Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть четвёртая

И тут…

Глухой хлопок разорвал воздух. Не взрыв, не треск – звук, скорее похожий на то, как огромная невидимая ладонь шлёпнула паровоз, словно гигантский охотник прихлопнул докучливую муху.

Металл не выдержал.

Сначала появилась тонкая, едва заметная струйка белого пара. Она рванулась в сторону, словно змея, нашедшая брешь в броне. Потом пар вырвался уже во все стороны, бешеный, слепящий, клубящийся, будто сам дьявол разверз пасть и дохнул из преисподней.

Как и всякое слабое место, тонкий кожух котла не был предназначен для пулемётного обстрела. Разъярённые пули пробили метал, найдя путь к перегретому пару под бешеным давлением.

Оглушительный взрыв разнёс его в клочья. Обломки трубок – раскалённые, безжалостные – разлетелись в стороны, словно гигантские спагетти в безумном блюде. Пар рванул в стороны, огромное белое облако окутало голову состава.

По инерции паровоз исчез в тёмном жерле туннеля, увлекая за собой грохочущий состав. Вагоны, гружённые людьми и грузами, один за другим ныряли в чёрную пасть коридора в холме, оставляя позади себя лишь дрожащий воздух и клубы пара, перемешанные с дымом и копотью.

Но скорость падала.

Вот первый вагон исчез в туннеле. Второй… Третий…

Состав замедлялся, точно зверь, загнанный в логово, но ещё не осознавший своей беспомощности.

Лёха, не теряя времени, чуть подтянул ручку управления, заставляя «Шторьх» плавно подняться вверх, уходя над холмом. Всё, что сейчас требовалось, – уйти в вираж, не попадая под огонь.

Очередь! Ещё одна!

С задней платформы поезда, словно последняя злобная насмешка, в их сторону полетела длинная очередь – она рванулась вверх, как огненный хлыст, прочертив небо прямо перед кабиной «Шторьха».

Рефлексы сработали быстрее разума.

Лёха рванул ручку на себя. Самолёт словно подпрыгнул вверх, потом закрутился влево, резким рывком снова устремился вверх, уходя из-под огня. Манёвр был жуткий – желудок тут же взбунтовался, выворачивая всё внутри, кровь хлынула к голове, а зрение на мгновение стало туннельным. Казалось, ещё секунда – и его вырвет прямо на панель приборов.

Но, чёрт возьми, сработало!

Очередь просвистела выше, пронеслась в пустоту, не задев ни машину, ни людей.

И вот…

Поезд замер.

Последние вспышки выстрелов затухли. Паровоз окончательно исчез в туннеле, утянув за собой почти все вагоны, оставив снаружи только четыре последних и злополучную пулемётную платформу в хвосте.

Время будто замерло.

Лёха глубоко вдохнул, переводя дыхание. Сзади Илья Старинов хлопал его по плечу, крутя рукой над головой и крича:

– Давай еще круг! Надо добить! Разворачивайся!

Глава 4. Говорят мы бяки-буки!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожным туннелем в окрестностях города Авила.

Поезд после взрыва котла, словно раненый зверь, рванулся вглубь туннеля, утягивая за собой вагоны, оставив снаружи, торчащие из-под каменного свода, только последние четыре вагона и заднюю платформу с пулемётом. Проклятый состав всеми силами цеплялся за жизнь.

– Надо добить! – закричал сзади Старинов, перегибаясь вперёд. – Сделай ещё один круг!

Лёха коротко кивнул, потянул ручку на себя, повёл машину вверх, вдавил педаль, заложил пологий вираж влево и вывел «Шторьха» прямо над туннелем, перпендикулярно железной дороге. Теперь поезд был как на ладони. Управитель немецкого аэроплана сбросил скорость, позволяя самолёту буквально зависнуть в воздухе, точно коршун, высматривающий добычу.

Сзади снова загрохотал пулемёт – тяжело, хлёстко, длинными и безжалостными очередями. Грохот выстрелов перемежался с рваным металлическим визгом, эхом отдаваясь в пространстве.

Илья Старинов не жалел ленты. Он бил точно, жёстко, методично, удерживая линию огня на крышах вагонов. Трассеры рвались вперёд, прочерчивая в воздухе алые нити, впечатываясь в металл с глухими ударами. Первые пули очередей пробивали мелкие дырки, следующие уже вспарывали кровлю, а затем, словно хищники, жадно раздирали её в клочья.

Дерево не выдерживало и летело в щепки, крыши трещали, прогибаясь под натиском свинца. Где-то внутри раздавался звон разбитого стекла, кто-то с платформы внизу кричал, но этот звук мгновенно тонул в общем хаосе.

Из пробоин в вагонах взвивались тонкие струи дыма. Разорванные листы обшивки подрагивали на ветру, обнажая перекрученные балки и выбитые внутренности. Горячие клочья древесины и металла поднимались вверх, вихрем кружась в воздухе.

И тут…

Над крышей крайнего вагона появился пулемётный ствол, и, будто последний смертельный плевок, к самолёту рванулась очередь.

Огненная очередь взревела в небе, оставляя за собой алые хвосты, и рванулась прямо в брюхо «Шторьха». Визг пуль, рвущий воздух, пронёсся сквозь фюзеляж, заставляя машину содрогнуться от попаданий.

Всё произошло в одно короткое, жуткое мгновение, когда инстинкты оказались быстрее осознания.

Илья Старинов среагировал мгновенно.

Не целясь, чисто на рефлексах, он рванул пулемёт в сторону источника огня и полоснул очередью. Свинец с бешеной скоростью пронёсся по платформе, вгрызаясь в металл, вышибая куски настила. Пулемёт вздрогнул, будто не вовремя проснувшийся зверь, которого ткнули ножом в брюхо.

Где-то внизу кто-то дёрнулся, мелькнули руки, ухватившиеся за станину, но было уже поздно.

Пули, вспарывая воздух, пронеслись сквозь тело пулемётчика, перебили ленту, разворотили кожух ствола. Ствол задрался вверх, пулемёт, накренившись, словно ослепший, дёрнулся в сторону, выпуская последние патроны в пустоту.

Лёха, заметив успех, чуть отработал ручкой, чуть прижимая машину к холму под ним. Теперь оставалось только добить, чтобы поезд остался тут надолго, желательно навсегда. Самолёт, вроде бы, пока нормально отзывался на работу органов управления.

Хренов, особо не думая, дал правую педаль, разворачивая самолёт вдоль торчащего хвоста состава. Земля мелькнула под крылом, смазанным пятном ушла куда-то назад, а сам «Шторьх» почти повис в воздухе.

Сзади пулемёт продолжал яростно лупить. Илья бил уже не по крышам, а целенаправленно по бортам вагонов, прошивая их, как картон. Пули входили глубоко, вырывая наружу обрывки металла, дерева и всего, что попадалось на пути. Где-то внутри состава что-то загорелось, повалил едкий дым. Казалось, запах палёного железа и масла пробирается во всё вокруг. Даже через вой мотора и свист воздуха со стороны состава слышались взрывы.

И вдруг… щелчок. Пулемёт замолчал.

– Лента! – зло проорал Старинов, дёрнув бесполезный затвор.

И в этот самый момент, будто судьба решила сама поставить точку в этой мясорубке, вагон в хвосте поезда взорвался.

Всё началось с резкого хлопка, настолько громкого, что он перекрыл даже гул мотора. Следом вверх взвилась крыша, сорванная, будто крышка кипящего котла, разметав во все стороны горящие обломки. Металлические стойки стенок вагона разошлись, выгнулись наружу, выпуская изнутри ревущий поток огня. Взрывная волна швырнула пламя в воздух, будто гневная пасть дракона, изрыгнувшего свой последний, смертельный выдох.

Самолёт ударило горячей воздушной волной, дёрнуло, резко накренило и потащило вниз.

– БЛ**ДЬ! – заорал Лёха, судорожно цепляясь за ручку управления и двинул газ до упора.

«Шторьх» вздрогнул, дрожь пробежала по крыльям, ручка управления забилась в руках, мотор взревел, протестуя.

Самолёт, трепыхаясь, как бумажная птица на ураганном ветру, с трудом начал выправляться. Краем глаза Лёха видел, как вокруг проносились ошмётки металла, горящие обломки, целые куски развороченного вагона, отлетевшие, словно выбитые зубы. Под ними проносились низкие кусты, хаотичные нагромождения камней и выгоревшая на солнце, словно старая холстина, трава.

Казалось, всё. Сейчас они рухнут вниз, в этот раскалённый ад, и наступит самый распоследний конец.

Но нет. Немецкая инженерия выдержала.

«Шторьх» вздрогнул ещё раз, ухватился за воздух и, вопреки всему, вышел из пикирования буквально в трёх метрах над землёй, едва не цепляя верхушки кустов.

Лёха, стиснув зубы, трясущимися руками потянул машину вверх. Медленно, тяжело, но она послушалась. Секунда, ещё секунда – и вот уже десять метров, двадцать, сорок…

И тут снова толчок.

Теперь не такой резкий, но всё же ощутимый.

Сзади, там, где ещё секунду назад был поезд, что-то с глухим рёвом ещё раз рвануло, и за ним пошла цепная реакция. Один за другим, с грохотом, огнём и выбросами дыма, взрывались оставшиеся вагоны.

Лёха вывел машину в горизонтальный полёт на сотне метров высоты, выдохнул сквозь стиснутые зубы и бросил взгляд в сторону туннеля.

Туннеля больше не было…

Там, где ещё минуту назад зияла чёрная пасть входа, теперь была лишь груда камней, из-под которых рвались языки пламени. Перекрученные куски металлоконструкций торчали в огненной массе, похожие на кости великана, погребённого под рухнувшей горой.

Вокруг лежали разбросанные обломки, в воздухе висела гарь, перемешанная с дымом и чем-то более едким, горьким, словно сама смерть оставила здесь свой след.

Прокладку железной дороги можно было начинать заново. Желательно в новом месте – так выйдет дешевле и быстрее.

Сзади раздался оглушительный вопль, заглушив даже гул мотора:

– ЕЕЕЕЕЕСТЬ!!!

Старинов не просто орал – он ревел, выплеснув всю накопившуюся напряжённость, всю злость, весь адреналин последних минут. Его голос был похож на боевой клич дикаря, который только что загнал в угол бешеного зверя или прижал в тёмном углу первобытную комсомолку и сейчас планировал… да какая разница, что он там планировал!

Не дожидаясь ответа, он принялся сотрясать Лёху за плечо, хлопая так, что тому пришлось захлопнуть начавшую улыбаться пасть, чтобы не прикусить язык.

– Лёха! Лёха, мать твою! Ты это видел?! Видел, как оно рвануло?!

Пилот этажерки, всё ещё мёртвой хваткой вцепившийся в ручку управления, только выдавил сквозь зубы:

– Вижу… и слышу… И если ты не перестанешь трясти меня, мы прямо сейчас присоединимся к празднику внизу.

– Да пошло оно всё! – радостно рявкнул Старинов, но, наконец, убрал руки. – Ну ты, товарищ Хренов, и псих! Просто ненормальный псих! Мы же были в трёх метрах от земли, в трёх! Я думал, не выйдем!

Лёха коротко выдохнул, чуть ослабляя хватку рукоятки. Пальцы ныли от напряжения, по спине стекала липкая испарина, но внутри уже разливалось знакомое ощущение – смесь усталости и осознания того, что они живы.

– Ага… – пробормотал он, проворачивая шею, – скажи ещё, что это я попал куда-то так.

– Да ты, чёрт побери, нас вытащил! – Старинов тряхнул головой, по-прежнему сверкая глазами. – Я думал, всё, кирдык к нам подкрался! Но нет, ты, придурок ненормальный, взял и вытащил!

Он снова хохотнул, откинувшись в кресле, а потом уже более спокойно добавил:

– Ну и дерьмовый же ты сукин сын, Алексей!

– Взаимно, – весело буркнул в ответ Лёха, следя за горизонтом.

– С такими же абсолютно дерьмовыми планами… – а потом совершенно не логично закончил, – Но мне нравится летать с тобой.

Лёха усмехнулся.

– Ты приходи ещё, покатаемся!

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестности города Авила.

Гауптман Кнюппель занимался исключительно важным делом. Он кушал.

И надо же такому случиться! Он был буквально выдернут из-за стола, не успев даже донести до рта наколотый на вилочку прекрасный кусок испанского хамона, когда в столовую влетел дежурный – бледный, как мел, и, задыхаясь, завопил что-то про садящийся самолёт.

– Что за херня?! – не стал изображать политкорректность господин гауптман, отбрасывая вилку и вскочив на ноги.

Он выбежал наружу, ещё не до конца понимая, что происходит, и в ужасе застыл.

Прямо на полосу заходил его биплан. Один из его бипланов.

Он качался, болтался из стороны в сторону, словно пьяный, заваливаясь то на одно крыло, то на другое. Колёса едва коснулись земли, когда машина снова высоко подскочила, чуть не встав на нос, но каким-то чудом не скапотировала. Оставляя за собой пыльный след, биплан помчался по полосе вперёд, шустро пробежал ещё несколько десятков метров и, словно вздрогнув, остановился у самого командного пункта.

Кнюппель выругался, сплюнул недоеденный кусок хамона и бросился к машине. За ним побежали все, кто был поблизости.

Из кабины, цепляясь за борта, вылез мальчишка – тот самый новенький, которого он утром отправил в патруль.

– Доннерветтер… – кто-то выдохнул.

"Я же отправил его в самый безопасный патруль! В тыл!" – в отчаянии лихорадочно раздумывал Кнюппель.

Да, да! Это был сам Хейно Капутнахер.

Он держался за задницу, ноги у него подгибались, а лицо было мокрым от слёз и пота.

Он рыдал. Нет, не просто плакал – это была настоящая истерика.

– Что с ним?! – спросил кто-то, но Капутнахер не мог выговорить ни слова, только судорожно всхлипывал.

Вперёд протиснулся медик, расталкивая толпу, и, не церемонясь, сдёрнул с немецкого лётчика штаны.

И тут кто-то присвистнул.

На белой коже упитанной задницы молодого пилота ровной линией шла здоровенная… Нет. ЗДОРОВЕННАЯ! Длинная и ровная, глубокая кровавая царапина, пересекающая его задницу наискосок.

Мальчишка ещё всхлипывал, а медик уже рылся в своей сумке, вытаскивая бинты и йод.

– Вот ведь ослиное дерьмо… – пробормотал техник, переглядываясь с коллегами.

Кто-то тихо засмеялся, но быстро замолчал, когда Капутнахер поднял голову, размазал по лицу слёзы с соплями и, заикаясь от волнения, начал говорить:

– Я… я… Я полетел! Как вы и приказали!

– А-а-а-а!!! – раздался душераздирающий крик, заставивший вздрогнуть даже самых хладнокровных наблюдателей.

Капутнахер взвыл так, будто его доктор пытал его каленым железом, а не просто обрабатывал рану. Он дернулся, едва не сбив медика, и вцепился в ближайший край крыла.

Доктор, не обращая внимания на агонию пациента, спокойно, методично и очень щедро лил йод прямо в пилотскую задницу на рану, словно святой водой окропляя грешника. От толчка лётчика жидкость разлилась, растекаясь по коже, и моментально впитываясь, превращая задницу в желто-зелёную картину абстракциониста.

– Ай-ай-ай-ай-ай! – Капутнахер заорал ещё громче, дёрнулся, но тут же схлопотал по затылку от доктора.

– Стой смирно, герой хренов! – проворчал медик, продолжая обрабатывать рану.

– Вы меня убиваете! – захлёбываясь соплями, взвыл Хейно. – Лучше бы пуля сразу в голову, чем этот ваш проклятый йод!

Вокруг раздались смешки.

Лётчик Хейно Капутнахер стоял, придерживая дрожащими пальцами лётный комбинезон, пока доктор бинтовал его тыл. Он, заикаясь от волнения, выплёвывал слова, перескакивая с одного на другое.

– Я… я… на патрулирование! Осмотреть эшелон! Я увидел его… зашёл… осмотреть только!

Он снова всхлипнул, подтянул штанишки и наконец сумел закрепить их на талии.

– А они! Они сразу по мне очередь дали! Открыли огонь!

Толпа загудела.

– Кто они?! – рявкнул Кнюппель, перебивая истерику.

– ПОЕЗД!! – завопил Капутнахер. – Эти хреновы испанцы! Этот чёртов эшелон!

Кто-то нервно хохотнул.

– Я, как было приказано, зашёл в атаку, спикировал… Открыл огонь… Открыл огонь по эшелону! Попал. Попал в этот пулемёт. А они… Они…

Толпа в изумлении стала переглядываться и перешёптываться.

– Что, чёрт возьми?! – выдавил кто-то.

Вновь переживаемый ужас плескался в глазах пилота. Он судорожно кивнул, побелевшими пальцами вцепился в свой лётный комбинезон и произнес:

– А они изувечили мой самолёт к чёртовой матери и чуть меня не убили! Вот!

Капутнахер снова попробовал повернуться к начальнику задницей, чтобы продемонстрировать повреждённый тыл своего организма, но был остановлен решительным взмахом начальственной руки.

А Кнюппель медленно перевёл взгляд на самолёт. Дыры на фюзеляже, пробитая стойка шасси, разорванное полотнище крыла… не сказать что бы критично, биплан действительно был подбит.

Но самое ужасное – его пилот атаковал дружественных испанцев…

Если разбираться, это запросто может привести ко всеобщему пи… Нет. К упитанному русскому пушному зверьку размером с корову! Значит…

Как из поражения сделать победу? Объявить о победе первым и объяснить, в чём именно она заключается. Главное не сомневаться и действовать быстро.

– ВСТАТЬ! – заорал Кнюппель, что вороны на ближайшем дереве дружно опорожнили свои желудки и взлетели с криком.

– СМИРНО! – Вороны дружно перешли на повышенную скорость махов крыльями и рванули прочь.

Капутнахер вскочил, забыв про раненую задницу, вытянулся по струнке, придерживая штаны руками и поедая начальство глазами.

Толпа шустро изобразила подобие строя и замерла, внемля откровениям командира.

Кнюппель медленно прошёлся перед замершими пилотами.

– Республиканские бандиты захватили эшелон! Они открыли огонь по нашим самолётам!

Но!!!

– Наш бравый Капут… наш храбрый Нахер! наш доблестный Капутнахер!

– Невзирая на опасность, атаковал мятежников и уничтожил эшелон! Да! ВЕСЬ эшелон!

Не зря говорят, врёт как очевидец! И вот сейчас Кнюппель активно делал из окружающих самых убежденных очевидцев!

Он похлопал раненого засранца по плечу:

– Берите пример с нашего героя! С Хейно Капутнахера! Он был серьёзно ранен, но выполнил боевую задачу! – подвел итог своего короткого выступления.

– Хейно! За мной! – бросил Кнюппель и быстрой походкой помчался в штаб. К телефону!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожным туннелем в окрестностях города Авила.

Старинов завозился на заднем сиденье, пытаясь придвинуться ближе к краю, хотя и прекрасно понимал, что это не лучшая идея. Больная нога ныла, а открытая дверь сбоку словно манила вниз, туда, в пустоту. Но инстинкт любопытства оказался сильнее.

Он вытянул шею, приподнялся, почти высунулся наружу, цепляясь за обшивку, и, щурясь, посмотрел на правое крыло над головой.

– Придурок! Аккуратнее. Выпадешь нафиг со своей ногой! – Командир воздушного судна провёл краткий брифинг по технике безопасности полётов.

Где-то там, сзади, в вихре воздуха, мелькало и клубилось что-то странное.

– Лёша! – крикнул Илья, стараясь перекричать рёв мотора. – А что это за след за нами тянется?!

Лёха, не отрываясь от контроля полёта, мгновенно напрягся.

– Какой ещё след?! – бросил он, дёрнув головой.

Старинов глубже высунулся, уже сильно рискуя сверзиться в открытый провал, но подтвердил увиденное:

– Полоса! Тёмная, будто дым от сигареты на ветру в жгут закручивается и тащится за нами!

Он вдохнул носом – и тут же поморщился.

– И бензином жутко воняет!

Лёха побледнел, быстро пробежался взглядом по приборам, и уставился на топливный датчик, а затем повернул голову вбок, пытаясь хоть краем глаза увидеть крыло, но ракурс был неудобный.

Если у них реально пробит бак, через пару минут стрелка начнёт опускаться быстрее, чем падающий в штопор самолёт.

Лёха быстро глянул вправо,

– Илья, ты видишь, откуда течёт?!

– Да прямо с правого крыла и течёт, ближе к фюзеляжу! – Старинов щурился, пытаясь понять, откуда именно уходит бензин.

Внутри у Лёхи всё сжалось.

Глава 5. Как выносит нас земля!

Вторая половина июня 1937 года. Правая сторона железнодорожного полотна со стороны города Авила.

Услышав стрельбу, Педро Очоа, упал первым. Ну или одним из первых.

Когда до него дошло, что одна часть его батальона радостно истребляет другую, засевшую с другой стороны железнодорожного полотна, он едва не сорвал голос, пытаясь остановить этот фарс. Педро Очоа почувствовал, как у него задергался глаз.

Он надрывал голос и размахивал руками, но впрочем не спеша подниматься.

– СТОП, ИДИОТЫ! НЕ СТРЕЛЯТЬ! – орал он, но его голос терялся в хаотичном треске винтовок.

Ещё несколько выстрелов, чей-то истошный вопль, и наконец грохот стих. С трудом остановив перестрелку, которую устроили его же бойцы с разных сторон железнодорожного полотна, подождав, когда к нему подойдут сержанты, он опасливо поднялся. Педро Очоа глубоко вздохнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

– ЦЕЛЫХ ДЕСЯТЬ МИНУТ потребовалось, чтоб привести этих придурков в чувство! – выдохнул он сквозь зубы.

Когда, наконец, порядок был восстановлен, и бойцы перестали палить друг в друга, выяснилось самое интересное.

Его косорукие и косоглазые воины, которые никогда не могли попасть в мишень, тут вдруг проявив завидную меткость, ухлопали аж троих своих же товарищей!

– Браво, сеньорес! – процедил Педро Очоа, не веря своим глазам.

Ротные и взводные пытались навести порядок, собирая потрёпанных бойцов в шеренги, но Педро Очоа даже не обращал на это внимания.

Его злило не только то, что половина его батальона оказалась безмозглыми идиотами с винтовками, но и то, что теперь ему предстояло как-то объяснить, КАК ЭТО ВООБЩЕ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ!

Так что Педро Очоа в этот момент срочно решал другую проблему: Как, мать его, отмазаться от заслуженного пендаля в свой юридически неподкупный зад? И тут до него дошло.

Он не успел отследить, когда и как, но… все трое убитых уже были раздеты и обобраны его трусоватыми орлами. Они были раздеты. Нет, не просто раздеты – их обобрали подчистую.

Бойцы его батальона, в прошедшем бою трусливо палили куда-то зажмурив глаза, но зато успели обшмонать убитых товарищей так, что у них не осталось ни сапог, ни поясов, ни даже носков.

Педро Очоа моргнул, осознал, что это значит, и… улыбнулся.

А почему бы и нет?

– Так даже лучше…

В голове быстро складывалась легенда.

Вот тебе, пожалуйста, и три шпиона! Тех самых, на поиски которых его отправили!

Он мысленно похлопал себя по плечу за находчивость и уже начал диктовать донесение своему начальнику штаба – бывшему мирному владельцу похоронного бюро, который, казалось, мог бы расписать на красивой бумаге даже собственную кончину.

Педро Очоа перевёл дух, сжал кулаки, на секунду закрыл глаза и, когда снова их открыл, начал диктовать донесение таким тоном, будто они только что захватили вражескую столицу.

– В самоотверженной атаке, при поддержке союзной авиации… – Педро Очоа не забыл лизнуть в задницу немцев, для солидности. Он сделал паузу для эффектности, – батальон уничтожил… отделение вражеских …

Штабист моргнул, изогнул брови, выражая крайнюю степень удивления таким незначительным размером происшедшего. И не спеша записывать подобную глупость.

– Нет, что я говорю! Взвод!

Он прикинул число жертв и решительно добавил важности…

– Нет, ДО РОТЫ диверсантов!

Штабист тихо кивнул, грустно улыбнулся и принялся старательно выводить текст, словно писал важнейший документ в своей жизни.

Но тут…

Вдалеке грохнул взрыв!

Очоа резко повернул голову, приставляя руку ко лбу, вглядываясь вдаль.

Что там ещё?!

Ротные и взводные, отбросив все вопросы, начали быстро строить бойцов. Педро щурился на горизонт.

Что там ещё произошло? И кто снова начудил? Если не разобраться первым, то разберутся за него. А это последнее, чего ему хотелось.

– Бегом марш!

И он погнал своё потрёпанное, но теперь уже безусловно "победоносное" войско вперёд, надеясь новым героическим эпизодом культурно прикрыть свой прошлый косяк. И главное отвести любые подозрения, от того как он состряпал красивую, но совершенно фальшивую победу.

Вторая половина июня 1937 года. Небо в окрестностях города Авила.

Лёха пристально вглядывался в горизонт, прокручивая в голове карту местности. Он по мере возможности сориентировался и направил самолёт по прямой к позициям республиканцев. Но даже так до ближайшего аэродрома истребителей в Сото оставалось как минимум километров восемьдесят, а то и все девяносто.

К глубокому сожалению нашего героя, чуть в стороне под ним тянулась дорога из города в сторону аэродрома.

Движение на дороге было редким. Он обогнал пару пылящих грузовиков, несколько повозок устрашающего вида, запряжённых понурыми лошадьми. К счастью, просто марширующих по дороге пехотинцев он не заметил.

Дорога, поля, перелески и редкие рощицы мелькали под крыльями, но не давали главного ответа: где приземлиться?

Он снова бросил взгляд на приборную панель, и сердце сжалось неприятным холодком. Стрелка топливомера падала на глазах. Начав с половины бака, она уже перешагнула отметку четверти и уверенно приближалась к красной зоне. Бак не просто подтекал – он истекал, как пробитая артерия.

Услышав крик Ильи про утечку топлива, первым делом он щёлкнул тумблер, переключая подачу топлива на резервную магистраль. В душе молясь, чтобы был повреждён топливопровод, но, похоже, дело было в самом баке.

Лёха сбросил газ до минимальных оборотов, когда самолёт уверенно держался в воздухе, надеясь замедлить утечку топлива. Он снова огляделся в поисках места для посадки. Выбирать не приходилось – он либо сядет сам, либо самолёт сам сделает это за него. До республиканцев топлива не хватало в любом случае.