Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая

С тех пор как их перебросили в Лериду почти две недели назад, все вымотались и смертельно устали, боевая работа шла почти без остановки. Всё, что можно было стянуть из резервов, стянули сюда. Даже морскую эскадрилью задействовали по полной. С утра они всей толпой, как выразился Остряков, слетали на Сарагосу – били по франкистской колонне, что ползла по дороге к востоку от города. И вот теперь – новая цель: требовалось ввалить по скоплению техники франкистов у Бельчите. Приказ пришёл внезапно, без расшифровки, но с пометкой: «всем готовым – немедленно вылететь».

На Лёхин борт, после того как Николай Зобов выбыл с ранением, поставили нового командира – Александра Тихомирова, молодого парня, только попавшего в Испанию с последним пароходом из Одессы. Штурманом к нему определили Степана Феоктистова, также из последнего пополнения – с виду угрюмого, зато спокойного как гранит. Усилили их испанцем-стрелком, из тех, кто не говорит по-русски, но зато активно машет руками в разговоре – вот и получился лоскутный экипаж, собранный наспех, будто подменная форма в парадном строю.

Сначала Николай попытался возразить. Мысль о том, чтобы отправить одиночный бомбардировщик в район, где, по всей вероятности, будут дежурить истребители противника, казалась ему безрассудной.

Сенаторов тяжело вздохнул, будто пропуская через себя весь груз решения, и сдержанным голосом объяснил Острякову:

– Надо любой ценой ударить по скоплению техники у Бельчите, туда идёт основная группа. Чтобы расчистить им дорогу и отвлечь внимание, придётся отправить один бомбардировщик на полчаса раньше к Хуеске. Понимаю, риск большой…

Он помолчал, затем добавил мрачно:

– Экипаж проинструктировали: подходить к цели на полной скорости, на максимальной высоте, вывалить всё с ходу над целью – и сразу же разворот назад.

Сейчас, наблюдая, как СБ уходит в небо, Николай мрачно стиснул зубы. Хотелось верить, что они справятся. Что небо будет к ним благосклонно, и что немцы, если и появятся, не успеют вовремя.

До его собственного вылета оставалось чуть больше получаса. Экипажи сидели в тени под крыльями, дожидаясь команды. Воздух дрожал над раскалённой взлётной полосой. Николай, почесав зудящее под комбинезоном тело, бросил взгляд туда, где едва различимым силуэтом в небе исчезал Лёхин самолёт.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

«Энвой» медленно, почти лениво выруливал на взлётную полосу. Складывалось впечатление, что на французском аэродроме никто особенно не интересовался происходящим – ни дежурный на вышке управления, ни парни в брезентовых куртках, курившие у ангара. Никому не было дела до того, что в воздух собирается подняться машина с неряшливо заклеенным, пробитым пулями крылом.

Лёха сидел за штурвалом – внешне спокойный, но с безумным напряжением внутри, лихорадочно пытаясь придумать выход из этого крайне неприятного положения. Двигатели набрали обороты, и он, плавно поддав на рычаги, вывел машину на старт. Самолёт, вздрагивая, начал разбег, и вскоре трава аэродрома осталась позади – за окнами потянулась знакомая, уже почти родная французская земля. Он поднял нос, и самолёт, ревя моторами, пошёл в плавный набор высоты. Чуть набрав высоту и выровняв курс, он аккуратно потянул ручку влево, с надеждой направляя машину к югу, в сторону Мадрида.

И тут, прямо над его ухом, раздался истеричный голос Гадео – визгливый, сорвавшийся на крик, будто лопнула натянутая струна.

– Куда?! Лети вдоль побережья! Живо!!

И в следующий момент Лёха почувствовал, как в бок больно ткнули чем-то металлическим.

– Сука! Козёл вонючий… – выдохнул он сквозь зубы и медленно повернул голову.

Гадео, нервный, с горящими глазами, сидел сразу за ним и прижимал к его рёбрам пистолет, дрожащими пальцами сжимая рукоять.

Лёха зло глянул в зеркало заднего обзора, встроенное в рамку над головой. В конце салона, как сваленные в кучу мешки, лежали связанный Васюк и постанывающий Смирнов. Лиц их почти не было видно – лишь движения и тени.

А вот здоровенный придурок с жидкой бородёнкой и идиотским выражением лица приник к правому иллюминатору и радостно улыбался, как будто ехал на экскурсию. Он потирал ладони, что-то негромко приговаривал себе под нос и, кажется, ещё чуть-чуть – и он начал бы пускать слюну от восторга.

Лёха выдохнул и перевёл взгляд на море. Хорошо. Вдоль побережья – так вдоль побережья. Но мысленно он уже просчитывал, сколько осталось до испанской границы и как достать надёжно спрятанный под приборной панелью тот самый «Браунинг».

«Н-да… так вот и предвосхитишь подвиг Гастелло. Придётся где-нибудь в Бильбао выбрать корабль франкистов побольше!» – кипели в голове пилота поневоле мрачные мысли.

Потому что лететь – это одно.

А вот сдаваться в плен Франко он не собирался от слова совсем.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Уэски.

Обер-лейтенант Харро Хардер, высокий блондин с чертами лица, словно вырезанными по эталону арийской расы, уверенно шёл к своему новому истребителю Messerschmitt Bf-109B. Ему было всего двадцать четыре, но за спиной уже числился год войны, победа и заработанная репутация надёжного и хладнокровного пилота. Он был молод, амбициозен, и именно его фотография, казалось, могла бы иллюстрировать смысл существования Главного управления СС по расе и поселению.

Солнце испанского лета палило безжалостно, но Хардер, привыкший к жаре, не обращал на это внимания.

Когда-то, в начале 1937-го, он летал на Хенкеле He 51 – тяжеловесном, стремительно устаревающем биплане. Именно на нём он совершил невозможное: в январской схватке над югом Андалусии, в районе наступления на Малагу, он сбил советский И-16 – тот самый «Рата», быстрый, манёвренный моноплан, настоящий кошмар для «хейнкелей». Этот бой запомнился ему навсегда – как пример того, как техника уступает решимости, расчёту и хладнокровию.

Сейчас, летом, его эскадрилья одной из первых пересела на новые Bf 109B – тонкие, резкие, как нож, с новой рацией, а главное – скоростные и с высокой скороподъёмностью. Таких машин было мало, но Хардер сумел превратить нехватку в тактическое преимущество. Из двух уставных летающих "клином" троек самолётов он сделал три подвижные, живые пары, которые могли действовать автономно или поддерживать друг друга, получив вызов по радио.

На стоянке его уже ждал техник, старательно проверяющий машину.

– Как состояние? – спросил Хардер, бросив короткий взгляд на истребитель.

– Всё в порядке, господин обер-лейтенант. Боекомплект полный, топливо заправлено. Приходил приборист – настроил рацию, всё работает.

Хардер кивнул. Он знал цену словам техников и всегда перепроверял, но с этим парнем, мрачным в своей механической точности, мог позволить себе поверить на слово.

Он поднялся по ступенькам приставленной лестницы, устроился в кабине, застегнул ремни. Зафиксировал кислородную маску и щёлкнул переключатель рации.

– Второй, готов к выруливанию, – сказал он в микрофон.

В наушниках зашипело, и раздался знакомый голос ведомого:

– Я второй. Готов к взлёту, господин обер-лейтенант.

– Второй, принято. Взлетаем парой.

Двигатель «мессера» взревел, и самолёт начал разбег по взлётной полосе. Через несколько секунд он оторвался от земли и устремился в небо, набирая высоту.

Хардер взглянул на приборы – всё работало исправно. Он чувствовал, как адреналин разливается по телу, предвкушая полёт.

Патрулирование только начиналось. В небе было пусто, но Хардер не обманывался – тишина над Испанией никогда не длилась долго.

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

«Энвой» шёл на высоте трёх с небольшим километров над побережьем. Слева, у горизонта, тянулась всё ещё французская земля, выцветшая от солнца и пыли, но уже обещающая вскоре перейти в еще более гористую испанскую. А справа же, насколько хватало взгляда, в лучах солнца сверкал Бискайский залив – холодный, безмятежный, равнодушный ко всему, что происходило в кабине.

Лёха сбросил газ до самого минимума, лишь бы только самолет оставался управляемым. Самолёт шёл ровно, чуть подрагивая в потоках воздуха. Он, не отрывая взгляда от обстановки, в очередной раз прокручивал в голове, как бы вышвырнуть этих франкистских ублюдков из своей машины.

И тут сзади донёсся странный звук – что-то сбилось в монотонном ритме, в привычной какофонии двигателя появился фальшивый, живой аккорд. Как будто кто-то резко вдохнул, задышал в захлёб, потом заскребло, зашуршало, заворочалось, глухо хрипя. Что-то живое, сдавленное, неуместное в механическом ритме полёта. Звук борьбы.

Лёха метнул взгляд в зеркало заднего обзора – и остолбенел.

На полу, словно выскочив из ада, Васюк душил толстого испанского придурка. Причём душил, чёрт возьми, развязанными руками. Видимо, Борис Смирнов, превозмогая боль, сумел частично освободить путы на ногах и ослабить верёвки на руках Васюка. А уж тот не раздумывал долго.

Теперь Васюк, казавшийся в мирной жизни неповоротливым здоровяком, выглядел, как бешеный клоп, вцепившийся в спину жирной туши. Испанец с вытаращенными глазами выронил нож, хрипел и лихорадочно пытался отцепить руки со своей шеи. Но его силы уходили, голова дёргалась из стороны в сторону, а Васюк с безумным лицом только давил сильнее.

Серанно Гадео, обернулся, резко дёрнулся – и в тот же миг вскочил, с перекошенным злобой белым лицом, уперевшись головой в потолок. Насколько позволяла тесная кабина, он рванулся вперёд, вытянув вперед руку с пистолетом. Дуло зажатого в руке пистолета дрожало, нацеленное в клубок дерущихся тел.

Леха показалось, он видит, как палец мерзавца начал выбирать короткий ход спускового курка…

Глава 3. Чебурек Судного дня

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

Серрано Гадео вздрогнул, как ужаленный, обернулся на шум и резко вскочил – насколько позволяла теснота салона. Его плечо врезалось в стенку, пистолет дёрнулся в руке, но он тут же выровнялся и, полусогнувшись, качнулся вперёд к клубку дерущихся.

Он целился прямо в эту бешеную груду тел, где Васюк, похожий на разъярённого зверя, вгрызался в тушу арабского мясника. Гадео заорал – сипло, судорожно, на испанском, бессвязными обрывками слов. Лицо у него побелело, как мел, пистолет затрясся в руке, палец лёг на спусковой крючок…

Лёха рванул штурвал влево, загоняя «Энвой» в вираж, пытаясь хоть немного сбить дерганому испанцу линию прицеливания. В этот момент Гадео, кажется, окончательно слетел с катушек. Он вскинул пистолет в сторону кабины, пытаясь поймать в прицел сидящего за штурвалом Лёху.

В крошечной кабине «Энвоя» оглушительно грохнул выстрел.

Лёха вскрикнул – боль обожгла раненное ещё под Барселоной предплечье левой руки. Пуля прошла по касательной, впилась в деревянную обшивку кабины и, преодолев сосновое препятствие, унеслась в голубую бездну за бортом, сделав аккуратную дырку, откуда немедленно потянуло холодным воздухом.

На одних рефлексах Лёха выкрутил штурвал вправо, буквально насилуя удивлённый лайнер, упрямо заставляя инертную тушу самолёта менять курс. «Энвой» резко завалился теперь на другое крыло. Гадео взмахнул руками, ловя равновесие, и сделал шаг вперёд, пытаясь удержаться на ногах.

И тут на сцену вышел Он.

Позабытый в вихре событий, преданный и брошенный Лёхой, но не сломленный и блистающий масляной аурой – Чебурек.

Когда-то он был с мясом. Или, возможно, с «мьсяо». История гавкающего ли, мяукавшего ли мьсяо внутри осталась нераскрытой. Сейчас же его трудно было идентифицировать. Но одно было точно – он был коварен. И лежал он себе в углу на полу, приплюснутый, ещё горячий, вонючий, ждавший звёздного часа. И этот миг настал. Воспользовавшись резким виражом «Энвоя», Чебурек двинулся в атаку!

Нога Гадео чётко наступила прямо в центр его жареной души. Скользкий жир сделал своё дело – подошва захватчика резко поехала вперёд и вбок. Испанец судорожно взмахнул руками, как испуганный гусь крыльями на льду, взвизгнул – и с коротким, глухим ударом рухнул навзничь, влетев головой в переборку.

Пистолет вылетел из его руки, описал грациозную дугу по салону, ударился о подшивку потолка, звякнул и исчез в хвосте самолёта, будто в цирковом номере.

Лёха застыл, глядя в зеркало. Потом его губы дёрнулись в усмешке, и он проорал:

– Что, суки?! Отведали жирного воина фронтового питания!

А в салоне Васюк всё так же яростно душил врага испанского народа, катаясь из стороны в сторону. Боролся с франкистским придурком, не отвлекаясь ни на чебуреки, ни на виражи.

Самый конец августа 1937 года. Небо над Уэской.

Харро Хардер привычно устроился в кабине своего «мессершмитта». Его самолет легко резал воздух и он просто наслаждался полётом. Небо чистое, видимость отличная, воздух ровный, как стекло. Они медленно набирали высоту, удерживая курс юго-восточнее Хуески, к привычной зоне боевого дежурства. Мотор урчал почти ласково, не надрываясь. Сзади и правее, метрах в семидесяти – ста, держался его ведомый.

Всё было спокойно. До этого момента.

Сегодня они прикрывали возвращение своего разведчика – тонкого, как карандаш, «Дорнье-17», шедшего по привычному маршруту из района Барселоны. Харро надеялся, что Йопп Бухвален, пилот «карандаша», не успел залить свои глаза в полёте и встреча пройдёт без приключений. По расчётам, его «юнкерс» должен был скоро показаться с юго-востока.

И вот – есть! В шлемофоне захрипел голос ведомого, всегда хваставшегося своим зрением:

– Первый! Первый! Справа тридцать, самолёт.

Хардер мысленно сплюнул – его ведомый опять первым заметил чёрную точку у горизонта. Маленькая, пока крошечная, она приближалась, с каждой секундой вырастая в далёком небе.

Он слегка наклонил машину, чтобы лучше видеть приближающийся самолёт, и тут…

Хардер сузил глаза – и в следующую секунду мир замер.

От точки отделились ещё более мелкие капельки.

– Бомбы! – пронзила его мозг страшная мысль.

– Первый, первый! – тут же сквозь помехи в наушниках пробился голос его ведомого. – Это не Йопп! Это «мартин»! «Мартин»! Это русские!

Хардер выругался коротко и грязно. Всё стало ясно. Это проклятый русский бомбардировщик, хитро замаскировавшийся под их разведчика.

СБ уже начал разворот, явно стараясь поскорее уйти – свалить из такого негостеприимного неба. Хардер двинул рукоятки газа вперёд до упора. Мотор взревел на высоких оборотах, винт бешено рубил воздух, энергично толкая машину вперёд.

Он даже слегка опустил нос, давая машине чуть больше свободы, разгоняясь ещё сильнее – вниз и немного вправо, под СБ.

С советскими бомбардировщиками он уже сталкивался и знал, что у них мёртвая зона – прямо под фюзеляжем, снизу-сзади. Именно оттуда и надо было заходить.

Расстояние между машинами активно сокращалось. Уже можно было чётко разглядеть матово-зелёную окраску СБ с цветными полосами на киле. Необычный блестящий шарик верхней стрелковой точки, торчащий тонкий ствол нижнего пулемёта, блестящий на солнце колпак кабины пилота. Советский самолёт шёл ровно и не маневрировал, возможно он не заметил настигающую его пару истребителей, или же надеялся уйти за счёт скорости.

Руки чесались открыть огонь, но хотя Хардер и торопился, но всеми силами сдерживал свои, настолько естественные желания. С его двумя дохлыми пулемётами надо было подойти вплотную и бить в упор – так, чтобы первым и последним словом стала прицельная очередь.

Он чуть добрал штурвал на себя, ловя в прицел левый мотор бомбардировщика, и выровнял свой самолёт под брюхом противника, уровняв скорости.

Теперь он видел даже заклёпки на хвосте советского самолёта. Рука сама откинула предохранитель. Сто метров. Почти вплотную.

Он прицелился – и нажал на гашетки пулемётов…

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

Лёха всеми фибрами души хотел бросить штурвал и вписаться в хоровод, что разворачивался в пустом салоне его самолёта. Помочь Васюку, вмазать кулаком по истории, внести личный вклад в борьбу с Франко, наконец. Но, увы – автопилота в его пепелаце не было, и отпускать штурвал значило доверить управление лайнером силам аэродинамики и Господу Богу одновременно. Ни одни, ни другой не вызывали у Лёхи особого доверия.

Позади него, в нелепой позе, возился, пытаясь подняться Гадео, впечатанный головой в стенку – теперь уже просто Серрано. Вид у него был такой, будто его не столько побили, скорее выдернули из розетки.

В это же самое время, под действием очередного лихого виража, валяющийся в конце салона Борис Смирнов, возможно случайно, задел за дверь. Или, может быть, та изначально не была поставлена на стопор – не суть. Главное, что дверь с лёгким металлическим щелчком сорвалась с запора и теперь радостно хлопала. Каждое её движение впускало в салон бодрый поток прохладного воздуха и открывало перед участниками полёта шикарный вид на мелькающий внизу ландшафт, напоминающий гугл-мапс в режиме полёта.

При очередном резком вираже – правом на этот раз, да ещё с просадкой по высоте – Васюк с придурком докатились до зияющей бездной двери. Драка продолжалась в партере, если обшарпанный фанерный пол «Энвоя» можно было так назвать.

Ни сидений, ни привязей – только пустой салон, гул моторов и рёв воздуха из распахнутой двери, болтающейся на шарнирах.

Толстяк всё-таки пересилил. Тяжело дыша и хрюкая, он оседлал Васюка, навалился всем своим жирным нутром и с какой-то утробной радостью сдавил ему горло жирными пальцами, так что захрустели суставы. Улыбка расползалась по его тупому лицу, глаза блестели, как у упитанного маньяка, дорвавшегося до беззащитной жертвы. Васюк хрипел, багровел, бился под тушей, выцарапывая воздух, и всё же не сдавался. Его пальцы цеплялись за запястья врага, пытаясь отодрать их от собственной шеи.

Лёха, вцепившись в штурвал, вёл «Энвой» по какой то дерганой траектории, то вверх, то вбок, бросая взгляды в зеркало, вжимая самолет в небо и пытаясь хоть как-то помочь, хоть как-то изменить исход этого дикого клинча.

И тут… Борис Смирнов, лежащий кулём у переборки, вздрогнул, зашипел сквозь кляп, извернулся, как змей, и с силой пнул обеими ногами в морду арабу.

Раздался хруст – как от треснувшего арбуза, который уронили на землю. Толстяк замер, шокированный, на мгновение ослабил натиск и разжал пальцы – но этого оказалось достаточно. Васюк с неестественной, остервенелой мощью пихнул врага. Толстяк завалился назад и скатился с Серёги.

Жирные пальцы соскользнули с шеи лётчика, оставляя на коже кровавые царапины, похожие на метки палача.

Васюк захрипел, хватая воздух ртом, и с побелевшими от натуги глазами вдруг, с лицом полного безумия, заорал:

– Бл**! Хай жыве, Афрыка!..

…и пихнул ногами придурка так, что тот, с диким визгом, проскользил по полу, влетел в открытую дверь, на секунду завис в проёме – будто хотел зацепиться за жизнь, – а резко исчез за границей самолета.

Васюк, тяжело дыша, пошатнувшись, встал. Ноги под ним дрожали, но упрямство белорусского происхождения держало крепче, чем любая адреналиновая накачка. Он приблизился к уже вставшему на ноги и вытащившему узкий нож, нечленораздельно мычащему угрозы Гадео. Тот стоял согнувшись, покачиваясь из стороны в сторону, вытянув руку с ножом в сторону Васюка. Испанец стоял широко расставив ноги, слегка шевелясь и даже пытаясь что-то сказать, но слов не выходило – только шипение, похожее на писк пробитой фисгармонии.

Васюк молча пригнулся, сделал ложный выпад левой и тут же резко поймал руку с ножом правой, затем схватил урода за шиворот и приподнял, будто мокрую тряпку. Поднял с такой лёгкостью, будто это не человек, а шарик с воздухом. Рядом с Васюком Гадео казался мальчишкой, случайно забредшим в мордобой эпохального масштаба.

– Зараз паляциш! – хрипло выдохнул Васюк, и с коротким, мощным движением отправил франкиста к открытой двери. – Хай жыве рэвалюцыя!…

Гадео коротко взвизгнул, успел взбрыкнуть ногами, будто хотел зацепиться за воздух, но уже в следующий миг исчез за бортом, унесённый ревущим потоком и собственной судьбой.

Васюк тяжело опёрся о косяк, с грохотом захлопнул дверь, проверил стопор, дёрнув его с раздражением.

После этого буквально рухнул на пол, как срубленное дерево, распластавшись на фанере, закрыв глава и приоткрыв рот.

– Б…л… – прошептал он, прерывисто дыша, как выброшенная на берег рыбина.

А в небе снова стало тихо. Тихо по-авиационному.

Самый конец августа 1937 года. Севастополь.

Военврач третьего ранга Люба стояла у зеркала и рассматривала своё отражение, закусив губу. Не от волнения – от злости. Последние недели особист полка стал просто невыносим. Сначала прямых слов не было, но намёки становились настолько жирными, что казалось – сало прямо стекает с них и капает на пол. Он говорил о ней с нажимом: «надо же понимать обстановку», «многое зависит от твоей сговорчивости», «кругом окопались вредители и враги народа». А сегодня, проходя мимо, бросил:

– Зайдёшь ко мне вечером. После девяти.

И всё это – с сальной ухмылкой, с попыткой прижаться, с похлопыванием по обтягивающей зад юбке и стремлением заглянуть в вырез. Убого, примитивно, но с полной уверенностью в своей безнаказанности.

И даже не так важно, что он был женат, разведясь несколько лет назад, Любочка конечно старалась с такими не встречаться, да и как мужчина он ее совсем не привлекал, но … Больше всего её пугала дурная репутация особиста. У него уже были любовницы в части – и не одна, и не две. Одну из них Люба знала лично. Та, глупенькая, сначала ходила королевой, потом однажды разрыдалась в ординаторской, выговорилась Любе, промочив слезами весь халат. А потом – вдруг притихла, ходила робкой тенью, с потухшими глазами. И исчезла через пару недель. Сказали, будто переведена в Симферополь, но Любочка не поленилась – набрала подружку из госпиталя и невзначай выяснила, что исчезнувшая медсестра там так и не появлялась.

«Надо валить. Срочно.» – Решение созрело мгновенно – как бывает у тех, кто уже на грани.

Сначала Люба ловко подъехала к начмеду части и добилась направления в Севастополь, якобы на окружную конференцию. Она говорила про обмен опытом, про новые методики, про выступления… Тот посмотрел на Любочку грустными, понимающими глазами, кивнул и подписал без лишних вопросов.

Вечером, в казённой гостинице на набережной, Люба привела себя в боевую форму. Не вульгарно, но грамотно – как полагается человеку, который идёт не соблазнять…

– Не столько соблазнять – поправила сама себя Любочка, – а убеждать!

Губы – чуть поярче. Глаза со стрелочками – чуть выразительнее. Ремень на талии слегка подтянут, чтобы подчеркнуть привлекательные формы.

Убедившись в зеркале, что выглядит не хуже любой московской актрисы, Люба надела туфли на каблучке и направилась в здание управления медслужбы флота.

Заместитель главного флотского медика, Валерий Афанасьевич, был человеком веселым и на женщин реагировал, как положено моряку – от невнятной вертикали до полной горизонтали.

– Валерий Афанасьевич! – проворковала Люба грудным голосом, от которого у мужчин встают волосы даже в носу, и шагнула в кабинет, чуть приподняв подбородок и широко распахнув светло-серые глазищи.

Тот поднял голову от бумаг, заулыбался и сразу как-то весь оживился.

– Да-да, Любовь Аркадьевна… Э-э… да, Люба, слушаю внимательно.

– Я слышала, – сказала она, стрельнув глазами с лукавой улыбкой, – пришла разнарядка на медиков в Испанию. Так вот…

– А откуда вы знаете такие совершенно секретные сведения? – слегка заигрывая, спросил ещё не старый замначмеда.

– Валерий… Афанасьевич! Отправьте меня! Пожалуйста! – Люба прижала руки к груди, невольно совершив пуш-ап. – Не могу больше, засиделась я на одном месте с этими лётчиками!

Она слегка наклонилась, облокотившись на край стола, открыв шикарный вид на оба полушария.

Молчание затянулось на несколько секунд – в силу неспособности замначмеда продолжать разговор.

А потом Валерий Афанасьевич выдохнул, с усилием оторвал глаза от красоты и произнёс:

– Ну что ж, если есть желание… помочь испанцам в их этой борьбе за коммунизм… Пиши рапорт, солнце, оформим…

– И да, Любовь Аркадьевна! – мужчина встал и проникновенно посмотрел на Любочку, – Не сочтите за наглость, давайте сегодня поужинаем сегодня вместе…

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Альгвайре, 15 километров севернее города Лерида (Льейда).

Лёгкий двухмоторный самолётик с французскими опознавательными знаками бодро скользил над плоскими, выгоревшими полями Лериды, как большая стрекоза с бензиновым выхлопом. Машина шла довольно низко – то ли экономила силы, то ли просто скрывалась от ненужных попутчиков. Со стороны она могла показаться мирной, чуть ли не игрушечной, если не знать, что внутри сидели трое мужчин в не самом парадном виде. Один лежал на полу салона с пулевым ранением, другой внимательно рассматривал окрестности с перевязанной рукой, третий же – с синяками на лице и распухшим горлом – морщась, держал за штурвал.