Сталин. Два оттенка красного

Я и другие товарищи Ленина поддержали главным образом потому, что это была альтернатива Троцкому. Других значимых фигур не было! Но Троцкого знали больше и лучше многие питерцы еще по революции 1905 года. Однако его радикализм пугал. Почему?

Если коротко, то я могу сказать так, что к приезду Ленина в апреле 1917 года в России никто не помышлял об социалистической революции. Она была шагом назад. Никто к ней не был готов, ни страна, ни большевики. И Ленин был известен далеко не всем. Если совсем откровенно, то почти никому. Самым лучшим вариантом было закрепление достижений февральской революции. Их могло хватить на столетие. Не было бы Октябрьского переворота. Не было бы и Гражданской войны. Не было бы миллионов бессмысленных жертв политики военного коммунизма и коллективизации! И главное – Россия тогда бы вышла победителем из первой мировой войны. Контрибуции и репарации тогда пошли в Россию. А так все захапали страны Антанты, практически вынудив Германию пойти на реванш. Основы Второй мировой войны заложили именно мы, став проигравшей стороной в Первой империалистической, своей жаждой власти, бездумной политикой в погоне за революционной фразеологией и лозунгами о начале мировой революции. Европейцы, а тем более капиталисты, не те люди, чтобы разрушить до основания всё в собственном доме. Европейские страны, где назревали революционные процессы, увидав, что сделали мы со страной, в ужасе отказались от этой идеи. Даже немцы, которые были ближе всех к революции. Ленин был в бешенстве.

Да! – Я был сторонником Ленина. Иногда даже считал себя его другом, особенно, когда он болел, мне казалось, что и он меня таковым считает. Его болезнь сблизила нас. Скажу так – образ того Ленина, которого знаете вы и поколение постарше, его создал я и мои товарищи уже после 1927 года, когда Зиновьев сделал из него идеологического идола для России и Коминтерна. Мы настолько обожествили образ Ленина, что заднего хода уже не было. Кроме того, народ поверил в его образ и наше дело. А это дорогого стоит.

Ленин был всем известным космополитом, считая, что это неотъемлемое качество революционера-интернационалиста. Это и понятно, если ты ставишь своей целью осуществить мировую революцию. Он видел всё русское отсталым, мерзким, диким и грязным. Перед Европой он преклонялся, будучи совершенно уверенным в том, что будущее России возможно только в интеграции с Европейской цивилизацией через их революционные организации и уничтожение православия. Православие он, как и Маркс, считал врагом всего прогрессивного и той скалой, об которую разбиваются волны европейской цивилизации. И Октябрьский переворот он рассматривал исключительно как первый шаг: здесь с Троцким они были единомышленниками от пяток до корней волос. И вообще противопоставлять Троцкого Ленину мы стали после смерти Ильича и после того, когда взяли курс на построение социализма в одной конкретно взятой стране. Это было политически важно и необходимо.

На самом деле Троцкий был ближе к Ленину чем я или Зиновьев, или, кто-либо другой из ближнего круга. Их связывала большая семейная дружба ещё со времен проживания в Лондоне и очень теплые отношения. Крупская до конца дней своих хранила самые теплые воспоминания об их дружбе.

Ильич специально игнорировал открыто русский национальный вопрос из-за своей какой-то личной неприязни ко всему русскому. Возможно, из-за преклонения перед Марксом или какой-то обиды, возможно, из-за казни брата, а может, потому, что он вообще не был русским человеком. Хотя русских патриотов среди нерусских было великое множество – Дзержинский, Литвинов, Микоян, Красин, Кржижановский, Бонч-Бруевич, Орджоникидзе, я наконец! В конце двадцатых годов, уже после смерти Ильича, его сестра Анна, будучи заведующей Музеем Революции, занялась изучением национальных корней своей семьи. Все же считали, что отец у Ленина русский, с калмыцкими корнями, а мать немка. В конце двадцатых, начале тридцатых годов вектор в стране сменился, и к евреям стали относится хорошо. Народ стал жить лучше, спокойнее. Страсти поутихли.

Так вот, она разыскала и собрала полный пакет данных о национальном происхождении всех родственников семьи Ульяновых, утвердила его на ученом совете музея и пришла с этим ко мне, чтобы получить разрешение на публикацию материала. Там говорилось, что вся семья Ульяновых являются евреями-ашкенази. Только дед Ленина по отцовской линии был удивительно скандальным человеком, отказался от иудаизма, принял православие, рассорился с соплеменниками так, что они его изгнали и прокляли. Он написал прошение царю и получил российское подданство! Так что характер у Ильича был дедовский. И всё же! Я не разрешил ей это публиковать. И сказал, что надо подождать лет сто! Общество должно измениться и стереть родимые пятна национализма! Анна с моим мнением согласилась и материал оставила у себя.

Иосиф Виссарионович! А что вы можете сказать о Зиновьеве и его роли в революции?

– Оооо! – Это гусь ещё тот! Человек он, конечно, очень сложный. Вот вы меня спрашивали о том, были ли у Ленина друзья? – Если и был у семьи Ульяновых друг, то это Зиновьев Григорий Евсеевич. За границей они старались снимать жильё так, чтобы быть рядом. А то и один дом на две семьи. У Зиновьева она была большая. С ним жили постоянно, бывшая и настоящая жены с детьми и теща. Не хочу много говорить, но человек он был мелочный, любил красивую жизнь и никогда себе ни в чем не отказывал. Ленин держал его всегда при себе и ограждал от всяких неприятностей… Что у него хорошо получалось, так это выступать на митингах и собраниях. Как публицист, он был острым на перо. И потом не стоит забывать, что все статьи и публикации Ленина редактировал только Зиновьев. Без Ленина Зиновьев ничего из себя не представлял для революционного движения.

– Иосиф Виссарионович! – Конечно хочется вам задать массу самых разных вопросов, но понимая, что это невозможно, задам такой. Как получилось, что вы победили в борьбе за власть с такими монстрами как Троцкий, Зиновьев, Каменев и Бухарин?

– Сталин снова раскурил трубку:

– Как, спрашиваете? Наверное, с Божьей помощью. А если серьёзно, то жить хотел. Только женился. Молодая жена с ребёнком на руках. В случае победы Троцкого и товарищей кровь полилась бы рекой. Меня бы они хлопнули без всякого сомнения. Но если честно, то решающую роль сыграла взаимная неприязнь Троцкого и Зиновьева. Дело в том, что во время Корниловского мятежа, Зиновьев сильно струсил и чуть было не потерял город в следствие своей бездеятельности. Были бы уничтожены тысячи наших сторонников. К тому времени новые власти уже крепко насолили народу. Так, что месть была бы жестокой. Ситуацию спасли Троцкий и Тухачевский. После разгрома восставших Троцкий публично отчитал Зиновьева. Тот, конечно, этого ему не простил. Затем Юденич подошел к Петрограду. Зиновьев опять завалил всё дело и стал биться в истерике. Опять ситуацию спас Троцкий. И опять указал Зиновьеву на его беспомощность. Так что ненавидеть друг друга им было из-за чего. Тем более, что Зиновьев, встав во главе Коминтерна, не упускал случая, чтобы не укусить Троцкого. Зиновьева поддерживал во всем Каменев. Эти двое были сладкой парочкой. Каменев ненавидел Троцкого за позерство и самолюбование, ну и за компанию.

Пока Ленин был живой, все конкурирующие стороны держали себя в руках и соблюдали приличие. И все ждали его смерти, не для того, чтобы достойно похоронить, а для того, чтобы развязать внутрипартийную борьбу за власть. Причем после свержения Временного правительства, троцкисты считали, что это дело несложное. А что такое борьба за власть? Её всегда окрашивают в благовидные цели и красивые цвета. Но это как говорил мой друг Сергей Киров, ничто иное как лирика. Борьба за власть – это борьба за доступ к управлению огромными деньгами, гигантскими финансовыми потоками. Это прекрасно знали люди Троцкого и те, кого Ленин привёз из Швейцарии. В принципе, и Ленин, и Троцкий для этого и притащили их в Россию и расставили на ключевых должностях. Скажу прямо – Позиция у них была беспроигрышная. Лидер один – Троцкий. Выдающийся трибун и оратор. Создатель Красной Армии и флота и в конце концов вождь и организатор Октябрьской Революции, ближайший соратник Ленина! И это абсолютная правда. Как говорится, все карты в руки. К тому же он был членом бюро ЦК ВКП(б) И скажу больше – взгляды Троцкого и Ленина по стратегическим вопросам не расходились! И все эти разговоры о троцкистах и ленинцах, политическая шелуха. Ленина интересовало в первую очередь наличие у человека мозгов. Только после этого он принимал решение: – кто он для него! Менжинский, Чичерин – они же выходцы из меньшевиков, а стали его соратниками и были весьма полезны.

– Иосиф Виссарионович, можно ещё один вопрос?

– Задавайте!

– А в своем мире сейчас вы с Лениным встречаетесь?

– Один раз была такая встреча. Георгий организовал по его просьбе.

Георгий кивком головы подтвердил свое участие в этом мероприятии и добавил: – Лучше бы я этого не делал.

– Почему? – Удивился я.

– Ну, во-первых, Ильич не захотел встречаться в Москве, – пояснил Георгий, по двум причинам;

Первая – Здесь находится его искалеченное, полуразложившееся тело, выставленное напоказ, как музейный, или выставочный экземпляр, и он не хотел бы его видеть. При встрече в Москве это неизбежно. Он считает, что в жизни он выглядел намного лучше. А то, что находится в этом подвале, под названием мавзолей, это форменное кощунство.

Ну, и во-вторых, Москва – это город его несбывшихся надежд на мировую революцию, и здесь, он ужасно болел и страдал от своего недуга, тут в него стреляли, и здесь в конце концов он умер.

– Именно так! – подтвердил слова Георгия Иосиф Виссарионович, и продолжил – Я тогда предложил ему Ленинград. Всё-таки носит его имя, и колыбель революции Он снова отказался. Сказал, пусть Троцкий там с Зиновьевым встречаются.

Тогда я его спрашиваю: Владимир Ильич – А где бы вы хотели?

– В Швейцарии. В Цюрихе! На теплоходе, что ходит по Цюрихскому озеру.

Странно, удивился я. Почему он не захотел встретится на территории государства, создателем которого считается?

В разговор вмешался Георгий: – Что вы от него хотите. Прав Ильич! – Я лично его понимаю. Человек после университета поработал два года помощником присяжного, а потом в ссылку на пять лет в Сибирь. А затем вся сознательная его жизнь прошла в Германии, во Франции, Польше, Лондоне и Швейцарии. В 1917 году вернулся он в Россию. А уже в начале 1924 года умер. Из неполных семи лет, четыре года проболел. Россия для него проклятое место! Да ещё и стреляли в него здесь.

Германия поставила на него. Если бы не немецкие деньги, то он бы вряд ли поехал в Россию. Если только ненадолго. Будущее своё они с Надеждой связывали с Европой. Там ему было всё комфортно и понятно.

– Ну, и как вы встретились? – спросил я Сталина. Он курил, медленно передвигаясь по малой гостиной:

– Он был не один, а на пару со своим визави Александром Парвусом. Пиво пили и о чем – то спорили. Увидав меня, Парвус мгновенно исчез, а Ильич остался. Он не в курсе всего того, что произошло в стране, и вид у него был не такой, как перед смертью: исхудавший, измученный, небритый. Вовсе нет. Был холеный, бодрый и в меру респектабельный – сильно постарел ты, Коба, – сказал он мне, как только увидел. И тут же набросился, как это он умеет, обвинив в том, что я отказался от идеи мировой революции. Что загубил дело всей его жизни.

– А в каком году это произошло? – спросил я.

– В 1927 году, как раз со мной первый сердечный приступ случился, поэтому я этот день хорошо запомнил.

– Вы, наверное, многое ему рассказали?

– Всё.

– А он?

– Во всем говорит надо искать положительное. Я знал, что без меня вы всё загубите – Ренегаты! Следующий раз возьмемся крепче и сильнее. И главное – никого щадить нельзя. Вешать и расстреливать, как Лёвушка делал, т. е. Троцкий.

Я ему сказал, что его точку зрения не разделяю категорически, потому что из-за революции было пролито столько крови, столько она принесла страданий простому человеку земли русской, что сам готов расстреливать всякого, кто назовет себя революционером. Все можно решать по-человечески, спокойно, без всяких революций. Эволюционным путем. Посоветовал ему Дарвина перечитать и сказал, что Маркс, создавая своё учение, думал не о рабочем классе, а написал пошаговую инструкцию по созданию глобальной системы управления миром. И нам в его волшебном мире всеобщего равенства и братства финансистов места не предусмотрено. Рылом не вышли!

Ленин встал. Быстро оделся и направился к трапу, где его ждал Парвус. Прежде чем скрыться за дверной створкой, он обернулся и крикнул – Вам, Коба, надо было не в семинарии у попов учиться, а вот у этого человека, прежде, чем страной управлять. Нам с вами больше не по пути. Никогда!!!

– Вот так мы с ним расстались, – закончил Сталин. Хотелось бы, чтобы навсегда!

Двадцать седьмой год. Страна к этому времени перешла более-менее на мирные рельсы. Завершался НЭП, начали коллективизацию и индустриализацию страны. Пошли первые пятилетки. Строили заводы и фабрики, Полным ходом шла культурная революция. Вырастили новые кадры за прошедшие десять лет. И главное – люди наконец стали жить лучше. Это были наши кадры, которые открыто были готовы выступать против курса Троцкого на мировую революцию за счет Советской Республики. Мы проверили положение дел в Армии и на флоте. Освободили от занимаемых должностей наиболее оголтелых троцкистов, а затем на съезде, где у нас было абсолютное большинство, без труда освободили от должности народного комиссара по делам армии и флота товарища Троцкого. Как потом писала «Правда» – у Льва выдрали зубы. Это если кратко. И справедливости ради надо сказать, что главным критиком Троцкого выступал Зиновьев со своим другом Каменевым. И они его разгромили. Мне Троцкого даже было жалко. Но он остался в политбюро.

После съезда до Зиновьева и Каменева, и Бухарина дошло, что у меня сосредоточилась в руках огромная власть. Они решили, что надо распустить политбюро, оставить секретариат и сообща править страной. Затем они создают «Новую оппозицию», уже объединившись с Троцким, требуют дискуссию по вопросам руководства партией и с треском её проигрывают. Справедливости ради скажу, что главную скрипку здесь играла достопочтенная супруга Ленина, Крупская. Она была крепким орешком и твердо ставила на Троцкого. Первый раз мы их исключили из партии в 1927 году. Это общеизвестно. Я вам нового не скажу. Единственное, что будет вам интересно, так это то, что Крупская несколько раз просила меня отпустить ее жить в Англию.

– Иосиф Виссарионович. А как так получилось, что в вашу команду попал Хрущев и стал ближайшим соратником?

– Вопрос интересный. И для меня болезненный, хотя уже давно ничего не болит, правильнее будет сказать неприятный. – Сколько у нас ещё времени в запасе?

– Достаточно! – ответил Георгий.

– Я думаю, полчаса нам будет вполне достаточно чтобы ответить на этот вопрос. Но мне хочется и вам задать один. И давайте время распределим так чтобы и мою просьбу выполнить.

– Конечно, конечно! – залепетал я. – Товарищ Сталин, для вас что угодно. Обязательно оставим время.

– Мне десяти минут хватит! Так, значит, о Хрущёве. – Конечно я знал, что он Сукин сын, что бывший троцкист с Украины, которого притащил Лазарь Кагонович. Знал, что человек совершенно необразованный. Но у него была такая славянская мордашка, что на фоне имеющихся это выглядело как луч света в нерусском царстве. Он был крепкий организатор и по-мужицки смекалистым. Впервые о нём я услышал от жены, покойницы Надежды, которая в то время училась в Промакадемии. Туда был направлен Кагановичем и Хрущев. И вскоре его там избрали парторгом. Вот она мне рассказывала про то, какой он боевой парень, и однажды я ей говорю: – ты мне этим Хрущевым всю плешь проела. Приведи домой. Посмотрю на него. Может и правда стоящий человек. Вот она его и привела. Не буду скрывать, он мне понравился своей непосредственностью. Нам именно такого образа простака-руководителя, своего для простого человека и хваткого, очень не хватало в пропаганде. Вождей с русскими фамилиями у нас практически не было, а если и были, то народ быстро вычислял в них еврея. Такова правда жизни того времени.

Где-то в начале 30-х годов Ягода принес мне справку на Никиту. Мы тогда хорошо чистили Украинскую парторганизацию, а Хрущёв уже был её первым руководителем, и выявили в их среде очень много перекрашенных троцкистов, по сути врагов советской власти. Среди них оказался даже руководитель Украинского НКВД Успенский. Не буду скрывать, что враждебный элемент, особенно националистический, получил развитие на Украине ещё во времена Кагановича. Он-то и обратил внимание на раскаявшегося троцкиста Хрущёва и дал ему путёвку в жизнь. Так вот! Ягода кладёт мне на стол документ, в котором я читаю, что фамилия у Никиты не Хрущев, а Гасвицкий, что он не сын шахтёра, а польского помещика Александра Гасвицкого. Правда, незаконнорожденный. Барин хотел дать сыну образование, но, как говорится, не в коня корм! Отчисляли Никиту из-за тупости из всех учебных заведений куда его отец ни пристраивал. В конце концов, когда началась война, отец спас его от мобилизации и отправил к своему другу немецкому помещику Кирше в Юзовке, работать управляющим имением. Как Молотов ни старался, по моему поручению найти шахту, где Хрущёв работал, так и не нашёл. Вы меня спросите: – почему его не арестовали и не судили за обман? – не знаю. Может, память о Надежде не давала мне возможности смотреть на него объективно. Это же она привела его в наш дом! Не знаю!

– Так говорят, что это он убил вас? – осторожно спросил я.

Сталин опять стал ходить по своему кабинету обдавая нас приятным запахом трубочного табака:

– В моей смерти, сказал он, винить Хрущёва, конечно, можно. Очень хитрый был и подлый человек. Как любой трус, он отличался жестокостью и был мстительным человеком. Немало жизней загубил безвинных.

Из-за сына-предателя, Лёньки, он, возможно, мог пойти на моё убийство? Не знаю! Я в то время сильно болел. После войны все болячки разом повылезали. Видимо почувствовал, что до конца ждать недолго. Не знаю! – Тогда зачем убивать? Хотя душа человеческая, это потемки. Здесь особенно это понимаешь!

– Так, возможно, что это был Берия? В стране до сих пор бытует версия, что именно он стоял во главе заговора против вас! – не унимался я, сам поражаясь своей прыти.

– Нет! – Это всё проделки Маленкова и Хрущева. Зад свой грязный прикрывали. Руки-то по локоть в крови. Лаврентий был у меня перед началом работы съезда и предложил, чтобы я признал перегибы, имевшие место и во внутрипартийной борьбе, и в руководстве народным хозяйством. чтобы все члены президиума ЦК партии покаялись за допущенные ошибки. Я вынес этот вопрос на президиум в рабочем порядке. И сказал, что это предложение Лаврентия. Ни один человек не проголосовал за это. Но злобу на Берию затаили. Во-первых, у него было очень много врагов в высшем руководстве страны и особенно в армии. Жуков и его сторонники боялись и ненавидели Лаврентия. После войны он с Абакумовым имели на руках, весьма нелицеприятный материал на наших некоторых легендарных полководцев-бонапартистов. Позор на Советскую Армию был неслыханный! Желание примерно наказать было большое. Ограничились «Трофейным делом». Дальше, я хода не дал. Наказали только самых отъявленных мародеров.

Моя смерть вследствие заговора означала бы и неминуемую его гибель. Так, впрочем, и произошло. Он, конечно, не был коммунистом в широком смысле этого слова или идейным фанатом как Жданов, Дзержинский, Мехлис или Суслов. Он считал все это напускным и вредным, как и многие из старых хозяйственников. Но он был незаменимым организатором и великолепным руководителем любого дела. Это был государственник самого большого калибра! Острый и изобретательный ум. Нечеловеческая работоспособность делали его просто незаменимым и в организационных и военных вопросах. Без него мы и с атомной бомбой могли застрять лет на десять, пятнадцать. И чем бы это могло кончиться, нетрудно себе предположить. Во время войны Лаврентий был словно провидец! Ситуацию видел насквозь, к бабке не ходи! Тыл армии под его руководством превратился в мощную, заботливую, просчитывающую всё наперед организацию. А Мегрельское дело – это все козни Маленкова. И Большого мегрела никогда не было. Доносы подкинули Василию, моему сыну и дочери Светке. Лучше придумать не могли.

Сталин снова глубоко затянулся и выпустил дым в пустоту:

– Вы не поверите. Но он трижды писал заявления с просьбой освободить его от руководящей работы. Мечтал заняться архитектурой. Хотел площадь Ленина построить на Ленинском проспекте. И построил бы, если бы со мной не случилась эта беда. Я ездил смотреть, когда половина была уже отстроена. Талантливо получилось. Но отпустить не мог. Так что, не берите грех на душу! Лаврентий сам пал жертвой заговорщиков.

– Так кто же, Иосиф Виссарионович? – Кто мог пойти на такой дерзкий и жестокий шаг? – спросил я не выдержав.

Сталин остановился возле окна и отодвинул занавеску. На небе была полная Луна, и она осветила кабинет. И всё стало чётче и ярче. И я только сейчас заметил, что он выглядит старше, чем на последних своих фотографиях:

– Меня убила система, созданная мной самим! Можно сказать, что я сам убил себя! – ответил он еле слышно. Затем оживился, снова стал ходить и продолжил –

– Мы коммунисты не получили власть в наследство от прежнего государства, с системой управления и её институтами, противовесами, регулирующими баланс сил, с действенным и независимым механизмом контроля. Законодательная база была упразднена ещё до нас, Временным правительством. Оно же ликвидировало монархию, а мы, большевики, до основания зачистили все ещё существующие, оставшиеся структуры государственной власти. И оказались у разбитого корыта. Пришлось создавать свою систему управления страной. Не всегда разумно и толково. Как могли. Но создали, нашу Советскую власть.

После войны особенно проявлялась явная избыточность этой власти в руках Партии. Это было вредно, и видно всем.

Старые революционеры в большинстве своем уже отошли от дел или в мир иной. Страной на местах, и кое-где в центре правили выходцы из послеоктябрьских призывов. Эти люди, живя в очень приличном достатке в отличие от простого человека, имея различные привилегии и льготы во всём и пережив войну, медленно и уверенно перерождались.

Одним словом, мы породили корявую партийную элиту со всеми вытекающими пороками. Построили извращенный коммунизм – для кучки чиновников, сделавших для себя принципом жизни жажду власти, непринятие критики и безмерное стремление к обогащению. Я думал, что мы с этой тягой покончили в 30-е годы. Когда госслужащие стремились выделиться из общей массы своим достатком. Мы тогда с льготами для них сильно перемудрили. Помню, Ягода, как-то мне говорит: – наш советский служащий трудится не покладая рук. Особенно на такой работе как наша. Надо бы и отдых для них организовать достойный. Скажем, как в горах Швейцарии. У нас же такая возможность есть? Сволочь! – жировал как никто! – Швейцарию ему захотелось.

Все это стало нормой жизни для людей, составляющих верхушку Советской власти в центре и на местах. Тогда я понял, что вместе с водой мы выплеснули из тазика и ребёнка! Необходимо исправить ошибку, о чем после долгих раздумий открыто сказал и на съезде, и на пленуме. Чем вызвал страх, граничащий с паникой. Это было ожидаемо. А тут ещё болезнь. Она меня выбила из колеи. Я не мог работать как прежде. Инсульт вещь опасная. А соратники, конечно, поняли всё исключительно применительно к себе. Ничего не поделаешь. Они люди своего времени. Но я думал, что здесь все будет уже по-другому, без крови. Всё-таки 35 лет советской власти. Однако, как оказалось, ничего не изменилось!

Неуправляемый страх моих соратников, возникающий, только при мысли быть спущенными с небес на землю и убил меня. А уж как и кто конкретно? Это не столь важно для меня… Главное, что коллегиально! Значит страх, сидящий в них, был куда сильнее идеи, которой они были призваны служить. Значит, власть, олицетворяющая эту идею, фальшива, значит, она не отвечает чаяниям народа. И рано или поздно будет новый Октябрь, потому что общество никогда не откажется от идеи справедливости и равенства перед Законом. Этого возможно добиться только в социалистическом государстве, и это не допускает никакой диктатуры – ни со стороны рабочего ни со стороны колхозницы или циркового артиста. Шучу! Пройдут годы, и время всё расставит на свои места. И каждому воздаст должное! А возможно, что и уже воздало!

Молотов мне говорил, когда пришел в этот мир, что Лаврентий на ухо сказал ему на трибуне мавзолея, что это он их всех спас от меня. Но это бахвальство. За Лаврентием такое водилось. Опять же из-за страха потерять власть и желания показать значимость своей фигуры перед остальными. Лаврентий стал бояться. Они убили меня все вместе, а потом стали вести войну друг с другом. Здесь же ничего не утаишь. Все про всех все знают! Только, повторяю, не берите грех на душу и не фантазируйте. Я был уже тогда сильно уставшим и больным человеком. Но добил меня и доставил мне самую сильную боль, конечно, Власик. Прощения ему, негодяю, нет! Я поверить не мог, что советский генерал может быть такой мерзостью. Да ещё рядом со мной. Что же тогда про остальных говорить! Из-за него и моя Валюша настрадалась. А когда со мной случился очередной инсульт, то все дружно прикинулись идиотами. После удара уже не имело значения, жив ли я буду или умру. Таким я был им не опасен. Вот они и сговорились немного подождать. Пока я сам не преставлюсь. Все было ясно и так. Опасными стали они сами друг для друга. Особенно, пока я был в состоянии между жизнью и смертью. Долго это продолжаться с политической точки зрения не могло. Они могли ускорить конец моих мучений. За это я на них не в обиде.