Сталин. Два оттенка красного

Мир, в котором мы живём сегодня, учит нас вдумчиво изучать опыт наших великих предков, одним из которых безусловно является Сталин Иосиф Виссарионович. Боясь захлебнуться в противоречивом материале, которого появилось так много, и такого разного, что возникало сомнение. Об одном ли и том же человеке идёт речь, или о разных людях?. Это и понятно. Личность сложная и стоит того, чтобы об неё ломались копья!

Нет сомнения в том, что его умышленное очернение, со стороны вчерашних единомышленников на долгие годы дискредитировало в глазах современников и его роль в жизни нашего государства и все то, что было сделано советским народом под его руководством. Но время показало, что интерес к этой исторической личности востребован в первую очередь потому, что людям хочется исторической правды, а вместе с ней исторических побед, великих достижений, прорывных результатов в науке и технике, реальном улучшении жизни человека по результатам своего труда и гарантированного будущего, где государство – твой помощник, товарищ и друг, где старость не страшит. Одно дело, когда говорят, что такое может быть! И совсем другое, когда это уже было! Иными словами, в который раз торжествует истина: неспособность быть достойным Цезаря оставляет только один выбор – опорочить его имя.

Короче говоря, я взялся за перо и начал работать над этой темой. Хотя собирался это сделать очень давно, но не получилась. Видимо, тогда еще не созрел. Скажу сразу, что было очень тяжело построить логическую канву повествования – по причине немыслимых метаморфоз и событий в жизни этого человека, которые привели его через утраты и предательства, через разочарования и потрясения к тому, кем он стал.

Первый раз, два года назад, я написал книгу «Мой замечательный грузин» Насколько она получилась интересной и познавательной мне судить трудно. Но моя жена Галина, не знавшая до этого про Сталина многое из того, что я написал, прочитав её, потребовала продолжения. Тоже самое мне сказал мой друг адмирал Селиванов Валентин Егорович, большой почитатель Сталина.

Скажу честно, что я откровенно боялся и долго не мог решиться на продолжение, потому что впереди было много политики с такими выкрутасами, которые требовали особого понимания темы и глубокого знания происходящего. Именно этого у меня не было. Сдерживала меня, и опасность скатиться до уровня откровенного политиканства. Материала уйма, и практически весь ангажированный. И это мне казалось самым опасным. Однако подразобравшись, я неожиданно понял, что имеющийся в свободном доступе материал, откровенно негативного толка исходит главным образом от людей, так сказать, обиженных минувшей эпохой и видящих виновником всех своих бед только одного человека. Того, кто был у власти. Такие люди были всегда и никуда они не делись сегодня. Хотя трудно не согласится с тем, что многое из того, что происходило в прошлом, может показаться чудовищным, если на это смотреть с позиции нашего современника. Видимо и человеку из минувшей эпохи тоже было бы непросто понять реалии сегодняшнего дня. Но то, что время было немыслимо жестоким, и то, что это была эпоха цивилизационного перелома, отрицать невозможно.

И вот, вероятно поэтому я согласился с моим старинным другом, Георгием, которого мой читатель знает по другим моим книгам и который живёт на белом свете давно, и который, видя, как трудно у меня идёт написание этого материала, предложил мне, съездить на ближнюю дачу Сталина, которая теперь уже находится не в ближнем Подмосковье, а в черте Москвы, на улице Староволынской, дом номер 6. Да! Разрастается красавица Москва. Становится и больше, и краше. А я так вообще считаю её самым красивым городом мира. Тесно ей в её старых одеяниях.

– Это, конечно, интересно, – ответил ему я. Но кто нас туда пустит. Насколько я знаю, этот объект охраняется ФСО и не является музеем.

В этом и смак! – Ответил мой друг. Там после его смерти ничего не трогали. Не знаю почему, но всё осталось точно так, как было при нём. Даже телефоны не отключены.

– Ага! Так я тебе и поверил – скажи ещё что ему туда сам Путин звонит.

В ответ Георгий только рассмеялся и продолжил:

– Мне мой приятель, из тех, кто там служит рассказывал, что дух Сталина там остался и его иногда видят сотрудники. Ходит по помещениям, иногда часами сидит в малой столовой, пишет что-то. Потому ничего и не трогают. Вдруг понадобится ему какая безделица. Глядь! А нет! Понимаешь? Этот мой приятель мне рассказывал, что Иосиф Виссарионович иногда даже в бане бывает. Кряхтит. Значит, парится. Но зайти никто не рискует. Страшно!

Георгий – ты с ума сошёл! – Разве такое возможно? – возразил тогда ему я, принимая это его предложение за шутку.

– Возможно! – продолжил Георгий. – Но по ночам охрана побаивается ходить по помещениям дачи. У них даже в Инструкции записано – ночью не ходить! Вдруг встретится. Так, что только при дневном свете и делают обходы. Владимир Иванович врать не будет! Рассказывал, что здешний садовник прошлым летом увидел его днем. Сталин стоял у окна, в гостевой комнате на втором этаже и курил. Когда увидел, что садовник на него смотрит, то помахал ему рукой, поприветствовал значит.

– Кого поприветствовал? – не понял я.

– Как кого? – Говорю же, садовника!

– Ну блин, ты даёшь! – Георгий, я понимаю, что ты много чего знаешь, ещё больше чего видел. Но это, извини меня, перебор!

– Никакой не перебор! Я что врал тебе хоть раз?

– Не помню такого!

– То-то и оно! – обиженно ответил Георгий.

– Хорошо. И как садовник? – спросил я.

– Садовник на следующий день уволился! И вообще после смерти Сталина, там, на даче с того момента стали происходить странные вещи – То вода в бачке сама спускается в унитаз в его туалетной комнате на первом этаже. А ещё! – Владимир Иванович, полковник на пенсии, он раньше, после смерти Сталина был на даче начальником охраны объекта, теперь хозяйством заведует. Завхоз, значит, по-ихнему. Так вот! – Владимир Иванович с ним может разговаривать. Они как бы с ним дружат. Но об этом знаю только я! Ну и ты теперь. Правда, охранники считают его немного не в себе, даже донос на него писали, давно правда. Ещё до горбачевской перестройки…

– И что?

– Отправили на медицинское обследование, назначили психиатрическую экспертизу. Признали совершенно здоровым, а доносчика отправили служить в Магадан. Пусть там доносы на медведей строчит.

– Похоже ты там всё знаешь? – Удивленно спросил я Георгия.

– Всё ни всё, но с Владимиром Ивановичем дружу. Он любит слушать всякие истории, вот я его и ублажаю иногда, когда в Москве бываю. Очень любит, когда я ему про ваших купцов в Византии рассказываю. Про их похождения! Про императоров византийских. Особенно любит слушать про время, когда императором был армянин.

– А почему именно про него? – с удивлением спросил я.

– Да потому, что он был единственным, кого поймали за руку, за воровство и наказали.

– Георгий я всё понимаю и всему тому, что ты мне рассказываешь пытаюсь верить. Но как это может мне пригодиться в моей книге? Тебе не кажется все это странным?

– Чудак человек! Мы с тобой поедем к Владимиру Ивановичу, для того чтобы он организовал нам встречу с Иосифом Виссарионовичем. Главное, чтобы мы не называли полковника Лепёхина по имени и отчеству. Терпеть не может. Надо просто – не Владимир Иванович, а товарищ полковник! И он сделает для нас всё что угодно! Смотри не проколись!

– Если сказать, что Георгий меня заинтриговал, значит, ничего не сказать. Я был готов хоть сейчас, хоть немедленно ехать на сталинскую дачу, только бы закрыть эту тему. Иначе, думал я, Георгий доведёт меня до инфаркта. Поверить в такое было немыслимо, а перечить становилось невозможно. Тем более я уже не один раз был свидетелем удивительных событий и фактов, которые ставили меня в тупик. Однако не поверить или усомниться было невозможно.

Ну а в данный момент мой друг продолжал с завидным упорством гнуть свою линию.

– Валера, – сказал он мне. Это дело серьёзное. И речь идёт не о ком-то, а о товарище Сталине. Он меня помнит ещё с первой сибирской ссылки, когда чуть в проруби ни утоп. Только с Божьей помощью и выбрался. Сильно застудился. Мы много тогда с ним бесед провели. Он думал, что Богу душу отдаст. А я-то знал, что нет! Когда был в беспамятстве, то и дело жену свою вспоминал Катерину. Ругался с ней и плакал. Зачем, говорил ты, меня одного оставила? Как ты могла так поступить? А когда очнулся, то ничего не помнил. О чём только ни переговорили.

Георгий неожиданно задумался: – А тебя-то как ему представить?

– К кому меня представить? – не понял вопроса я.

– Как к кому? – товарищу Сталину!

– Ты с ума сошел, Георгий, разве такое возможно? Если честно, то я уже устал от этих разговоров! Меня интересует только дача! Понимаешь? Только дача! Хочу почувствовать быт этого человека! Понимаешь?

Георгий положил мне руку на плечо:

– Очнись, дружище. Ты забыл кто я?

После этих его слов, меня как душем холодным обдало.

– Хорошо! Хорошо! – Я буду просто начинающим писателем!

– Да! – чуть не забыл. Владимир Иванович вскоре после того, как я рассказал ему о нас с тобой, видел у хозяина на столе что-то из твоих книг, по-моему, «33 лабиринта иллюзий» и «Золотое сечение Иуды»

– Это невозможно! – воскликнул я, потрясенный такой информацией – ты издеваешься?

– У нас всё возможно, дорогой мой! – успокоил меня Георгий.

– Он что-нибудь говорил про мои книги?

– Не знаю. Сам спросишь – ответил мне Георгий.

– Слушай, Георгий, – вдруг спохватился я, – а можно его записать на диктофон?

– Не знаю, никогда не пробовал. Я же всё запоминаю навечно. У меня такой проблемы нет. Я ничего никогда не забываю! – всё здесь! – и Георгий бережно похлопал себя по лбу.

– Тебе не нужен, а мне что делать? – я же не вижу тебя каждый день. Ты приходишь когда заблагорассудится.

– Я прихожу только тогда, когда я необходим. Ты же не собираешься это отрицать? – возразил мне он – В любом случае я помогу, если не запишешь! Ну что – готов?

– Когда? – обреченно спросил я, уже твердо осознавая, что от этого визита мне не отвертеться.

– Ну, скажем где-то в час ночи. Но подъезжай минут на двадцать раньше.

– Я буду в комнате у Владимира Ивановича, на камере тебя увижу на парковке. От неё, ровно двенадцать минут пешком. Не забудь надеть что-нибудь теплое. Нас с ним будет двое. Замерзнешь, если разговор затянется.

Итак, я без двадцати минут час ночи подъехал на своём стареньком «Мерседесе» на парковку и пешком направился на проходную. Было тепло. Свет фонарей на столбах хорошо освещал дорогу. Неожиданно из кустов меня окликнул знакомый голос. Сразу на душе стало легче.

– Привет!

– Привет! – ответил ему я и пожал протянутую руку, не без удивления рассматривая одеяние Георгия. Он был одет, почти, как и я – джинсы, белые кроссовки, черная майка и светлый пиджак. Хотя на мне был клетчатый пиджак и майка синего цвета.

– Молодец! – сказал ему я. Одет модно, современно и неброско. Мне нравится.

– Мне тоже! – ответил Георгий, улыбаясь. Очень удобно.

Я подумал – вот чудеса. Человеку больше чем 600 лет, а выглядит так, словно мы с ним ровесники! И тут совершенно неожиданно для самого себя я спросил его, Георгий! – ты такой видный мужчина, с такой привлекательной внешностью. У нас женщины таких любят. А как у тебя с этим делом – ты же человек не обычный?

– Нормально всё, дорогой! Всё очень нормально! Только для тех, кто из моего времени и для кого я значу больше, чем все другие!

– И такие есть? – удивился я.

– Только одна! – ответил он после минутной паузы. И только тут я вспомнил его печальную историю о том, когда он закончил свой путь в нашем мире.

– Прости!

– Ничего. Бывает!

Мы подошли к пропускному пункту, в окне которого горел свет и видны были два человека в форме. Георгий нажал кнопку вызова и оттуда мгновенно раздался хриплый спокойный голос: Слушаю вас!

Георгий произнёс какую-то абракадабру на непонятном мне языке, дверной засов щелкнул, и дверь открылась. Мы вошли во внутреннее помещение и пошли по узкому коридору мимо небольшого стеклянного ограждения, за которым сидел прапорщик, не обративший на нас абсолютно никакого внимания. Даже стало обидно. Дальше стояла арка металлоискателя и турникет, установленный в узеньком проходе, где за стеклом также сидел человек в форме лейтенанта. Георгий протянул ему мою визитную карточку. Тот посмотрел внимательно. Потом резко вскочил и вышел к нам:

– Может, вас сопроводить?

– Спасибо. Не надо! Нас ожидает Владимир Иванович у входа в главный корпус – ответил ему Георгий.

Лейтенант отдал честь и вернулся к себе.

Мы же двинулись в перёд, по асфальтированной дорожке к дому. Прямо у дверей нас уже ожидал полковник Пантелеев.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – поприветствовал его Георгий.

– Здравствуйте, здравствуйте, господа хорошие, – ответил Владимир Иванович, внимательно осматривая меня с ног до головы. Был он коренастым, невысоким человеком с чисто русским лицом и носом пористым и массивным, похожим на картофелину. Волос на его массивной голове не было. А одет он был в серый пиджак, с орденом Отечественной войны на груди, клетчатую рубашку с черным галстуком и в такие же черные брюки.

– «Рад вас видеть снова, Георгий и вашего друга Валерия, – сказал он, протягивая руку для приветствия. Поздоровавшись, сделал шаг в сторону и пропустил нас через уже открытую дверь: Хозяин вас ждёт! – сказал он как-то совсем обыденно, и от этого стало совсем не по себе. – Я вас проведу. Следуйте за мной!

Мы вошли в вестибюль. Он был большим и высоким, со стенами, обшитыми деревянными дубовыми панелями. На потолке висела массивная бронзовая люстра. Я сразу обратил внимание на вешалку справа и понял, что она для личного пользования. На ней висела видавшие виды шинель, зимнее армейское пальто с каракулевым воротником и погонами маршала и демисезонное пальто – такое же, без меха. Ещё было что-то типа плаща темного цвета, но его я разглядеть не успел. Увидел только на полке над вешалкой две фуражки: армейскую форменную и простую защитного цвета. И ещё была шляпа.

Владимир Иванович дал нам знак двигаться за ним, и мы медленно пошли осторожно, ступая на широкую, зелёную, с цветочным рисунком дорожку, во всю длину коридора, боясь что-то сделать не так. Было страшно. Ноги не хотели идти. Вдруг я увидел открытую дверь лифта со стоящим в нём стулом и остановился. Полковник понял это по-своему и шёпотом сказал мне:

– Это Мао Дзедун вчера гостил. Ему ещё в 1949 году стул в лифт ставили. Ноги у него болят. Целых две недели на лифте ездил. Жил на втором этаже. А стул так и остался. Глядишь, ещё заедет.

От этих слов стало почти дурно. Наконец, полковник довёл нас до массивной дубовой двери, дал знак стоять, а сам скрылся за ней. Буквально через пол-минуты он вышел и пригласил нас войти, а сам остался снаружи – Мне нельзя! – сказал он шепотом но со значением.

Георгий взял меня за руку, и мы решительно зашли в кабинет Сталина. Вернее, в малую столовую, где он при жизни всегда работал. Было темно, и страх мгновенно исчез. Чувствовалась прохлада. В темноте глаза начинали привыкать, и я начал различать мебель и предметы в помещении. И вазу с цветами. Вдруг около окна что-то светлое шевельнулось и приблизилось к круглому столу. В лицо пахнуло вкусным трубочным дымом, и мы услышали голос человека, который было невозможно не узнать:

– Проходите, товарищи к дивану и рассаживайтесь поудобнее, – сказал он с узнаваемым акцентом. Мы как завороженные двинулись туда, где стоял диван и сели.

– Георгий? – обратился Сталин к моему другу – кого это ты ко мне привёл?

Это тот, про кого я тебе, Коба, говорил, мой московский друг!

– Писатель что ли?

– Ну да! Писатель, – ответил ему Георгий. И просто увлеченный человек! При этом я встал с дивана навытяжку и мысленно проклинал тот день, когда решился идти сюда. Страх снова накрыл с головой.

– И много у вас сейчас таких увлеченных? Работать осталось кому?

– Я преподаю, товарищ Сталин. Когда свободное время есть увлекаюсь историей, особенно нашей советской, пытаюсь разобраться! – ответил ему я.

– Вы садитесь, товарищи. В ногах правды нет! Жаль, Лаврентия сегодня с нами нет. Он у нас в писателях хорошо разбирается. Особенно в современных! Я имею в виду моих современников. Ему читать не надо, что они там пишут. Он считает, чем писатель пахнет, то он и пишет! Любопытная теория!

– А вы, обратился он ко мне, хотя и начинающий писатель, а слог у ваш хороший, и книги ваши занимательны. Я нашел две, прочитал с карандашом в руках и мне понравилось. Потом посмотрите мои пометки. Приврали вы, конечно, там немало. Но, как говорят, художники – я так вижу. Писатель – это же тоже художник, только слова. Но всё равно посмотрите. Я оставлю. Может, будет полезно.

Я как завороженный смотрел на Сталина, на его белый летний костюм с двумя верхними расстёгнутыми пуговицами на кителе и на его мягкие, домашние тапочки в клетку и думал, что это невозможно, и щипал себя за ногу.

– Возможно! – вдруг сказал Сталин, словно услышал мои мысли. – Возможно, мой дорогой писатель! – И только потому, что у вас есть такой друг, как Георгий! В другом любом случае это действительно никак не может быть! Он сделал глубокую затяжку из своей трубки и продолжил:

– Мне тоже очень интересно поговорить с людьми из вашего времени. Узнать, чем живёте, куда двигаетесь. Какие успехи у страны? А главное – получить ответ на вопрос: – не зря ли мы свою жизнь положили на алтарь служения Отечеству, пригодилось ли наше наследие будущим поколениям? Не зря ли было столько жертв? Я знаю, что имя моё оболгано и память обо мне осквернена. Раз такое происходит, значит, что-то не досмотрел, а где-то не успел, в ком-то ошибся и чего-то не смог!

Он сделал длинную паузу и продолжил: – Правда у простых людей и у вождей стоимость ошибки существенно разная. Но, кому что дано, за то и отвечать. Большому за большое! Малому за малое! – Здесь ничего не поделаешь. Я рад, что у меня появилась возможность встретиться с будущим, которого не знаю. Времени у нас немного. Где-то часа четыре, не больше. Рассвет летом рано.

Сталин вдруг обратился к Георгию: – А ты друг мой, знаешь, как много для меня значат такие встречи, следующий раз выбирай время года получше, когда ночь длиннее дня. Для этого много ума не надо. Уважь старика.

Георгий рассмеялся: – следующий раз учту. Но кто из нас старше, я бы поспорил Иосиф Виссарионович.

– Я! – твёрдо сказал Сталин. Тебе, мой друг, вечно будет 35 лет. Сталин ещё раз затянулся:

– Ну, что давайте начнём работать! Рассаживайтесь поудобнее и слушаю первый вопрос.

Я спросил: – Иосиф Виссарионович! Вас считают верным ленинцем, и самым близким его соратником, и продолжателем его дела. Скажите, насколько это верно? – И ещё! – Нужна ли была Октябрьская революция? И существовала ли у большевиков идея построения нового государства на просторах бывшей Российской Империи?

Сталин долго молчал, медленно расхаживая по малой гостиной, и вдруг сказал: – Вот уж не ожидал столь каверзного вопроса. Этого же за полный день не расскажешь, а не то что за эту пару часов, что у нас есть! Видимо, насмотрелись вы всяких страшилок про меня, по вашему всевидящему глазу… – Телевизором, кажется, эта штука называется? Еще при мне делать начинали?

– Да! Да! Телевизором они называют эту говорящую картину – подтвердил Георгий. Раньше он как большой ящик был с маленьким экраном, а теперь легкий, на стенку вешают, с огромным экраном.

– Так вот, молодой человек, продолжил свою мысль Сталин, думается мне, что вы сильно попали под влияние троцкистов, если с таким каверзным подтекстом решили спрашивать меня об этом. Шучу!

Я стал извинятся, коря себя за то, что так бездумно и неосторожно задал сразу три каверзных вопроса. Так ведь хозяин может и под зад дать! Но Сталин остановил меня жестом руки и сказал:

– Всё правильно. Это время должно было наступить и расставить все по местам! Похоже, это надо сделать уже сейчас. В противном случае, зачем вы здесь? Просто так чудеса не совершаются ни в моем не в вашем времени. Я просто в своём мышлении не могу использовать опыт, приобретённый людьми после меня. А вы не можете смотреть на ваш мир моими глазами. Но ничего страшного. Будем искать точки соприкосновения и цепляться за них. Но объективности здесь не ждите. Я могу гарантировать только факты, да и то, которые сам знаю и видел, и моё видение происходящего. А вы уж воспринимайте как можете. Хотя большое видится на расстоянии. Не исключено что мы с вами и откроем для себя, что-то новое! – Не возражаете, товарищ из будущего?

– Конечно, не возражаем! – Воскликнул я и приготовился слушать.

– Сталин задумался и начал говорить.

– Был ли я его другом? Это очень непростой вопрос. Наверное, правильнее будет спросить: считал ли я его своим другом? Потому что, о его отношении ко мне надо спрашивать у него. Но я его своим другом не считал. Мы же практически с ним не общались. Он в эмиграции я в ссылке. Только на конференциях. А после Октября, работы и споров было столько, что не до дружбы. Мы видные большевики, всегда спорили между собой до хрипоты, не соглашались с той или иной точкой зрения. Но всегда выполняли принятые решения. Революционеры вообще народ горластый. Я, правда, нет! Оратором я был слабым. Но в полемике мог задавить многих. Очень любил добираться до самой сути явлений. Иногда мы с ним ругались очень крепко. Он же компромиссов не признавал. Или его точка зрения или никакая! Правда, и ошибки свои очень не любил признавать, только говорил при этом «мы». Но скорее – он мне старший товарищ по партийной борьбе. Лидер партии. У Ленина друзей вообще-то не было. Для него, они были соратники. Они были ближе чем друзья, в его понятии. А мне, человеку, выросшему на Кавказе, где слово друг, имеет большее значение, чем брат, казалось всегда, что ему это понятие незнакомо вообще.

После ссылки он до самой революции жил за границей непрерывно почти 15 лет. А революционная деятельность предполагает и конспирацию, и нелегальное положение, и очень внимательное отношение к кругу своего общения. Эмиграция – это, конечно, лучший способ революционной деятельности. Как говорят, эпистолярный и менее опасный, если есть на что жить. У него были всегда рядом люди, в которых он нуждался, которые были полезны, необходимы, для дела. Таким для него был и я периодически… Главным образом для пополнения партийной кассы. Он уважал только тех, кто его боготворил! Или, кто ему был крайне необходим. Он умел мастерски манипулировать людьми и очень любил это дело. И тех, и других было немного. Но это были настоящие революционеры. Преданные делу. Считал себя вторым после Маркса и боготворил его. Я не был его единомышленником по целому ряду вопросов. Я вообще был против октябрьского переворота, сделанного Троцким и его друзьями из Бунда. Но что притягивало к Ильичу, так это его убежденность в правоте нашего дела. Начало 20 века, это время бурного развития промышленности и промышленного капитала, а, следовательно, и роста социального неравенства, это привело к тому, что революционные организации росли, как на дрожжах, ратуя за социальную справедливость. Быть революционером было модно. Власти всех стран смотрели на это как на закономерную реакцию общества на технический прогресс и рост промышленного производства. Власть беспокоили только организации радикального толка, бомбисты. Мы такими не были. Ленин, будучи твердым марксистом, увидел в этом пропасть растущего социального неравенства которая непременно приведет к социальному взрыву. Он и нас убедил в этом. А таких вождей в политических партиях того времени не было. Большинство тяготело к либерализму, в той или иной степени. Это было безопасно и перспективно. Но тогда, никто из нас, живущих здесь, в России, понятия не имел, какие догмы впитал в себя Ильич из учения Маркса. По тому, что значительно позже я узнал, и какие деньги за ним стояли и какие цели он перед собой ставил, я скажу честно, Ленин оттолкнул от себя меня и других. Оттолкнул и своей неприязнью ко всему русскому, своей русофобией. Когда человека или народ, ради которого ты пришел к власти, ты называешь «свиньями» или «ивашками», то невольно возникает недоверие к тебе. Он был уверен, что весь его ближний круг думает так же, как и он.

– Почему Троцкий, а не Ленин осуществил Октябрьский переворот? – хотел спросить я. Но Сталин как будто услышал меня и продолжил: – Потому что, когда произошла революция, я его и Зиновьева прятал недалеко от Сестрорецка, в местечке Разлив, буквально с лета.

– А почему я был против переворота, так здесь много объяснять не надо. Февральская революция дала людям столько свобод и возможностей для реализации наших же большевистских идей, что только бери и действуй. Но Россия даже к этому не была готова. Причина одна – объективных факторов даже для февральской, буржуазной революции у нас в России не было. Это был заговор политической верхушки. А затем роковую роль сыграл наш чрезмерный радикализм. Мы, большевики, всячески саботировали любые демократические начинания властей. Да! Правительство Керенского было слабым. Однако было два варианта. Или ему помочь и спасти страну от разрушения, и выиграть войну, или это правительство свергнуть и продолжать разрушать самим. А разве не проще было сотрудничать с меньшевиками и эсерами, кадетами, со всеми, кто был избран или уже вошёл в Учредительное Собрание. У нас, большевиков, появилась реальная возможность участвовать в формировании коалиционного правительства. Но что Ленин, что Троцкий были категорически против этого. Местные русские большевики практически все были за сотрудничество со всеми партиями и фракциями. И если быть совсем откровенным, то на первых порах, да и после переворота прибывшие из эмиграции революционеры вызывали сильное раздражение у местных большевиков. Троцкий не верил, что власть можно удержать, он считал, что главное показать миру, что это возможно, и что это сделал он. Поэтому он власть пафосно передал Ленину, который к восстанию не имел никакого отношения, как и я, кстати, и многие из известных большевиков. Революцию сделали люди и деньги, привезённые Троцким из Америки, и Лениным из Швейцарии, со второй попытки, после июньского провала. Теперь задача была захваченную власть как можно дольше придержать. В России в это время процветал антисемитизм, а новая власть целиком и полностью состояла из представителей этой национальности. Всё это усугубляло положение дел. И об этом писали практически все европейские газеты. И Троцкий, будучи евреем и искренне презирающий всё русское, не рискнул стать во главе советской республики. На этом настаивали все пришлые из заграницы революционеры. Но Троцкий сказал прямо: – в сложившихся условиях еврей не может стать во главе России. Он испугался. Ленин нет. Он увидел в революционном перевороте возможность реализовать свой шанс. Ни я, никто другой кроме особенно приближенных к Ленину людей, не знали, что за спиной его были огромные немецкие деньги, которые гарантировали успех. Даже Троцкий этого не знал до определенного момента. У него были свои финансисты, о чем было известно только узкому кругу его приближенных… И потому Ленин не сомневался и был за объединение совместных усилий и капиталов. Проблема заключалась в том, что их обоих финансировали враждующие между собой стороны. Троцкого американцы, Ленина немцы. Но в успешном захвате власти они оба были уверены. У меня же, такой уверенности не было. Я, как и многие, о финансовой стороне дела ничего не знал.