Привилегия: Вектор силы

Но это понимал Аксель. Его мозг мгновенно связал факты: для любого, кто хоть раз видел толпу изнутри, выводы напрашивались сами собой. «Прометей» не просто делал заявление — он наглядно показывал простым людям, что «высшая кровь» считает их обычным расходным материалом. Будущее ломалось. «Прометей» не просто делал заявление — он прямо сейчас запускал цепную реакцию хаоса.

— Граждане, каждый день вы просыпаетесь до рассвета, — вещал грозный голос.— Вы печёте хлеб, задыхаетесь в шахтах, гнёте спины на заводах. Но для тех, кто сидит во дворцах, вы — никто. Пыль под колёсами лимузинов. Они называют свою кровь «высшей», а вас — чернью.

Экран на секунду моргнул, сменяясь новыми кадрами.

На видео матово-черный фургон отчаянно пытался оторваться от преследования, а следом за ним, закладывая безумные виражи, летел байк. Не смотря на плохое качество записи с дорожной камеры, лазурный блеск из глаз мотоциклиста было ни с чем не спутать.

— Взгляните, — жестко произнес голос Прометея. — Это полковник Михаил Романов. Вот, что делает «высшая кровь», преследуя борцов за свободу.

На видеозаписи в замедленной съемке было отчетливо показано, как обычные гражданские машины — желтое такси, семейный паркетник, груженая фура — вдруг бросаются наперерез фургону.

— Романов подчинил себе разум простых граждан! Сломал их волю! Он использовал ваших отцов, братьев и мужей! Проснитесь. Век господ подошел к концу. Наш огонь не потушить.

Аксель сжал кулаки. Ему не нужно было быть великим аналитиком, чтобы осознать ужас происходящего: эти кадры только что выбили почву из-под ног у всех, кто верил в порядок. Простым людям дали не просто слова, а картинку — жестокую, понятную и неопровержимую.

Экран резко погас, оставив площадь в оглушительной, мёртвой тишине. Аксель стоял посреди замершей толпы, чувствуя, как внутри всё закипает. Он обернулся и посмотрел на лица людей вокруг. В их глазах больше не было утренней сонливости. Их страх прямо сейчас превращался в ярость. Информационная бомба «Прометея» попала в цель.

***

Золотые блики сотен свечей мягко дрожали на старинных, потемневших от времени ликах святых. Граф Орлов замер в центре собора, среди других прихожан, и в этот утренний час в нём невозможно было узнать сурового главу Тайной Канцелярии. На нём не было строгого мундира с шитьем — лишь простое тёмное пальто, скрывающее выправку офицера. Его правая рука, привыкшая сжимать рукоять смертоносного клинка, бережно удерживала тёплый, согревающий пальцы стаканчик со свечой.

Орлов закрыл глаза, вдыхая густой, сладковатый аромат ладана и тёплого воска. Воздух храма был чистым и прохладным. Золотые пылинки лениво кружились в пробивающихся сквозь высокие окна лучах утреннего солнца.

Служба шла размеренно и благоговейно. Низкий, бархатный бас дьякона гулко разносился в пространстве. Это была великая, не менявшаяся веками гармония, перед которой меркли все дворянские амбиции и политические интриги. Вместе со всеми прихожанами граф Орлов послушно склонял голову, крестился и шептал слова древней молитвы, прося у неба сил для грядущих испытаний.

Но святая тишина продлилась недолго.

Внезапно в кармане завибрировало. Смартфон забился, словно пойманная в ловушку птица, жестко и бесцеремонно уничтожая благоговейный покой.

Орлов медленно открыл глаза. Тёплый молитвенный свет в его взгляде мгновенно угас, уступив место стальному блеску. Одно мгновение — и человек, просивший Бога о заступничестве, исчез. Перед святыми ликами снова стоял глава Тайной Канцелярии.

***

Аксель скользнул вверх по фасаду здания. Толчок от козырька подъезда, короткий прыжок — и пальцы перехватили перекладину пожарной лестницы. Подтянулся, выбрасывая тело на уровень третьего этажа.

Стандартные лестничные марши Нарышкин проигнорировал — слишком долго. Вместо этого парень использовал выступы кладки, кондиционеры и узкие карнизы. На седьмом этаже лестница оборвалась. Аксель ушел в боковой прыжок, перемахнул через ограждение технического балкона и по стыку плит выбрался на плоскую крышу.

В лицо ударил высотный ветер с запахом бензиновой гари. Проспект внизу открылся как на ладони.

Аксель подошел к самому краю парапета, прячась за массивным коробом вентиляционной шахты. Пальцы скользнули во внутренний карман. Он извлёк оттуда каплю беспроводного наушника. На матово черной поверхности тонкой неоновой точкой светился микроскопический, филигранно ограненный кристалл Лазури.

Княжич привычным жестом вставил капсулу в правое ухо. По виску пробежал легкий, покалывающий холодок, а внутри черепной коробки раздался нарастающий гул. Лазурь откликнулась на ментальный импульс Акселя, синхронизируя его поле с контуром артефакта.

Теперь он мог фокусироваться на конкретных людях внизу. Стоило Акселю зацепить взглядом фигуру в многотысячной толпе, как наушник мгновенно отсекал рев проспекта, вычленяя из хаоса чистый, ясный звук чужого голоса, словно этот человек стоял в шаге от него.

Проспект бурлил. Обычная городская толпа превратилась в обозлённую массу. Сотни людей, еще полчаса назад спешивших на работу, теперь стояли плотной стеной перед тройным кордоном полиции. Впереди выстроились бойцы спецполка в противоударной экипировке, с прозрачными щитами и глухими шлемами. За их спинами, нервно переминаясь, стояли офицеры с мегафонами.

— Граждане! Убедительная просьба освободить проезжую часть и разойтись! — надтреснутый голос полковника из динамика тонул в нарастающем гуле. — Не поддавайтесь на провокации! Видеоролик, запущенный на экранах, имеет все признаки цифровой подделки! Это спланированная атака террористов из организации «Прометей» с целью посеять панику!

— Какая к черту подделка?! — выкрикнул из первых рядов мужчина в грязной рабочей куртке-спецовке. Он отчаянно потрясал в воздухе смартфоном, где все еще горел багровый логотип. — Там — полковник Романов! Лично! Вы нам зубы не заговаривайте! Нам нужны ответы!

— Расходитесь по домам до выяснения всех обстоятельств! — снова загремел мегафон. Офицер у рупора заметно бледнел, его рука в кожаной перчатке подрагивала. — Ведется расследование! Террористы только и ждут, чтобы вы устроили беспорядки!

— А Романов ответит за людей?! Вы дворян выгораживаете! — подхватил женский голос из глубины толпы. — Скоро дышать нам запретите без разрешения ваших князей?!

Правоохранители за щитами переглядывались, их плечи были напряжены — они понимали, что перед ними не банда уголовников, а доведенные до отчаяния обычные горожане. Но толпа уже потеряла индивидуальность. Она превратилась в единый организм, готовый вспыхнуть от малейшей искры. И эта искра не заставила себя ждать.

В глубине человеческого моря, ближе к автобусной остановке, началось резкое движение. Аксель резко повернул голову, силой воли заставляя свой дар прорицания выдать короткую вспышку. В его глазах на долю секунды промелькнули блеклые неоновые траектории, и парень внутренне похолодел. Излом будущего шел оттуда.

— А-а-а! Ногу! Пусти, гад! — истошно, картинно завопил кто-то в толпе.

— Наших бьют! Менты девчонку толкнули! — рявкнул другой, нарочито зычный голос с фланга.

На передней линии парень в худи с натянутым капюшоном с силой вытолкнул вперед стоящего рядом пожилого мужчину. Тот потерял равновесие и всем весом рухнул прямо на выставленный пластиковый щит молодого сержанта. Сержант чисто рефлекторно отшатнулся, выставив вперед резиновую дубинку, защищаясь.

Этого было достаточно.

— Твари-и-и! — взревела толпа.

Из глубины сквера, прямо над головами первых рядов, по дуге полетел первый тяжелый предмет — кусок колотой гранитной плитки от разбитой клумбы. С глухим, противным стуком он врезался в шлем одного из полицейских. Офицер покачнулся, но устоял. Следом, один за другим, со свистом полетели обломки кирпичей, стеклянные бутылки и тяжелые дорожные конусы. Оградительные пластиковые барьеры с грохотом полетели на асфальт.

Полицейская шеренга мгновенно сомкнула щиты, превращаясь в глухую стену, о которую с треском разбивалось стекло.

— Первый, первый, я второй! Началось! — сквозь грохот толпы Аксель отчетливо услышал, как офицер на передовой орет в рацию. — Запрашиваю водометы и подкрепление!

Аксель глубже забился в нишу, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия катастрофы. Он понимал то, чего не понимали эти несчастные люди на площади: «Прометей» только что выиграл этот раунд.

Глава 21 - В тени Великих

Напольные часы в углу Оливкового кабинета мерно тикали. Их латунный маятник качался в такт пульсации крупного силового кристалла Лазури, упрятанного в деревянное нутро корпуса. Невидимый щит блокировал любые радиосигналы, прослушку и попытки заглянуть сюда чужим разумом. За высокими арочными окнами раскинулся безмятежный Кремль. Но внутри кабинета зрела буря.

— Ваше Императорское Величество, положение критическое. Политический и экономический урон не поддается исчислению, — Граф Апраксин судорожно промакивал шею шелковым платком, склонив голову перед Государем. — Биржи открылись десять минут назад — индексы столичных родов летят в бездну. На Пресненском проспекте бунтует чернь, а у нас закрытие финансового квартала. Убытки…

— Довольно о копейках, граф! — Цесаревич Николай Алексеевич резко перебил управителя, нарушая чиновничий регламент, но сохраняя ледяной тон высшей крови. Наследник навис над столом, уперевшись в зеленое сукно тяжелыми кулаками. Его франтовато завитые усы дернулись, а белый шрам, рассекающий правую бровь, налился угрожающим багровым цветом. — Государь, нам объявили войну. Прямо в сердце империи, в нашем родовом домене. Прошу вашего соизволения на ввод трех гвардейских полков. Я лично возглавлю зачистку. Бунтовщики должны кровью смыть это оскорбление короны.

— Ваше Императорское Высочество, при всем уважении, танки на улицах — это расписка в собственной беспомощности, — аккуратно проговорил Аристарх Валерианович. — Или вы намерены выжигать проспекты ментальным штормом? Военное положение — это крайность, расписывающая наш страх. В Академии также случилось ЧП. Это системный провал Тайной Канцелярии, а не повод ломать гусеницами столичный асфальт.

— Мой провал, Аристарх Валерианович? — голос графа Орлова прозвучал как удар ледяного топора. — Я считал, что вы достаточно компетентны, чтобы не брать на службу террористов.

— Ваше сиятельство, вы забываетесь! — Апраксин подался вперед. — Граф Разумовский — ветеран трех войн! И именно ваши провалы в устранении лидеров движения ведут к таким последствиям! Как вы объясните багровое клеймо на каждом экране Москвы, Орлов? Это подрыв устоев!

— Подрыв устоев — это когда управитель губернии паникует из-за цифр, пока империю качает, — отрезал Николай, заставив Апраксина сглотнуть. — Орлов прав в одном — мы проявили слабость. Государь, я прошу приказа. Иван Грозный и за меньшее на кол сажал. Мы должны…

— Эпоха Ивана Грозного прошла. — парировал Орлов, не дав Николаю развить мысль. И пусть это было произнесено без вызова, однако, Орлов не занимал бы свой пост, если бы не предвидел последствий.

Николай осекся. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Наследник медленно повернулся к Орлову.

В этом неторопливом, выверенном развороте корпуса было что-то жуткое, гипнотическое — так подкрадывается леопард, выслеживающий жертву в высокой траве. За этой обманчивой медлительностью проглядывала колоссальная, пружинная сила, готовая распрямиться в мгновенном, смертоносном броске. По нему было чётко видно, как он закипал: ритмично раздувались ноздри, на висках и крепкой шее набухали сизые жилы.

В гневе наследник престола был воистину страшен. На войне Николай не знал компромиссов — все возникающие узлы он разрубал наотмашь, безжалостно заливая поля сражений кровью. О его бесчеловечной ярости, непреклонности и готовности идти напролом складывали легенды. Солдаты знали, что Цесаревич без колебаний бросит полки в самый ад, но сам пойдет в первой шеренге, не щадя ни себя, ни подчиненных.

И сейчас этот сокрушительный катарсис войны готов был обрушиться прямо в Оливковом кабинете.

Никто не смел прерывать Цесаревича на полуслове.

— Да как ты смеешь? — тихо, с угрожающей хрипотцой протянул Николай. — Орлов, пока ты ищешь ниточки и играешь в аналитику, столица пылает. Власть — это сила! Власть — это когда бунтовщик видит гвардейца и ссытся в штаны от одного вида мундира!

— Настоящая власть не орёт на площади и не размахивает железками без ума, Николай Алексеевич. Настоящая власть делает так, чтобы враг исчезал до того, как успеет обнажить клинок, — Орлов смотрел на Николая так, словно перед ним стоял не разъярённый двухметровый исполин, а лишь очередной порыв осеннего ветра. Ни один мускул на лице графа не дрогнул. Орлов слишком часто вглядывался в бездну, чтобы бояться чужого гнева. Пусть даже это гнев наследника.

Усы Николая дёрнулись, а в глазах вспыхнул азарт хищника, наткнувшегося на хитрую жертву. Цесаревич встал к Орлову почти вплотную и буквально прожигал его взглядом.

— Ты называешь мою гвардию бесполезной железякой?

— Я считаю, Ваше Высочество, что тысяча ваших солдат бесполезна против идеи, брошенной в нищую толпу, — Орлов не отступил ни на вершок. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза наследника. — Вы хотите выжечь проспекты, чтобы заставить их бояться. Но страх рождает неподчинение. Страх рождает бешенство. Вы привезёте а город танки, а получите бунт, который не остановит ни один ваш полк. Империей нельзя управлять как штурмовым батальоном.

— Не учи меня управлять тем, что завтра станет моим! — рявкнул Николай, и его баритон загудел в высоких сводах. — А может хватит тебе прятаться за бумажками, Орлов? Пойдём во двор. Прямо сейчас. Без титулов. Два клинка. Посмотрим, спасёт ли тебя твой острый язык, когда я буду спускать с тебя шкуру!

Апраксин тихо охнул. Вызов Цесаревича на дуэль прямо в присутствии Государя казался чистейшим безумием.

Аристарх Валерианович же наблюдал за беседой как опытный гроссмейстер. Он распознал игру Орлова, но не понимал до конца, к чему ведёт граф.

Орлов лишь склонил голову — с безупречной вежливостью человека, для которого смерть давно стала привычной работой.

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Николай ждал чего угодно: что Орлов начнёт лебезить, сошлётся на устав, судорожно бросит взгляд на Государя, ища защиты у трона, или замямлит о субординации и высшей государственной целесообразности. Николай привык к этой реактивной чехарде паркетных чиновников. В его мире люди, обвешанные орденами и бумажками, при виде обнажённого металла превращались в слизней. Они умели судить, распоряжаться чужими судьбами из кабинетов, но мгновенно теряли костную структуру, едва запахнет жареным.

Но готовность главы Канцелярии без раздумий встать под сталь... Она подействовала как холодный, резкий удар под дых.

«Он даже не моргнул, — пронеслось в голове у наследника. — Да чёрт возьми, он даже ждёт этого боя!».

Николай, пробивавший лбом вражеские редуты и смотревший в глаза сотням врагов, умел распознавать блеф. Блеф всегда оставляет едва заметный след — сухой шелест дыхания, непроизвольное напряжение пальцев, микроскопическую паузу перед ответом. У Орлова этого не было.

Орлов стоял перед ним в абсолютной физической и ментальной форме. Графу едва перевалило за сорок — для чиновника такого ранга возраст почти юношеский. Он не собирался торговаться. Он просто принял вызов. Спокойно, буднично, словно ему предложили отпить чаю из фарфоровой чашки, а не поставить свою жизнь против разъярённого наследника престола.

Ярость, ещё секунду назад застилавшая глаза багровой пеленой, начала стремительно остывать, уступая место воинскому азарту.

«Он не паркетная крыса, — Николай фиксировал это ощущение глубоко внутри, словно вбивая стальной стержень в камень. — Он не прячется, не ищет защиты. Он сам — охотник.»

Орлов больше не казался ему помехой или заплесневелым бюрократом. Николай увидел перед собой идеальный инструмент государственного механизма. Страшный, невидимый и незаменимый. Убивать его было нельзя. Но и давать заднюю прямо здесь Цесаревич не собирался — вызов брошен, и проверить графа в деле лично стало вопросом чести.

Николай на месте развернулся к ректору академии, хищно прищурившись:

— Аристарх Валерианович, побудете нашим секундантом?

— Как прикажете, Ваше Высочество, — ровно произнес Аристарх Валерианович, склонив голову. — Вот только...

— ХВАТИТ! — голос Императора Алексея IV не просто прервал спор — он обрушился на присутствующих ментальной волной.

Его фамильный дар, хоть и уступал силе наследника, сейчас, подогретый уязвленной гордостью и чистой яростью, заставил всех замолчать. Каждое слово физически давило на барабанные перепонки. С портретов на стенах на него смотрели великие предки, и Алексей IV остро ощущал, как глубоко внутри него разрастается удушающая обида. Его советники вели споры у него перед носом так, будто он сам был пустым местом.

За дверями роскошных столичных ресторанов, в закрытых чатах и в грязных подворотнях рабочих окраин его за глаза звали одинаково — Алексей Средний. На фоне Петра Великого, Александра Освободителя или Ивана Грозного, чьи тяжёлые взгляды сурово сверлили его с портретов в Малом кабинете, он выглядел удручающе обычным. Этот неофициальный титул бесил Императора до судорог в челюсти, до содранной кожи на кулаках после ночных тренировок в спортзале. Он ненавидел слово «посредственность». Каждая его вспышка гнева, каждый неоправданно жёсткий указ или капризное кадровое переименование были лишь отчаянной попыткой вытравить из истории это прозвище и доказать родам, что в его жилах течет точно такая же лазурная, грозная кровь, как и у основателей Империи.

Император угрожающе медленно поднялся со своего кресла. Губы сжаты в тонкую линию.

— МОЛЧАТЬ! — выкрикнул он, и от этого крика мелко зазвенели хрустальные подвески на люстре, преодолевая даже блокировку часов. — Устроили базар! Вы — высшие чины Империи! Столпы престола! А ведёте себя как площадные торговцы! Один дрожит над отчетами, второй рвётся равнять с землей собственный домен, третьи сводят личные счеты!

Алексей IV угрюмо оглядел зал. Цесаревич Николай нехотя опустил глаза и выпрямился по стойке «смирно». Апраксин вжался в кресло, Разумовский изучал картины на стене. Только Орлов стоял неподвижно, соблюдая субординацию, но не отводя ледяного взора.

— Граф Апраксин, готовьте план оцепления силами полиции, без привлечения регулярных частей. Николай Алексеевич — вернитесь в расположение полка, и не смейте делать ни единого движения без моего личного указа. Ослушание сочту за измену. Граф Разумовский — занятия приостановить, пока академия не будет вычищена от шпионов. Отвечаете головой и титулом. Выполнять.

Кабинет начал стремительно пустеть. Участники совещания выходили, строго соблюдая старшинство и отвешивая Императору глубокие, церемониальные поклоны. Апраксин выскочил первым, за ним спешно последовал Аристарх Валерианович, глубоко поклонившись.

Николай не скрывал своего недовольства. Уходя, он размял шею и широкие плечи, словно показывая отцу свою готовность решить любой вопрос силой.

Император тяжело опустился обратно в кресло, словно из него разом выпустили всю силу. Он поднял взгляд на почти покинувшего кабинет главу Тайной Канцелярии.

— Орлов, останься, — негромко сказал Алексей IV, потирая виски, где уже зарождалась мигрень. — Садись. Рассказывай, что мы упустили.

***

Когда двери захлопнулись, Оливковый кабинет погрузился в тишину, которую так жаждал Император. Его недавняя ярость угасала, оставляя горький привкус усталости. Сколько он сегодня спал? Спал ли вообще?

Орлов не шевелился. Ледяной, безупречно собранный, он казался монолитом, который не способны пошатнуть никакие бунты. Алексей IV потёр пульсирующие виски, и негромко произнес:

— Расскажите, что вы обнаружили в горах, граф.

Ответ Орлова был как всегда чётким и информативным.

— Данные были зашифрованы, но мы сумели вычислить еще несколько ячеек Прометея, с которыми велась связь.

Император замер, ожидая продолжения. Алексей IV нахмурился. Ему отчаянно требовалась победа — громкая, неоспоримая, способная разом заткнуть пасть тем, кто перешёптывается за его спиной.

— Это всё? — в голосе Государя проскользнуло едва скрываемое разочарование.

— Да, Ваше Величество. Приняты соответствующие меры. Мы распутываем этот клубок, но сеть растёт слишком быстро. Им симпатизируют, им дают деньги, поставляют оборудование и оружие.

Слова Орлова падали тяжело, словно могильные плиты. Кто-то смел спонсировать террористов прямо под его носом. Алексей IV подался вперед, впившись пальцами в подлокотники кресла. В его глазах на мгновение вспыхнула лазурные искры.

— Кто? Мне нужны имена!

Орлов слегка склонил голову, демонстрируя безупречную покорность, но его голос оставался ровным и сухим. Он слишком хорошо знал цену словам в этих стенах.

— Они не оставляют улик. Это не дворовый бунт, это игра высшего уровня. Я не удивлюсь, если Прометей — агент иностранного влияния. Также у меня есть… одно предположение.

Император насторожился. Когда глава Тайной Канцелярии говорил о «предположениях», за этим обычно следовали аресты и громкие опалы. Алексей IV приготовился услышать худшее.

— Какое?

Орлов выдержал секундную паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах, и посмотрел Государю прямо в глаза.

— Ваше Величество, высказанная мной гипотеза может быть сочтена оскорблением.

— Говори прямо, Орлов.

Глава Канцелярии не отвел взгляда. Он произнес лишь два слова, но они прозвучали как смертный приговор:

— Белый Лев.

Император опешил. Прозвище светлого князя Нарышкина резануло по слуху больнее пилы. Пальцы Алексея IV бессильно соскользнули с подлокотников, а в горле встал колючий ком. В груди, прямо под рёбрами, мгновенно вспыхнула и разрослась гнилая, черная, совсем не православная зависть — та самая, что выжигала его изнутри годами.

Алексей ненавидел Нарышкина. Не так, как ненавидят опасных врагов, а той особенной, ядовитой ненавистью «Среднего» человека к безупречному божеству. Белый Лев был идеален. С его величественной седой гривой, с даром Провидца, с этой его чертовой, сводящей с ума легкостью.

В памяти Императора всплыл тот проклятый вечер пять лет назад. Юбилей Императрицы. Роскошный бал в Зимнем саду, сотни свечей, аромат орхидей и хрустальный звон бокалов. Алексей тогда чувствовал себя истинным триумфатором, стоя рядом с сияющей супругой. Но всё превратилось в фарс одной-единственной фразой Светлого князя.

Когда подали коллекционное фанагорийское вино, Нарышкин, выждав секунду, пока Император поднесет кубок к губам, вдруг поднялся. Его громкий, бархатный голос мгновенно заставил смолкнуть весь зал.

«Ваше Величество, в знак абсолютной преданности моему Государю и в память о древней традиции наших предков, позвольте мне просить вас разделить со мной эту чашу», — произнес Лев, с наивысшим почтением протягивая свой кубок и плавно забирая кубок Алексея.

Алексей тогда опешил, но протокол требовал принять этот древний жест верности. Они обменялись чашами. И в ту же секунду Нарышкин, сжав императорский кубок в пальцах, вдруг «слабо» охнул и уронил его на паркет. Тяжелое серебро звякнуло, густое темное вино всплеснулось на белом мраморе и... на глазах у всей высшей знати зашипело, выедая лак.

Никакого грандиозного заговора родов. Никакой политики. Обычный глупый, слепой от ревности младший лакей — выходец из обедневших дворян, безответно влюблённый в Императрицу и решивший убрать «досадную помеху» в лице её мужа. Позорно, тупо, грязно.

Но Нарышкин! Он не просто спас Государя от нелепой смерти. Он сделал это так красиво, что весь двор до сих пор чествовал величественного Светлого князя, чья «случайная неловкость» и безупречный инстинкт уберегли Империю. Нарышкин тогда лишь склонил голову в глубоком поклоне, но в его глазах Алексей чётко прочитал: «Ты жив и сидишь на этом троне только потому, что я забрал у тебя тот кубок».

Каждая «безупречная служба» Льва была для Алексея публичной пощечиной. Великие предки с портретов смотрели на него с укором, а Нарышкин — с вежливым, почтительным сочувствием. И от этого сочувствия Императора тошнило.

Голос Государя дрогнул, но в нём прорезались опасные, истеричные нотки:

— Как Нарышкин может быть с этим связан?

— Он явно ведёт свою игру и делится с вами не всей информацией, — Орлов сделал едва заметное ударение на слове «всей», заставляя Императора усомниться в преданности своего старого советника. — Нарышкины веками прикрывали Империю от подобных... оказий. Ведь так?

Император согласно кивнул. Да, это была историческая правда, непреложный факт, на котором строилась безопасность трона. Нарышкины всегда были щитом. Но именно этот щит сейчас мог превратиться в меч, занесенный над головой правящей династии.