Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая

С высоты казалось, будто кто-то устроил фейерверк: у переднего из преследующих кораблей вспыхнули сразу три огненных шапки дыма – выстрелы. Потом ещё раз. Через несколько секунд около преследуемого корабля встали столбы воды.

Удирающий крейсер выстрелил в ответ двумя задними башнями и уже гораздо более крупные столбы воды встали на пути кильватерной колонны преследователей, правда значительно дальше от цели.

Лёха пригнул голову вниз и глянул в малюсенькое окно в переборке, отделяющие его от кабины штурмана в носу самолета. Он посмотрел на штурмана, сидящего к нему спиной, и трижды щелкнул тумблером лампочек сигнализации на приборной панели.

«Готовься!». Потом накренил машину влево, уводя её вираж, чтобы выйти на боевой курс.

«Заходить будем со стороны пары крейсеров, глядишь и отвлекутся зенитчики..» – да и солнце в глаза им будет слепить, решил наш герой.

У них было две бомбы и только один шанс. Ещё на земле, перед вылетом, они со штурманом, лейтенантом Александром Александровым обсудили возможные варианты атаки. Либо заходить вдоль оси корабли и бомбить с высоты, пытаясь попасть в идущий на полном ходу крейсер с минимальными шансами на успех. Либо – топ-мачтовый сброс: низко, очень низко, поперёк курса цели, сбросив бомбы почти у самой глади воды, чтобы те отскочив от поверхности воды, поскакали, как плоские камешки.

– Я бы попробовал по-мачтовому… – сказал тогда Саша, нервно потирая ладони, – но я… я ни разу этого не делал.

– Как говорила одна моя знакомая, всё когда-то бывает в первый раз! – произнес тогда Лёха, умолчав про совершенно интереснейшую позицию его знакомой, в которой это было произнесено. – Ну значит, сегодня будет в первый.

И вот теперь, сделав вираж и развернув самолёт, он начинал заход точно поперёк курса франкистского крейсера.

Если бы кто-нибудь в этот момент смог заглянуть в кабину этого бомбардировщика хотя бы краем глаза – его бы точно хватил удар. Инсульт, инфаркт и диарея одновременно или последовательно, сразили бы любого впечатлительного наблюдателя.

В кокпите, держа обеими руками здоровенную, обляпанную алой краской, баранку управления – словно рулевое колесо от советского автобуса, – сидел молодой парень, весь в кровавых разводах, брызгах и пятнах, будто его выдернули с бойни и посадили сушиться прямо за штурвал.

Улыбка – широкая, хищная, перекошенная от адреналина – не сходила с его лица. Прищуренные голубые глаза светились. Он слегка наклонился вперёд, будто желая заглянуть в лицо врагу через ветровое стекло, и тихо, почти ласково, выдохнул:

– Ну теперь держитесь, суки!…

Глава 7. «Пардон! Дон Ле-Бум!»

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Младший лейтенант Мигель Пардо де Донлебун снова прижал к глазам бинокль так, что лемурьи круги отпечатались в очередной раз. Где-то на высоте в пару километров, почти слившись с утренней дымкой, серебристой стрекозой скользил самолёт. Одинокий двухмоторный бомбардировщик, осторожный и хитрый – он шёл дугой, обходя с тыла республиканские крейсеры. Мигель прищурился. Вроде бы у франко таких не было. Или это итальяшки… Хотя он видел, как прошли строем трехмоторные пёстрые самолеты. Какого чёрта он там делает?

В принципе, его 120-миллиметровки могли достать до такой высоты. Теоретически. Он об этом читал. Но с этими болванами из Ферроля, набранными в расчёты по принципу «у кого руки не растут из задницы», мечтать о прицельной стрельбе по воздушным целям было даже не фантастикой. Это было бы богохульство. Самолёт чуть снизился, потом, как бы лениво, скользнул на крыло, исчезая за крейсерами. Мигель снова сосредоточился на главной цели – тем более что обстрел со стороны крейсеров стал явно точнее: пару раз столбы воды встали рядом с «Балеарес», и осколки гулко простучали где-то по носу корабля.

Мигель отвёл взгляд от преследователей и снова заметил бомбардировщик. Тот же серебристый силуэт, только теперь он не сверкал высоко в небе, а стелился над самой водой. Он шёл низко, не выше двадцати метров, и курсом прямо на «Балеарес».

– К бою! – рявкнул Донлебун, так что один из подносчиков выронил снаряд… и с трудом подхватил его над самой палубой.

– Тупые скотоложцы! Руки повыдёргиваю! – Мигель перестал себя сдерживать в формулировках.

Дальномерщики, запинаясь, выдали первые установки. Ветер разносил их голоса по палубе, барабаня в уши, как набат. Самолёт уже был не дальше километра.

«Очень близко», – мелькнула мысль в мозгу младшего лейтенанта.

– Огонь! – заорал Мигель, отбрасывая бинокль.

Грохот выстрела первого орудия выдал огненную вспышку и шарахнувшую по ушам ударную волну. Второе его орудие запоздало на долю секунды, но тоже взревело, изрыгнув снаряд. И вдруг – по курсу самолёта вспыхнул яркий шар. Белый, слепящий, как при взрыве гранаты. Через мгновение он с шипением исчез в море, оставляя за собой дымный след.

– Какой идиот зарядил осветительную гранату?! – сорвался на визг Донлебун, и в этот момент в уши врезалась истеричная очередь зенитного автомата. Металлический визг, трассеры, рвущие воздух – сначала чуть выше самолёта, потом трассер резко прыгнул вниз, и очередь пересекла его курс. Самолёт дёрнулся вверх, как рыба, пойманная за жабры. Зенитка вдруг чихнула, захлёбнулась, и огненный след трассера оборвался.

И тут от несущегося навстречу самолёта отделились два крошечных предмета.

– Madre de Dios… – прошептал Мигель, сжав кулаки на борту дальномера.

Они падали – нет, не просто падали, а скакали по волнам, как плоские камешки, пущенные сильной рукой. Быстро. Стремительно. И неслись они прямо к его кораблю.

Середина сентября 1937 года. Военно-морской госпиталь Картахены.

У неё получилось.

Любочка стояла в коридоре военно-морского госпиталя Картахены, только что выйдя из операционной, где ассистировала хирургу – очень симпатичный испанец, – мимоходом отметила она и стёрла пот со лба марлевым тампоном. Сквозь гул голосов и грохот носилок в приёмной, сквозь напряжённый, но привычный шум госпиталя она вдруг поймала это простое, чёткое ощущение – у неё получилось.

Получилось выбраться. Получилось перевестись. Получилось уехать "добровольцем".

Особист тогда пыхтел, сопел, бурчал что-то под нос – про дисциплину, про неподконтрольные перемещения, про якобы «связи с международными элементами», но в итоге вредить не стал. Командование, на удивление, молниеносно подписало документы и всячески способствовало. Возможно, сработала рекомендация замначмеда флота – Валерия Афанасьевича, которому она, конечно, понравилась.

Тут Любочка загадочно улыбнулась, лукаво стрельнув вокруг глазками. А может быть, просто совпало, и кто-то наверху решил отправить медика в Испанию – и почему бы и не её?

Как бы там ни было, спустя два месяца после той злополучной фразы она стояла вот здесь – в Картахене, в белом халате, со слегка трясущимися руками, но совершенно счастливая. И с чувством, которого ей давно не хватало: чувством, что она управляет своей жизнью.

Испания… Она и не представляла, насколько она другая. Неведомая, обжигающе яркая, почти сказочная. Не как на плакатах – а настоящая. Пыльная, шумная, жгучая, пёстрая. Когда они только высадились в порту, она, несмотря на усталость, шла с фанерным чемоданом, не отводя глаз – всё было чужим и прекрасным. Рыбаки на берегу, гудки катеров, виноград на жарком базаре, и лица – такие непохожие, и всё же… такие тёплые.

Её направили в морской госпиталь Картахены – и она сразу почувствовала, что церемониться тут с ней никто не будет. Ассистировать в операционной – пожалуйста. Шить раны, промывать ожоги, вытаскивать осколки – с первого дня. Опыта у неё, конечно, было… кот наплакал. Но хотя губы у неё иногда и тряслись, руки не дрожали. А уж когда в первый же день испанский доктор с усами буркнул ей «¡Rápido, doctora!» – и она поняла, о чём он. – «Быстро, врачиха!» – Люба ощутила себя на месте.

Язык? Она и сама не поняла, как стала его впитывать. Всё шло через уши, через пальцы, через глаза. Какой-то внутренний переводчик включился, может, от переутомления, может, от злости. А может, от радости. Всё было другим. Даже кухня. Да, с продуктами было напряжённо – война. Но виноград был сладкий, хлеб – с хрустящей коркой, а кофе… кофе был чёрный, как «ж**ппе-у-нехра» – Люба применила какой-то сложный медицинский термин, и бодрил лучше морфия.

И, конечно, мужчины…

Тут она чуть улыбнулась. Нет, ничего такого. Дальше взглядов и пары слишком уж долгих рукопожатий дело пока не заходило. Но… было приятно. Это простое, доброжелательное внимание здесь казалось почти лаской. Смотрели, иногда говорили что-то мягко, с этим их обволакивающим испанским r. Даже свои, советские военно-морские товарищи радовали борьбой за её внимание. И ей это нравилось.

«Кто знает…» – с медицинской циничностью подумала Любочка. – «Вон сколько девочек нашли тут себе мужиков. А чем я хуже?»

Любочка выдохнула, сбросив с плеч напряжение прошедшей операции, и, разминая затёкшие пальцы, оглянулась по сторонам. Коридор был пуст – за окнами уже темнело, дежурная смена только собиралась заступать, и в госпитале стояла редкая тишина. Она уверенно шагнула в сторону санитарного блока, по-нашему – просто в сор…

Военврач третьего ранга Любовь Аркадьевна ловко подтянула хлопчатобумажные штанишки на завязочках – форма у них тут была своя, смесь удобства с медицинской самодеятельностью. Затем аккуратно поправила выбившуюся прядь, мельком глянув в зеркало над раковиной, и хмыкнула – усталая, но красивая.

«Скоро заступать. Надо бы подготовиться. А то раз и снова в бой, так и не успеть можно… построить коммунизм!» – советский доктор уверенно толкнула дверь, за которой блестело эмалированное изделие классической английской формы с высоким бачком под потолком и блестящей цепочкой… И даже запах был… ну, терпимый.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Лёха дважды щёлкнул тумблером на панели приборов, мигнув лампочкой – коротко, почти весело, как если бы это был звонок в парадной, а не сигнал к боевому заходу. Затем, наклонившись вперёд и почти согнувшись, заглянул в крошечное окошко к штурману в разделяющей их переборке. Он скорчил рожу, замахал рукой и, выпучив глаза, показал кулак, а затем резко растопырил пальцы – мол, пошли крошить фашистов.

Если бы кто-нибудь вменяемый, знакомый с языком глухонемых, увидел эту немую пантомиму – его бы точно хватил кондратий. Но лейтенант Саша, просидевший скрючившись в своей конуре весь полёт, только заулыбался в ответ – радостно, пусть и с оттенком нервности. И, не поднимаясь, показал вверх большой палец.

«Хммм», – подумал Лёха. «Ничего более осмысленного в голову не пришло.»

Снова прикинув маршрут захода на крейсер, Лёха скривился так, что у него на лбу обозначились две яростные складки. Краем глаза он заметил справа вдали движение – над морем, на небольшой высоте, тройка светло-серых трёхмоторных бомбардировщиков нагло и беззастенчиво пёрла в атаку.

– Сука… – выдохнул он сквозь зубы. – Я тут с бомбами тащусь, как ишак беременный, пукнуть лишний раз боюсь, а эти сраные пипистроне парадным строем на наши транспорты маршируют.

Вдалеке вспухали грязно-серые клубы от разрывов, эсминцы включились в концерт, в попытке защитить транспорты.

– Итальяшки… вам же сюда тоже километров двести пятьдесят от Майорки лететь, – процедил Лёха. – Ну подождите. Я сейчас свой груз скину и вернусь, поучаствовать в вашем празднике жизни!

Он чуть подтянул штурвал, выравнивая машину перед сбросом. В животе зашевелилась холодная злость.

Он аккуратно положил самолёт на левое крыло. Фюзеляж завибрировал, перемазанный штурвал в руках налился тяжестью, словно сам чувствовал, как впереди сгущается светлое будущее.

Машина ровно пошла в снижение, скользя с рёвом, вжимаясь в воздух. Через пару минут Лёха выровнял её на высоте примерно сто пятьдесят метров. Справа, в двух километрах, рассекая волны и оставляя за собой красивую пену, спешили два республиканских крейсера. Самолёт стремительно проходил у них по носу.

Серый корпус мятежного крейсера становился всё больше и отчётливее. До него оставалось ещё две минуты полёта.

С глухим стуком распахнулись створки бомболюка, и тут левая красная лампочка бибикнула дважды. Лёха дал немного левую педаль, выжал и снова выровнял самолёт.

Все лампочки коротко пискнули. Идём ровно.

Он сбросил высоту до тридцати метров. Море неслось под ним чёрно-серым полотном, где с трудом различались гребни волн. А впереди уже виднелась широкая туша крейсера – стальная, с четырьмя огромными башнями, развернутыми в сторону преследователей, с тонкими стволами зениток, нащупывающих свою жертву. Угрюмая и холодная.

Ещё минута. Самолёт нёсся низко над водой на боевом курсе. Ещё минуту – и сброс.

И тут в небе, прямо перед ними, вспыхнула яркая Хиросима.

Это была не «вспышка». Это было ОНО. Ярость солнца, растёкшаяся по воздуху, слепя всё вокруг. Инстинкты сделали всё за него: глаза зажмурились, руки сами собой чуть потянули штурвал на себя – лишь бы не впилиться в воду вслепую.

Самолёт вдруг словно вспух, его тряхнуло, повело, как будто он наскочил на лежачего полицейского в своём стремительном полёте.

Бомбы ушли в свой последний полёт.

Перед глазами Лёхи всё ещё плавали радужные круги – как от сварки, от внезапно включённой дуги прямо в лицо. Сквозь боль и слёзы он потянул штурвал на себя, стараясь перепрыгнуть надвигающуюся тушу крейсера. Он почти не видел, скорее чувствовал, как реагирует самолёт.

Серый корпус крейсера возник прямо перед ними – огромный, страшный, летящий навстречу. Мгновение – и под брюхом самолёта промелькнули башни. Тёмные пятна, грозные, с зияющими жерлами.

И тут что-то стукнуло их в крыло. Глухой удар, будто кто-то снаружи саданул по правому крылу кувалдой. Самолёт дёрнуло, потащило вбок, словно в воздухе кто-то схватил его и потянул. Лёха инстинктивно отработал нарастающий крен.

Сзади, в глубине ревущего неба, что-то резко и яростно хлопнуло – короткий, смачный взрыв, будто кто-то с силой швырнул раскалённую плиту в воду. Самолёт чуть дрогнул от отражённой волны, металлический корпус прозвенел натянуто, как струна.

Лёха не успел даже вздрогнуть, как пришло продолжение. Второй взрыв разорвал тишину мгновением позже – громче, злее. Казалось, удар прошёл прямо сквозь воздух, точно хлыст, с хриплым звоном и сухим гулом. Самолёт повело, затрясло, будто его окатили мощным шквалом сзади.

«Это мы знатно куда-то попали», – только и успел подумать наш герой.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Справа, ближе к корме, там, где под палубой стояли строенные торпедные аппараты, внезапно грохнуло так, будто сам бог войны рассерженно хлопнул дверью. Следом – без паузы – второй удар врезался по ушам. Ничуть не слабее первого. Оглушительный, жуткий, с металлическим визгом и утробным рёвом, в борту корабля расцвёл огненный цветок.