихнув в кабины штурмана, пилота и стрелка, только что вышедший из планового обслуживания СБ бодро оттолкнулся от земли своими шасси, весело подпрыгнул и, словно забыв про груз в бомболюке, начал бодро, уверенно и даже с каким-то удовольствием набирать высоту.

От аэродрома Лос-Альказарес, что под Картахеной, он уходил на юго-восток, прочерчивая в небе прямую, как линейка, линию. Внутри советского аппарата за штурвалом сидел Лёха – свежевыловленный на аэродроме и срочно запихнутый на боевой вылет как был: в старом перепачканном краской комбезе, с обляпанными руками и разукрашенным лицом.

Перед входом на командный пункт Лёха не задумываясь вытер рукой рот в попытке избавиться от привкуса паэльи… Лучше пахнуть он не стал, а вот лицо моментально вошло в гармонию с остальным видом героя.

Когда Проскуров увидел его, он застыл в немом изумлении, потом отмер и с затаённым страхом спросил:

– Хренов! Ты кого-то убил, что ли?

Остряков, знающий блудняки Лёхи не понаслышке, тут же подключился к предстартовому инструктажу:

– Ага! Что-то я давно нашего кавалериста не видел… Точно убил! И съел!!! – Николай сделал зверское выражение лица. – Признавайся, упырь, как ты пьёшь кровь невинных кавалеристов!

И вот теперь Лёха привычно вращал такой знакомый «руль от автобуса» – здоровенный железный штурвал, с немного тяжёлым ходом, требовавший вложения силы всей перемазанной ладони и чуть-чуть души. Моторы гудели на спокойном крейсерском режиме, корпус едва дрожал от напряжения, а вибрация от винтов отзывалась в пояснице и седалище как лёгкое предупреждение: не расслабляй ягодицы, командир.

Лёха молчал. Впереди простиралось море. Тихое, синее, пока ещё безмятежное. Направляемый уверенной рукой, самолёт шустро летел туда, в квадрат 57-12 по улитке 8, примерно в трёхстах километрах от Картахены, почти у самого алжирского побережья. Туда, откуда пришла короткая, даже скорее истеричная телеграмма с республиканского крейсера «Либертад»:

«Снова атакован крейсером мятежников “Балеарес”. Требуется помощь авиации. Срочно. Буиса. Алафузов.»

Лёха прочитал её дважды. Потом вместе со штурманом посмотрел развернутую тут же карту, ткнул в нужную точку и махнул рукой – поехали.

Один борт и две бомбы – это было всё, что смогла оперативно выставить республика на помощь двум лёгким крейсерам, семерым эсминцам и трём транспортным пароходам в борьбе с одним тяжёлым крейсером националистов.

Плавно работая штурвалом и прислушиваясь к монотонному пению двигателей, Лёха вспомнил, как в его будущем пятьсот миллионов европейцев просили триста тридцать миллионов американцев защитить их от ста сорока миллионов русских.

Борт поднят, задача поставлена, координаты заданы…

На горизонте уже угадывалась тонкая белая линия – пена над водой. Где-то там, у алжирского берега, сейчас кипела работа тяжёлых орудий, там удирал конвой и грохотала канонада. Там ждали Лёху.

И Лёха, не отвлекаясь от горизонта, лишь крепче сжал штурвал, сжал в узкую полоску губы и, сделав волевое лицо – как на плакате «Родина-мать зовёт», – патетично проговорил вслух:

– Вот зараза, не зря зад чесался три дня назад!

Глава 6. «Май-Гей-эН Фре-рес!»

Сентябрь 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.

Огромный ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес, что в пригороде Картахены, был плотно заселён возбуждённым народом, с энтузиазмом участвующим в митинге – или наоборот, не успевшим во время слинять.

Отмытый до скрипа, свежевыбритый, с бинтом на левой руке и совершенно балдёжным ощущением чистоты во всех частях тела, лётчик Хренов с комфортом развалился на ящике у окна и умиротворённо дремал.

Прошло всего несколько дней с момента возвращения из такой, казалось бы, уже далёкой командировки во Францию, а он уже успел разжиться новеньким истребителем и даже слетать на помощь флоту аж к побережью Алжира и, главное, тут Лёха самодовольно улыбнулся, суметь вернуться. Вот только нормально выспаться ему давно не удавалось.

Но уже через полчаса это умиротворение пошло крупными трещинами – как раз в тот момент, когда за кафедрой из сбитых досок замполит Кишиненко начал патетично зачитывать перед толпой местных бойцов агитационную речь о советских воинах, отправляющих интернациональный долг.

(Да, да, Лёха был абсолютно уверен, что именно так и расслышал – отправляющих– сквозь охватывающую его дрему после сытного ужина, справленного тайным, но щедрым глоточком вина.)

И, как назло, во всей этой речи с намёками, патетикой и натужными метафорами многое как-то очень уж подозрительно указывало на Лёху.

Одно дело – думать такие штуки про себя, сидя в туалете, или обсуждать их за дружеским возлиянием, а совсем другое – слушать, как их вещает с трибуны человек в кожанке и с горящими глазами.

Наш герой же счастливо кемарил у окна ангара, в новом оливковом комбинезоне, только что с большим трудом выменянном у интендантов на… ну, по большому счёту неважно, чего стоило Лёхе раздобыть новый комбез. Погонов, кубарей, галунов или каких-то иных знаков отличия не предполагалось – по соображениям секретности и солидарности с испанскими товарищами. В качестве талисмана Лёха прикрутил на грудь сохранившийся у него ещё с Качи небольшой знак морской авиации СССР.

Он изо всех сил старался не захрапеть, чтобы не вызвать у замполита приступ сердечной агонии. Усилием воли Лёха в очередной раз вынырнул из обволакивающей его дремоты, старательно тараща свои голубые, честные, но стремительно закрывающиеся глаза и вернул внимание к замполиту, который продолжал греметь с кафедры:

– …Товарищи! И чем дольше длится эта война, тем яснее становится её смысл…

Было видно, как политическому лидеру не терпится пройтись взад-вперёд по сцене, махнуть рукой в пламенном призыве, но самодельная кафедра совсем не оставляла места работнику разговорного жанра. Он периодически забывался и делал шаг в сторону, оступался, терял равновесие, судорожно хватался за кафедру и с трудом возвращал своё тело в вертикальное положение.

В такие моменты Лёха несколько оживал и с интересом ждал, не порадует ли партиец собравшихся акробатическим кульбитом.

В какой-то момент замполит застопорился. На лице его появилось выражение человека, у которого в голове сразу несколько мыслей подрались за доступ к речевому аппарату. Он застыл, вперившись глазами в воздух, и Лёха понял – Кишиненко забыл, что хотел сказать.

Пока преподобный товарищ Кишиненко собирался с мыслями и переходил от патриотизма к долгу, Лёхин взгляд скользнул с его защитных галифе…

…на вьющиеся тёмные волосы, которые качнулись в воздухе перед ним. Молодая испанка – тряхнув головой, точно сбрасывая с плеч жаркий воздух вокруг, – взглянула на Лёху и коротко кивнула на ящик рядом. Мол – можно?

Лёха судорожно дёрнулся, подвинулся на деревянной таре. Зашипел, когда толстая заноза въехала ему точно в поджарый зад.

– Твою ж… – сдавленно прошипел он. – Прошу сеньорита! – Сквозь слёзы выдал самую обворожительную улыбку из возможных синеглазый ловелас.

Испанка улыбнулась, и симпатичная женская попка, аккуратно очерченная лёгким летним платьем, с ловкостью опытного штурмана зашла на посадку. Лёха только успел подложить свою куртку, стараясь уберечь округлую прелесть от знакомства с шершавой древесиной.

Его дрема рассыпалась в пыль в тот же самый миг.

А сам он, пользуясь паузой, медленно повернулся. Справа от него сидела испанка – молодая, загорелая, с серьёзным лицом и красивой линией шеи. Обнажённое плечо её почти касалось Лёхиного комбинезона, а высокая грудь чуть покачивалась в такт дыханию. Тонкая кожа, веснушки, родинка у ключицы… Лёха сглотнул.

Наденька исчезла из объятий нашего героя со всеми своими выдающимися прелестями уже достаточно давно, и молодой мужской организм сам, без участия мозга, совершил логичный выбор между грубым волосатым мужиком на трибуне и манящим девичьим телом рядом.

Пока Кишиненко увлёкся перечислением глобальных врагов трудового народа, Лёха чуть повернулся и едва заметно опустил глаза вправо. Её бедро рядом, плотно обтянутое тонкой тканью, сверкающие из-под обреза платья симпатичные коленки – неимоверно притягивали горящий взгляд изрядно застрявшего в воздержании молодого лётчика.

Обладательница обнажённого, загорелого, с аккуратной родинкой ниже ключицы плеча, внимательно слушала перевод речи, слегка наклонившись вперёд, приоткрыв губы, вызывая у Лёхи ассоциации далеко не политического свойства. Глаза же её оставались серьёзными.

Лёха чуть подвинулся, сделал вид, что ему неудобно сидеть, поёрзал, поправил воротник и медленно, будто просто опираясь, он положил ладонь на её бедро – осторожно, почти невесомо. Испанка не шелохнулась, только её губы затрепетали, будто что-то прошептали без звука. Потом она двинула рукой, будто хотела поправить оборки на платье, но как-то не рассчитала – и промахнулась… мимо своего бедра, мимо Лёхиной руки, её ладонь на миг опустилась ниже. Гораздо ниже.

Лёха застыл от неожиданности. Вся сонливость слетела в один момент. Глаза у него расширились и встретились с её глазами – тёплыми, тёмными, томными и задорно поблёскивающими. Уголки её губ дрогнули в неуловимой улыбке.

Она ловко вернула руку и, не отводя взгляда, аккуратно сжала его ладонь на своём бедре…

И тут как назло загремело:

– Ура, товарищи! – возглас замполита обрушился как ушат ледяной воды на Лёхину голову.

В этот момент из-за сцены вынесли аккордеон, и замполит вдохновенно пропел:

– Попросим на сцену лётчика Алексея Хренова! Мы знаем – он расстался со своей гармошкой, чтобы спасти наших товарищей, и партия решила подарить ему вот, новую! Гармошка от французских коммунистов! Maugein Frères!

– Май-Гей-эН Фре-рес! – по слогам прочитал название замполит, вызывая у Лёхи судорожный тик в левом веке.

Толпа среагировала бурно, кто-то вскочил, захлопали. Испанка шустро убрала руку, зацепив по пути колено молодого человека… Лёха с сожалением поднялся.

Интереснейший сюжет рухнул под натиском партийного энтузиазма.

На мгновение он посмотрел на аккордеон – красивый, лакированный, с металлическим блеском застёжек и кожаными мехами. Потом – на испанку, всё ещё улыбающуюся ему уголками губ. Её глаз вдруг хитро, еле уловимо подмигнул и её красиво очерченные губы сложились на миг в неуловимый «чмок».

"Эх! Похоже, спать мне и сегодня ночью не доведётся…" – шарахнулась в мозгу интереснейшая мысль, пока Лёха пробирался на трибуну.

А буквально неделей ранее…

07 сентября 1937 года. Тридцать миль севернее мыса Шершель, побережье французского Алжира.

Альферес де навио Мигель Пардо де Донлебун – для русского читателя понятнее будет звучать – младший лейтенант Мигель по фамилии Пардо, из деревни, хорошо – из благородного рода, владеющего замком Донлебун в Астурии. Хотя замком их небогатое деревенское поместье назвать было можно с очень и очень большой натяжкой.

Он стоял у своих 120-миллиметровых орудий и прижав к глазам бинокль, так что вокруг глаз отпечатались круги, как у лемура, с хмурой ненавистью вглядывался в пару лёгких крейсеров, что упорно держались параллельным курсом вдалеке. И достаточно регулярно стреляющих.

Будучи рождён в аристократической семье, Мигель не мыслил своей жизни без морской службы. Он закончил морской колледж с отличием, служил с фанатичным усердием, стараясь быть по мальчишески строгим, вызывая улыбки и некоторое уважение среди командования.

Но 1931 год стал годом личной трагедии. Когда король отрёкся от престола, а на кораблях власть захватили матросы, Мигель, тогда ещё кадет, рыдал. Грубая матросня устроила настоящий балаган – его тут же переименовали в «Пардон! Дон Ле Бум». Что в дословном переводе на русский звучало бы как «Привет! «Господин Задница». Жуткая насмешка, да ещё и с намёком на взрыв – для артиллериста оскорбление вдвойне.

Мигель ни секунды не сомневался, на чью сторону встать, когда в Ферроле вспыхнул мятеж. Он поддержал Франко с твердостью дворянского достоинства и ненавистью, которую питал ко всем, кто позволил оплевать флот короля. И сейчас, спустя шесть лет, среди матросов он считался жёстким, даже злобным командиром – но хорошо знающим своё дело.

Было раннее утро. Солнце вставало из-за алжирского берега, воздух ещё не нагрелся, но напряжение уже густо висело в воздухе.

Его 120-миллиметровые орудия ждали приказа, а он, стоя у оптического дальномера, не сводил глаз с целей. Крейсера противника шли по касательной, огибая арьергард республиканского конвоя.

– Не спать, вы, ленивые задницы! – рявкнул он. – Почему первые выстрелы сложены черти как? Какой идиот притащил сюда осветительные снаряды?! Мы что, салют этим ублюдкам устраивать собираемся?!

– Так положено… – неуверенно пробормотал подносчик, испуганно мигая. – Нам их теперь обратно в трюм тащить?

– Оставьте! Сложите там, на переборке! – махнул рукой Мигель, не желая отвлекать расчёт в напряженной обстановке.

Он даже не представлял, чего будет стоить его решение.

Ночью они шли вдоль побережья, отрезая путь республиканским торговцам. Их «Балеарес» – красавец-крейсер, только что спущенный на воду, сверкающий грозными восьмидюймовыми орудиями, должен был стать гордостью флота и кошмаром для любого кто встанет на его пути.

И вот на рассвете он столкнулся с республиканским конвоем, крадущимся вдоль алжирского побережья…

По отдельности весь этот конвой был ему на один зуб – один снаряд, один взрыв. Но их было слишком много. Торговые суда рванули наутёк, за ними развернулся эскорт из семи эсминцев, и весь этот рой бежал обратно, на юг, к французскому берегу Алжира. «Балеарес» лёг на курс к северо-востоку, заходя в хвост конвоя, готовясь начать методичную резню.

Казалось, пара лёгких крейсеров, сопровождавших торговцев, тоже бросилась наутёк. Но, преодолев начальный бардак и организовавшись, более мелкий пристроился в кильватер с своему более крупному собрату. Они парой зашли на его «Балеарес» с кормы и начали медленно и упорно отжимать его от конвоя. Их орудия уже начинали работать – периодически в небо взлетали дымные шапки от залпов и на пока приличном расстоянии от их крейсера начали вставать пенные столбы воды.

Пока для его 120 мм пушек было еще далеко…

Но это «пока» скоро закончится. Дон Ле-Бум сжал зубы, и, не отрываясь от бинокля, злобно прошептал:

– Don Le-Bum, говорите… Сейчас мы посмотрим, какой бум я устрою в ваших подлых задницах!

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Лёха, сощурившись сквозь лётные очки, внимательно вглядывался в линию горизонта. Сначала ничего особенного не было видно – только полоска побережья Алжира вдали и ровный, ленивый блеск прибоя. Но вскоре темные пятна внизу стали оживать и постепенно превращаться из клякс на горизонте в участников драматического действия. Один за другим проявились три чёрных, изрядно дымящих, силуэта – пароходы. Короткие, пузатые, медленные, они разбегаюсь в стороны, общим курсом на юг, к берегу. За ними рассыпались узкие, стремительные тени, готовые рвануть на перехват. Семёрка эсминцев, как овчарки, пасущие стадо, была вынуждены сопровождать медлительные транспорты, растянувших гигантским неправильным серпом, охватывая пароходы.

Со стороны моря, метров на триста ниже Лёхи, на эту орду заходил красивый клин трёхмоторных, серо-чёрных, пятнистых самолетов, собираясь атаковать транспорты и эсминцы сопровождения.

«С нашими то бомбами только на этих Пипистроне и охотиться!!» – раздраженно подумал Лёха.

В мозгу всплыло воспоминание, как им подвешивали эти две дефицитные, в трудом выцарапанные морской группой со склада бомбы. Оказалось замполит не восприимчив к акустическому воздействию матюгальника и появился у самолёта ровно в миг, когда перемазанный в краске Лёха гнал предполётный контроль.

– Партия вам предоставила самые дорогие Бомбы! Их у нас мало. Товарищи лётчики, вы должны взять обязательство топить одного врага одной бомбой! Как снайперы. Один выстрел – один труп.

Пехотный замполит на аэродроме, это, конечно, эпическая сила.

– Обязательно! Товарищ комиссар! Мы же их запускаем как камешки по воде, бомба прыгает и топит фашистские корабли один за другим! – сделав серьёзное лицо пообещал замполиту кровавый маньяк, пихаясь в кабину.

Лёха потянулся вперёд, положил самолёт в пологий вираж на одно крыло, потом на другое, пытаясь разглядеть сквозь стекло кабины обстановку в море. Прямо по курсу, чуть дальше от берега, в направлении на северо-восток полным ходом, оставляя за собой широкий пенный шлейф, двигался крупный корабль – по два крупных орудия в двух башнях на носу и корме, и, судя по форме труб, объединенным в единую нашлёпку – "Канарис" или "Балеарис", переделал их в более произносимый вариант Лёха – уходящий с чуть заметным следом дыма. Его отжимала от конвоя пара более мелких крейсеров идущих в кильватерной колоне.