Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть четвёртая

И сейчас перед ним во весь рост встал вопрос: где?

Лёха, не отрывая взгляда от горизонта, крикнул назад, перекрывая гул мотора:

– Илья, сколько у тебя патронов?!

Старинов, ворча, покопался под сиденьем, шаря в темноте среди всякого хлама – тряпок, кучи пустых стреляных гильз и какого-то мусора, который Лёха таскал с собой, будто это могло когда-нибудь пригодиться.

– Ща, погоди! – донеслось сзади.

Лёха на секунду оглянулся, а в этот момент Старинов радостно заорал:

– Ещё одна лента! Та самая, что ты привёз!

Он выдернул её наружу, размахивая трофеем, словно охотник, нашедший последний патрон перед атакой на медведя.

Лёха кивнул, облегчённо выдохнув. Хоть что-то.

Но тут же Старинов озвучил ещё одну новость:

– А вот еды, Лёша… еды вообще нет ни хрена!

Наступила короткая пауза.

Лёха только скривился, ощущая, как внутри неприятно сжался пустой желудок. Ел он, надо сказать, уже больше суток назад.

– Ну и ладно, пожрём потом… если доживём. – пробормотал он, снова сосредотачиваясь на управлении.

Сзади недовольно забурчал Старинов, явно не согласный с таким распределением ресурсов.

Лёха плавно заложил вираж блинчиком в сторону от дороги.

Ну же! Где хоть клочок нормальной земли?!

Пальцы сжались на ручке управления.

Перед ним стоял выбор, от которого зависело всё.

Уже потом можно было решать, что делать дальше – попытаться устранить течь и найти где-то топливо или поджечь самолёт и уходить пешком.

Первый вариант, конечно, исключительно рискованный. Даже если он залатает бак, то где взять бензин?

Второй – ещё хуже. Пешком по чужой территории, да ещё и с раненым Ильёй. Уже прошло больше суток с момента ранения, и, по-хорошему, нужно было срочно двигаться в госпиталь. Антибиотиков пока не было, и всё зависело от того, насколько хорошо и своевременно обработана рана.

Но всё это отходило на второй план.

Сначала – приземлиться.

И срочно.

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестности города Авила.

Гауптман Кнюппель точно знал главное правило выживания в армии: первый, кто доложит, того и тапки… в смысле тот и прав, и главное, задаст тон всей истории.

А если задать тон правильно…

Значит, можно не только избежать разноса, но и выжать из скользкой ситуации максимум пользы. Он поколебался несколько мгновений, в голове выстраивая непротиворечивую, а главное, выгодную ему картину произошедшего.

Ложь должна быть простой. Ложь должна быть убедительной. Ложь должна приносить награды.

Кнюппель вздохнул, кивнул связисту и решительно взял трубку.

– Господин генерал. Так точно. – Голос его был чётким, уверенным, как будто он докладывал не выдуманную ахинею, а только что выигранное сражение за Мадрид.

– Докладываю! В соответствии с вашим гениальным приказом были отправлены самолёты на поиск бандитов.

Он сделал небольшую паузу, чтобы генерал успел осознать важность момента.

– Благодаря вашему предвидению, во время патрулирования была обнаружена диверсионная группа противника численностью до усиленной роты.

Хрен его знает, кто в кого и почему стрелял. А рота, да ещё и усиленная, звучит солидно.

– Бандиты сумели захватить поезд у этих идиотов… Э-э-э… этих разгильдяев испанцев. И прорывались на нём к линии фронта.

Кнюппель уже начал разгоняться, а дальше оставалось только разбавить историю красивыми мазками.

– Обнаружив захваченный эшелон, наш самолёт был обстрелян бандитами. Наши лётчики героически атаковали состав.

Факт.

– С риском для жизни, несколько раз пикировали на состав. Усилиями наших лётчиков эшелон был остановлен.

Факт. Ну, почти факт.

– С наилучшей стороны проявил себя лейтенант Капутнахер.

Полуправда.

– Да, наш мальчик, тот самый. Племянник нашего… да-да, ваш протеже.

Бинго. Неоспоримый факт.

Кнюппель даже услышал в трубке, как генерал шевельнулся и довольно заворчал что-то на том конце провода.

Теперь ударный момент:

– Он был серьёзно ранен, но сумел уничтожить состав мятежников!

"Был ранен" – сто процентный факт.

"Уничтожил эшелон" – это уже не полуправда. Это откровенная ложь.

Но КТО теперь будет проверять? И главное ведь, может, и правда уничтожил!

Наступила короткая пауза.

Кнюппель выжидал, слушал нравоучения генерала и ждал его реакции.

И вот, наконец…

– Есть написать представление на отличившихся к "Железному кресту".

Генерал поддержал его! Теперь эта история покатится по всем инстанциям, обрастая подробностями, как снежная лавина при сходе с горы.

Картина завершена. Остаётся только дорисовать детали.

Он положил трубку и медленно выдохнул. Отлично. Всё получилось даже лучше, чем он ожидал. Лёгкая испарина вышла на лоб, но внутри разлилось приятное тепло.

Теперь задача номер два.

Он поднял глаза на штабиста – хмурого, противного и молчаливого типа, который мог излучать скуку даже на праздновании собственного дня рождения в пивной.

– Нужно написать представления. – Кнюппель щёлкнул пальцами.

Штабист молча кивнул, занял место за столом и приготовил бумагу и ручку.

– Лейтенант Хюйно Капутнахер – за проявленную отвагу и героизм при уничтожении бандитов – Железный крест второй степени.

Штабист кивнул, неторопливо скрипя пером и периодически макая его в чернильницу.

– Наши лётчики, принимавшие участие в налёте на Мадрид, посмотрите там в расписании, кто именно – упоминание и благодарности в приказе по части.

Штабист вновь кивнул. Перо заскрипело по новой, выводя красивые буквы на листе бумаги, превращая вымысел в историю.

Гауптман Кнюппель сделал паузу, опёрся руками на стол и задумался.

Потом медленно, совершенно не дрогнув, выдал последнее дополнение:

– Гауптман Кнюппель… Железный крест первой степени.

Штабист на мгновение поднял глаза. Тяжёлое молчание зависло в воздухе.

– Обер-лейтенант Краутеншвайн… наградить…

С лица штабиста стало можно писать картину "Опять двойка".

– Нет! Это недостаточная награда, – на ходу переобулся Кнюппель, – Обер-лейтенант Краутеншвайн… Выписать денежную премию из нашего фонда эскадры.

Штабист заулыбался, опустил взгляд обратно на бумагу, кивнул в третий раз и перо снова заскрипело, превращая вымысел в исторические факты для потомков.

Кнюппель довольно откинулся на стуле:

– Вот так, ребята, делается история! – довольно щурясь продекларировал гауптман.

Вторая половина июня 1937 года. Небо в окрестностях города Авила.

Лёха ещё раз прошёлся глазами по земле, стараясь разглядеть хоть что-то, что напоминало бы нормальную посадочную площадку.

И вот – метрах в четырёхстах от дороги, за небольшим перелеском, мелькнуло поле. На первый взгляд ровное.

Не идеально, конечно, но лучше, чем врезаться в холмы или пикировать в гущу деревьев.

Хренов завёл самолёт в плавный вираж, прошёл над полем, внимательно всматриваясь в неровности, развернулся, делая крюк над дорогой.

Грузовики и повозки остались далеко позади, никто не выглядывал из перелеска с винтовкой наготове, и в воздухе не было ни одного вражеского самолёта.

Казалось, они тут одни.

Наш герой, не отрываясь от управления, крикнул назад, перекрывая гул мотора:

– Илья, держись изо всех сил, садимся!

Сзади донеслись невнятные ругательства и возня – Старинов, похоже, пытался найти, за что ухватиться, одновременно проклиная всё на свете.

Не отвлекаясь на разговоры, Лёха старался лишний раз не накренять самолёт, филигранно работая ручкой управления и педалями, плавно зашёл на посадку.

Шасси коснулось земли – сначала мягко, потом резко подскочило на неровности.

Самолёт запрыгал, словно на брусчатке, пару раз чуть не завалился набок, но Лёха держал его, стиснув зубы.

Несколько долгих секунд машина болталась, как пьяная, но затем успокоилась.

Колёса катились по траве, поднимая за собой пыльный след, а «Шторьх» переваливался на кочках, пока, наконец, не начал замедляться.

Впереди была рощица – Лёха повёл самолёт в её сторону, так, чтобы он оказался в тени деревьев, подальше от лишних глаз.

Они сели. Человек не из этого времени выдохнул. Небо отпустило их.

Самолёт, преодолев последние метры по полю, наконец замер у края рощицы. Товарищ пилот выключил зажигание, мотор вздёрнулся напоследок и захлебнулся тишиной. После гула винта и вибрации фюзеляжа тишина буквально оглушила.

Лёха обернулся назад и увидел, как Илья Старинов, раскорячившись и уперевшись ногами в стойки, вцепился в пулемёт, словно это был последний якорь в бушующем океане.

– Ну и как тебе полёт? – с нервной усмешкой поинтересовался Лёха.

Старинов, не спеша завозился, сделал кислую мину.

– Уже всё? Можно перестать бояться? Да как на телеге по булыжной мостовой, только ещё веселее, – пробурчал он. – Если бы не этот чёртов пулемёт, вообще кайф.

Ловкий погонщик немецкой табуретки, правда, уже, похоже, в отставке, хмыкнул, выскочил из кабины, вдохнул воздух и сморщился.

Пахло бензином. Резко и сильно.

Не туманным следом, который мог остаться от утечки в воздухе, а живым, свежим запахом, явно подсказывающим, что где-то топливо продолжает сочиться.

Лёха быстро пробежался вокруг самолёта, пытаясь увидеть пятна на фюзеляже или траве.

– Держись, Илья, сейчас тебя выгружу, – бросил он через плечо.

– Неужели долетались? – проворчал Старинов, пытаясь разогнуться.

Переквалифицированный в механика пилот, подбежал, помог Илье выбраться из кабины, стараясь не задеть его раненую ногу.

– Давай я тебя вон туда, к деревьям оттащу. С пулемётом. Гляди в сторону дороги, а я пока посмотрю, где у нас течёт.

Старинов, захватив пулемёт и передвигаясь с осторожностью, улёгся в тени, у корней дуба, взглянул в сторону дороги, что виднелась метрах в трёхстах за перелеском.

– Какие у нас планы, товарищ воздушный извозчик? Ты, кстати, уверен, что нас тут никто не заметит? – спросил он, вытягивая ногу и закусывая губу от боли.

– Если нас заметят, ты об этом узнаешь первым, – бросил Лёха, залезая под крыло, – просто потому что в тебя начнут стрелять.

– Оптимистично, Хренов! Исключительно оптимистично! Я вообще хочу заметить, что флотские лётчики вообще производят впечатление самых позитивно заряженных людей человечества! После минёров, конечно.

Товарищ проигнорировал это замечание, откручивая крепёж и начиная снимать обшивку.

– Илья, лучше скажи, что будем делать, если бак пробит так, что залатать невозможно?

Старинов покрутил головой, оценивая местность.

– Тогда уходим пешком. Ты помнишь, что я с простреленной ногой? Придётся тебе захватывать средство передвижения!

Лёха вытащил одну из панелей обшивки потолка кабины, покрутил её в руках и, не сомневаясь, выкинул в сторону леса. Он заглянул внутрь, пошарил рукой, куда смог дотянуться. Запах бензина стал резче.

Он выругался.

– Дерьмо…

– Нашёл? – раздался крик Старинова.

– Похоже, нашёл. И оно мне не нравится.

Алексей Хренов глянул на Старинова.

– А у тебя нож есть?

Глава 6. Удача пахнет керосином

Вторая половина июня 1937 года. Склады у железнодорожной станции города Авила.

Где-то на окраине Авилы, у склада возле железнодорожной станции, в воздухе стоял тяжёлый запах бензина, пота и пыли. Жара раскаляла рельсы и крыши вагонов, солнце отражалось от металлических бочек, сложенных неподалёку от грузовика. Топливо выгрузили с эшелона, пришедшего в конце прошлой недели, и теперь распределяли по разнообразным потребителям. Аэродром Авилы был в числе приоритетных, бывало, их машины приходили до четырёх-пяти раз в день.

Фельдфебель, невысокий, но жилистый немец, стоял, уперев руки в бока, и наблюдал за работой. Топливо пришло из Германии, и он собирался лично проследить, чтобы ни одна капля не исчезла на сторону у этих испанских бездельников. Испанские солдаты, ворча и переглядываясь, катили тяжёлые бочки по деревянному настилу. Одна глухо бухнулась на подстилку из мешков, другая чуть было не прищемила ногу грузчику, но тот вовремя отпрыгнул.

Основная колонна ушла уже часа два назад, а его грузовик застрял на этом проклятом складе. Сначала молодой и неопытный водитель заглох, сдавая задом, и никак не мог завести новый немецкий грузовик. А потом прямо перед ним влезли танкисты со своим лейтенантом. Против лейтенанта он не потянул по званию, и пришлось ждать.

В кузове грузовика «Опель Блиц» уже ждали отправки ряды аккуратно поставленных бочек. Пространства оставалось немного, но нужно было втиснуть ещё канистры, и испанцы попытались просто набросать их сверху. Рявкнув, как рассерженный лев в зоопарке, фельдфебель добился, чтобы каждая бочка и канистра была ровно поставлена и плотно зафиксирована. Он лично проследил, чтобы ничего не вытекало и все крышки были надёжно закручены.

– Давай быстрее! – рявкнул он, похлопав себя по ремню, где висел парабеллум.

Испанцы бурчали что-то явно нелицеприятное для него себе под нос, но ускорились. Они запихали последние канистры, ещё раз проверили, чтобы груз не болтался слишком сильно, и наконец работа была закончена. Грузовик был загружен под завязку – три тонны, не меньше.

Фельдфебель довольным взглядом окинул машину, покрутил в руках ремень планшетки и подписал кладовщику накладные. Он вытер ладонью пот со лба, показывая, как он устал, словно лично перетаскал все бочки. Удовлетворённо кивнув, фельдфебель махнул рукой:

– Готово. Поехали!

Двое испанцев с винтовками забрались в кузов и уселись у заднего борта на узких деревянных лавках, привычно поставив оружие между ног и придерживая его коленями.

Сам фельдфебель залез в кабину, важно плюхнувшись на место пассажира.

За рулём сидел ещё один немец – молодой водитель из снабженцев, обиженный на фельдфебеля за утреннюю выволочку и теперь угрюмо сопящий в усы.

Мотор рыкнул и мерно заурчал, грузовик качнулся, взревел выхлопной трубой и медленно тронулся в сторону выезда из города. Колёса с глухим звуком вкатывались в выбоины грунтовой дороги, подвеска жалобно скрипела. В кузове бочки лязгали, канистры подпрыгивали на каждой кочке, создавая глухой дребезг.

Испанцы, сидящие сзади, переговаривались вполголоса, сплёвывали в пыль, лениво озирались по сторонам. Пропетляв минут десять по кривым улочкам города грузовик выехал на грунтовое шоссе. Скрытые тентом кузова от глаз немецкого надсмотрщика, испанские карабинеры украдкой достали сигареты и, наплевав на технику безопасности, закурили. Немецкий фельдфебель молчал, сосредоточенно глядя вперёд. Ему было плевать на неудобную дорогу, мрачного водителя и на болтовню этих испанских чертей.

Мыслями он был далеко, дома в Аугсбурге, размышляя и подсчитывая, сколько марок у него должно остаться после этой испанской кампании и хватит ли этого, чтобы посвататься к Грете, дочке бакалейщика через дорогу от его дома.

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Лёха, не теряя времени, экспроприировал у Ильи нож, упёрся в сиденье и начал разрывать обшивку потолка кабины. Края ткани поддались легко, потянув за собой куски утеплителя, а следом открылся доступ к баку, топливопроводам и прочей тряхомудии, культурно спрятанной под панелями.

Снизу бак выглядел вполне себе целым. Лёха провёл рукой по металлу, нащупал края пробоин и хмыкнул.

– Ну, что сказать… Илья! Нашему везению можно позавидовать!

– Повезло? – недоверчиво буркнул Илья, пытаясь поудобнее устроиться у дерева. – Ты вообще слышишь себя?! У нас пробитый бак, нет топлива, мы сидим в чёрте-каких кустах, и ты говоришь "повезло"?!

Лёха усмехнулся и похлопал по баку.

– Ага. Потому что могло быть значительно хуже.

Пуля прошила бак наискось – аккуратная дырочка на входе, чуть выше ребра, где днище переходит в боковую стенку. На выходе, правда, дело обстояло хуже – там она уже прилично разорвала металл, пробив верхнюю поверхность бака.

Но бак не взорвался и не потёк, как дуршлаг. В нынешнем состоянии из 240 литров полной заправки в баке осталось литров десять, может, пятнадцать. Именно они плескались внутри, тихонько перекатываясь при каждом движении.

И это был шанс.

Лёха внимательно, буквально по сантиметру, исследовал бак из кабины, потом даже залез снаружи на крыло, осмотрел повреждения. Самозванец, выдающий себя за механика самолёта пришёл к своему, единственно правильному мнению – залатать можно.

Он огляделся, подобрал палку подходящего размера и сунул её Илье в руки вместе с ножом:

– Давай. Строгай чопики! Первый вот такого примерно размера. – Он продемонстрировал Илье свой грязный большой палец.

Илья удивлённо повертел палку в руках, потом посмотрел на новоявленного учителя, явно ожидая обоснования нарезанного ему фронта работ.

– Хренов, я тебе плотник, что ли?!

– Ты не плотник! Ты артист деревянного зодчества. – Лёха заржал. – Ну и спаситель наших задниц по совместительству! Так что ты лежишь тут, или сидишь и стругаешь, пока я бегаю вокруг самолёта и разбираюсь с повреждениями.

– Прямо сейчас начинать или можно перекурить перед трудовым подвигом?

– Курить вредно! – безапелляционно произнес сторонник ЗОЖ – да и сигарет нет больше.

– Ну, если хочешь, могу тебе ещё политинформацию прочитать взамен. Не хочешь? Зря ты отказываешься от политического просвещения в трудной боевой обстановке да ещё и от своего проверенного товарища!

– Иди, балаболка, проверяй свой аэроплан, язык у тебя без костей! – отозвался Старинов, начав выстругивать.

Видимо, на нервах словесный понос мутной волной подхватил нашего товарища и унёс. Илья вздохнул, улыбнулся, обречённо махнул рукой и начал строгать. Лёха почувствовал прилив бодрости. Настроение резко улучшилось.

А почему бы и нет?

Мало того, что они живы, так ещё и есть реальный шанс улететь отсюда. Лететь гораздо быстрее, чем шариться по вражеской пересечённой местности, прячась от патрулей и рискуя получить пулю.

Плюс ко всему – он летать любил. А бегать – вот совсем не очень.

Так что идея была отличной. Он заглянул в самолёт, посмотрел на приборную панель. Стрелка топливомера почти упала в ноль, но топливо явно хлюпало в баке. Значит, если заделать пробоину, ещё можно будет что-то вытянуть.

– А бензин ты где возьмёшь? – саркастически спросил Илья, не отрываясь от выстругивания деревянных затычек.

Лёха лукаво усмехнулся, щёлкнул пальцами и со всей уверенностью в мире выдал:

– Скоро испанцы привезут.

Старинов замер, перевёл на него подозрительный взгляд и недоверчиво переспросил:

– Какие ещё испанцы?!

– Те, что везут топливо на аэродром. Они скоро подъедут, а мы у них его экспроприируем.

Илья отложил нож, глубоко вздохнул, задумчиво почесал затылок и посмотрел на Лёху, как на психа.

– Ты сейчас серьёзно?!

– Как никогда.

– То есть ты хочешь сказать, что где-то тут, неподалёку, к нам едет грузовик с горючкой, и мы такие выйдем, помашем ручкой, и они сами нам его добровольно отдадут?

– Почти добровольно. Только не машем, а целимся, и не ручкой, а пулемётом.

Видя непонимающее лицо Старинова, Лёха решил снизойти до объяснений:

– Илья, смотри. – Наш герой махнул рукой вправо. – Туда километров через семь – восемь аэродром франкистов.

Потом менеджер логистики махнул лапой в другую сторону.

– А туда – примерно столько же станция со складами, куда приходит топливо. Знаешь, сколько истребитель жрёт топлива за вылет? А бомбер? Лично я заливал… – поймав скептический взгляд Старинова, товарищ менеджер решил честно уточнить:

– Ну ладно, ладно, спиз.... видел в общем, как заливают почти полторы тысячи литров.

Прямо на аэродром железка не приходит, значит, и бензовозы сновать должны тут регулярно.

– Главное, чтобы они не катались колоннами под прикрытием солдат. Но тут тыл… Был, до нашего появления, так что вряд ли они так уж перестраховываются. Да и думаю, у них на весь аэродром один-два бензовоза.

Так что ждём "поставщиков топлива".

Старинов нахмурился, окинул взглядом лес, дорогу, затем Лёху и, наконец, пулемёт.

– Знаешь, Лёша, у меня есть одна большая просьба.

– Какая?

– Если нас в итоге пристрелят за твои охренительные идеи, скажи мне об этом заранее. Я хоть присяду, чтобы не падать с высоты.

Лёха расхохотался:

– Договорились! Ты одним глазом следи за нашими "поставщиками топлива" на дороге!

Старинов тяжело вздохнул и продолжил строгать чопики.

А Лёха удовлетворённо кивнул и помчался осматривать самолёт на предмет прочих повреждений.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром Сото, окрестности Мадрида.

Утром Иван Евсеев ходил мрачным, хотя сам не понимал, отчего так скверно на душе. Нет, он не жаловался на жизнь, не терзался отчаянием, но где-то внутри грызло неприятное чувство вины, липкое, как смола. Он старался отмахнуться, но оно цеплялось, скреблось, нашёптывало что-то неприятное.

Вчера на аэродром нагрянул местный НКВДшник с водителем. Невысокий, с обширными засылинами и колючими глазами, несмотря на такую жару он был кожаном плаще. Он деловито расспрашивал пилотов о том самом вылете, когда Ивана сбил его собственный ведомый. Иван невольно напрягся, ожидая, что сейчас начнётся классический допрос: «Как стрелял? Куда попал? А не специально ли?» Но оказалось, что чекиста больше интересовал не он, а … Алексей Хренов.

Когда это выяснилось, Иван внутренне расслабился, но всё равно отвечал на вопросы сдержанно, рублено: «Да» и «Нет». Всё остальное пускай объясняет Казаков. В конце концов, он здесь командир. Однако, несмотря на облегчение, ощущение, будто он чем-то подставил Хренова, никуда не делось.

Чекист ушёл к начальству, к Осадч… хм. Точнее, тут его звали Казаковым и он терпеть не мог, когда кто-то ошибался в фамилии.

Иван поморщился, вспоминая этого нахального морского бомбера, который умудрялся сочетать в себе и отвагу, и цинизм, как будто одно поддерживало другое.

Хренов. Этот бомбер ещё и спорил с ними, с ним и с Казаковым, спорил до хрипоты, размахивал руками, показывал перестроения самолётов в воздухе. Говорил, что нужно летать парами, а не тройками. Казаков тогда смотрел на него исподлобья, но Иван заметил, через пару дней Казаков «втихаря» из двух троек сделал три пары. И летать сразу стало удобнее. А Хренов? Этот наглец лишь ухмыльнулся при очередном прилёте на своей летающей табуретке в цветах врага, и больше на эту тему ничего не говорил. Словно знал, что так и будет.

А потом… потом Иван вспомнил Надю.

Надю из «Комсомольской правды». Когда он впервые увидел её в Мадриде, его словно ударило током. Он влюбился без памяти, как мальчишка. Пытался ухаживать, оказывать знаки внимания, а она… она улыбалась, благодарила, но смотрела как-то мимо, будто мысли её были где-то далеко.

Позавчера Надя примчалась в Сото. Иван помнил этот момент до мелочей: её раскрасневшееся от быстрой езды лицо, волосы, выбившиеся из-под берета, рыжие кудри и широко распахнутые глаза, полные тревоги.

– А где Алексей?! – первое, что она спросила, даже не поприветствовав никого.

Иван помнил, как у него внутри что-то оборвалось. Он стоял молча, сжав кулаки в карманах, пока кто-то из механиков говорил, что Хренов улетел в ночь перед ее приездом. Он увидел, как погасли её глаза, как она прикусила губу и отвернулась, будто не хотела, чтобы кто-то увидел её разочарование.

Тогда ревность ударила в грудь, растеклась по телу горячей волной, заставила сжать зубы. Он боролся с ней, гнал прочь, но она не уходила. Потом вроде бы отпустило, но ненадолго. Она просто спряталась в угол сознания, поджидая удобного момента.

А теперь вот это чувство вины… Может, его подкормили остатки ревности? А может, просто было стыдно перед тем парнем, кто его спас?

Он плюнул, решив больше не копаться в себе. Лучше уж лететь в бой, чем гонять по кругу бессмысленные размышления.

Сегодня их «ишачки» – две пары – сопровождали три пары И-15-х, летящих на штурмовку с бомбами. Настоящие истребители прикрывали братьев-«чайников» – впервые за утро улыбнулся Иван, это было важно. А остальное…

С остальным разберёмся потом.

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Минут через тридцать чопики были готовы. Один потолще и подлиннее, другой потоньше и покороче, оба с небольшой конусностью. Илья выстругал их с таким усердием, что хоть в музей деревянных изделий отправляй.

Лёха взял их в руки, покрутил, оценил работу.

– Ну вот! – довольно сказал он, покачивая головой. – Надо бы ещё резьбу по дереву добавить, вообще произведение искусства было бы.

– Иди ты к нафиг! – отмахнулся рукой Илья. – Теперь забивай их сам, тут я тебе не помощник.