Дитя трёх смертей

— Радуйся, что не с нами в прошлый раз в пески попёрся. Там такая жарища была, что я свои копыта чуть не сжёг.

— Ага, а потом этот, — Рэм ткнул пальцем в кабаньего.

— Нашёл оазис и просидел в нём полдня, пока мы от солнца прятались под скалой размером с мою ладонь.

— Я разведку вёл!

— Ты задницу мочил, а не разведку вёл.

Слово за слово, разговор утёк в привычное русло: кто, где, сколько заработал, кто кого обманул, кто с кем подрался и кто кому должен. Эльтуран слушал вполуха, но тепло от выпитого и привычный гомон делали своё дело — тревога отступала, сменяясь ленивой, чуть пьяной истомой. Где-то на середине очередной пинты Круг наклонился к нему и тихо сказал:

— Ты не переживай. Рун твой — мужик тёртый. Выкрутится.

— Ты не знаешь этих магистров, — так же тихо ответил Эл.

— Они просто так не отстанут.

— А ты, видимо, не знаешь Руна, — усмехнулся Круг.

— Я таких везучих ещё не встречал. Он даже из задницы Бездны выйдет с улыбкой и скажет, что там было красиво.

Эльтуран хмыкнул, но ничего не ответил.

Тем временем кабаний даркан, чьё имя наконец всплыло. Кажется, Храг, начал травить историю о том, как он однажды приударил за эльфийкой в портовом кабаке.

— И вот, значит, я к ней подхожу, весь такой при параде, клыки почистил, жирок с морды утёр. Говорю: «Красавица, не желаешь ли составить компанию настоящему мужчине?» А она как зыркнет на меня своими глазищами, как фыркнет…

— И что? — подался вперёд Рэм.

— А ничего. Сказала, что у неё правило: никаких кабанов до третьей пинты.

— И?

— И я пошёл пить третью, — Храг сам заржал над своей шуткой громче всех.

— Дурак ты, Храг, — покрутил пальцем у виска Круг.

— Эльфиек с первой пинты брать надо, пока они сами не протрезвели и не поняли, с кем связались.

— А ты бы кого взял? — поинтересовался Торсон, лениво прихлёбывая из кружки.

— Я? — Круг задумался, почесал рог.

— Ну… наверное, ту рыженькую, что в лавке у Финделя работает. Хвостатая такая, глазки хитрые.

— Лиса? — уточнил Эл.

— Ага. Говорят, языком так крутит, что любого торговца уболтает. Я бы рискнул.

— Языком крутит? — переспросил Рэм и многозначительно заухал.

За столом снова взорвался хохот. Круг швырнул в волка орешком, но промазал.

— У тебя мысли только об одном, пёс!

— А о чём ещё думать, когда мы по полгода в походах?

— О том, как бы не сдохнуть от лап какого-нибудь демона, — философски заметил Торсон.

— Это само собой. Но после этого - об одном.

Гном только головой покачал, но в глазах его плясали смешинки.

Эльтуран допил очередную кружку и почувствовал, что мир вокруг стал мягче, а углы круглее. Он поймал себя на том, что улыбается, слушая перепалку наёмников. Хорошо. Просто. Без заговоров, магистров и странных девок в лесу.

— Эй, эльф, — окликнул его Храг.

— А ты сам-то? Неужели за тысячу лет никого не нашёл?

— Находил, — коротко ответил Эл.

— И?

— И разошлись. Я слишком долго живу для неё.

Повисла короткая пауза. Храг кашлянул, поняв, что ляпнул лишнего, но Круг быстро перевёл разговор:

— А у нас в отряде вон Торсон тоже холостой. И не женится. Говорит, бороду жалко стричь под семейный стандарт.

— Она у меня триста лет росла, — буркнул гном.

— Никакая баба не стоит того, чтобы это добро резать.

— А если очень красивая? — подначил Рэм.

— Тем более не стоит. Красивые бабы дорого обходятся.

Эльтуран хмыкнул и поднял кружку:

— За это надо выпить.

— За что именно? — уточнил Круг.

— За то, чтобы наши бороды, хвосты и рога оставались при нас. А бабы, если что, сами найдутся.

— Мудро, — кивнул гном.

— Пьяно, но мудро.

Они чокнулись. Снова разговор утёк в бытовые сплетни: кто из городских стражников подрался с купцом, у кого жена родила тройню, какие цены на зерно в этом месяце. Эльтуран слушал, кивал, иногда вставлял слово, но всё больше молчал, позволяя шуму заливать пустоту внутри.

Храг как раз рассказывал историю о том, как один знакомый торговец пытался продать гнилое зерно под видом свежего и чуть не получил вилами от разъярённых крестьян. Рэм ржал так, что столешница под его локтями ходила ходуном. Круг, заплетающимся языком, вставлял комментарии про то, что любой уважающий себя тифлинг за такое сдерет с торговца втрое больше. И вдруг наступила тишина.

Эльтуран даже не сразу понял, что случилось. Он моргнул, пытаясь сообразить, почему перестал слышать собственные мысли. Гул в ушах, который он принимал за продолжение разговора, оказался просто звоном от выпитого. Он тряхнул головой, но тишина не исчезла — она стала ещё плотнее, ещё ощутимее.

Храг замер с открытым ртом на полуслове. Рэм, который секунду назад заходился смехом, теперь сидел с выражением лица, будто его застали за кражей казённого золота. Даже Круг, который, казалось, уже ничего не соображал, медленно повернул голову к двери и застыл, забыв про кружку в руке.

Торсон, единственный, кто сохранил способность двигаться, аккуратно, почти беззвучно, поставил свою кружку на стол и сложил руки на груди. Глаза его, однако, выражали странную смесь любопытства и опаски. Эльтуран проследил за взглядами. В дверях стояла она. Альвейн.

Она была прекрасна. Это Эльтуран знал всегда. Трудно не знать, когда ты рос рядом с главной красавицей клана. Но сейчас в этом было что-то пугающее. Идеальные черты лица, обрамлённые светлыми волосами, зелёные глаза, в которых отражался свет магических светильников таверны... и абсолютная, ледяная ярость, застывшая где-то под поверхностью. В воздухе звенела мана, наполняющая помещение, разгоняя затхлый воздух.

Она стояла неподвижно, как статуя работы древних мастеров, и медленно обводила взглядом зал. Никто не решался встретиться с ней глазами. Даже пьяный детина в углу, который ещё минуту назад храпел на весь кабак, вдруг затих, то ли почувствовал, то ли просто повезло.

Альвейн была одета в простую дорожную одежду, но мантия магистра Башни, небрежно накинутая на плечи, говорила сама за себя. Знак факультета Совы на груди поблёскивал в полумраке, и каждый в этом зале понимал, что означает эта эмблема.

Кто-то за соседним столом поперхнулся пивом и закашлялся, пытаясь сделать это максимально тихо. Получалось плохо.

Эльтуран почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал этот взгляд. Таким Альвейн смотрела на провинившихся учеников в Башне. Таким на отчёты, которые Рун умудрялся испортить даже после того, как их уже переписали. Таким на него самого, когда он в детстве разбил её любимый магический кристалл.

— Ох, Бездна... — выдохнул Круг одними губами.

Альвейн шагнула вперёд. Каблуки её сапог отчётливо стукнули по деревянному полу. В тишине этот звук показался раскатом грома. Она шла прямо к их столу.

Торсон, сохраняя каменное выражение лица, незаметно сдвинулся чуть в сторону, освобождая место. Храбрый гном.

Эльтуран вскочил из-за стола, загораживая собой друзей. Вышло плохо и он чуть не завалился от количества выпитого, но на удивление твердая рука Альвейн не дала ему упасть. Уже готовясь оправдываться и вымаливать милость, Эл поднял глаза на сестру. Но вместо гнева, презрения или чего еще, он увидел в её глазах лишь мягкость и какую-то расслабленность. Которая тотчас передалась ему и он обмяк, удерживаемый вертикально лишь бледным фиолетовым свечением. Мана сестры была теплой и нежной.

Альвейн направилась к выходу, увлекая парящего в паре дюймов над землей брата следом. Дверь за ними закрылась. Тишина в таверне продержалась ещё секунд десять, а потом взорвалась многоголосым шёпотом.

— Это кто была?

— Ты что, с ума сошёл? Это магистр Башни!

— А чего она тут?

— А я знаю? Но если у неё брат в нашем кабаке…

— Тихо! Ещё вернётся.

Торсон, оставшийся за столом, медленно допил остатки из своей кружки и философски заметил:

— А я говорил, что красивые бабы дорого обходятся.

Глава 4

Альвейн шагала по пустынной улице, и ночной Мэнетиль обступал её со всех сторон привычными звуками: где-то скрипнула ставня, лениво брехнула собака, ветер шелестел в кронах деревьев, растущих вдоль дороги. Фонари мягким, слегка желтоватым светом разгоняли ночную тьму. Альвейн успокаивал этот свет, напоминающий тусклый блеск лучины. Такой уютный и теплый.

За спиной, в полупрозрачном фиолетовом коконе, парил Эльтуран. Альвейн держала плетение на автомате, даже не задумываясь, мана текла легко, словно сама знала, что нужно делать. Брат висел в воздухе лицом вниз, руки безвольно болтались, волосы растрепались и почти касались мостовой. Со стороны могло показаться, что она тащит труп. Но Альвейн знала, что он жив, дышит и даже иногда пытается что-то сказать.

— Эй... — раздалось из кокона.

— Аля…

— Я здесь, — коротко ответила она, не оборачиваясь.

— А чего мы... домой? А не в... ну... — Эльтуран запнулся, пытаясь сформулировать мысль.

— В кабак... ещё?

— Потому что ты выпил больше, чем весишь.

— Я легкий, — обиженно пробормотал брат.

— И вообще... ты сама виновата. Зачем пришла? Я там с парнями сидел... нормально же всё было…

Альвейн промолчала. Конечно, нормально. Сидел с наёмниками, пил, травил байки, пока она по архивам и Башням собирала новости, от которых внутри всё холодело.

— С парнями, — повторила она с лёгкой усмешкой.

— Круг и Рэм — парни.

— Ага. И Торсон ещё. Классный гном. Он, знаешь, говорит... — Эльтуран икнул.

— Говорит, что красивые бабы дорого обходятся. Это он про тебя, наверное.

— Лестно.

— Ага. Я сказал, что ты вообще бесценная. Он засмеялся. А потом сказал, что бесценные — это те, за кого платить не надо, но они всё равно дороже золота. Я не понял, но было смешно.

Альвейн невольно улыбнулась, хотя улыбка вышла грустной. Эл всегда так, когда ему плохо, он пытается шутить. Когда страшно тоже пытается шутить. А когда не знает, что делать, просто молчит и смотрит в стену. Сейчас он говорил без остановки, и это значило, что внутри у него всё переворачивается.

Она осторожно повернула за угол, на их улицу. Здесь было ещё тише, жилой район, никаких трактиров и лавок, только двухэтажные домики с палисадниками. В некоторых окнах ещё горел свет — кто-то не спал, читал, работал, может быть, ждал детей из гостей.

— Аля…

— М?

— А чего ты меня искала? — вдруг спросил Эл, и в его голосе прорезалась странная трезвость.

— Ты же не просто так... ты всегда занятая. А тут пришла.

Альвейн сжала кулак, но плетение даже не дрогнуло. Она ждала этого вопроса. Знала, что он задаст, даже пьяный. Эл никогда не был глупым.

— Соскучилась, — ответила она слишком быстро.

— Ага. — Брат помолчал.

— Я тоже скучал. Но ты врёшь.

— Вру. — честно призналась она. Брат был, пожалуй, единственным, перед кем Альвейн не могла притворяться.

— Это из-за Руна? — тихо спросил Эльтуран.

Она замерла на секунду, потом продолжила идти.

— С чего ты взял?

— Да так... — он вздохнул. — Круг тоже что-то говорил. Про магистров. Про то, что Руну грозит…

— Не сейчас, Эл.

Он замолчал. Послушно, как умел только он, когда понимал, что сестра на пределе. Но молчание это было тяжёлым, наполненным вопросами, на которые оба боялись услышать ответы.

Альвейн остановилась у калитки. Покосившийся забор, знакомая тропинка, куст сирени, который они посадили вместе с Элом лет сто назад и который до сих пор цвёл каждую весну. Мана мягко опустила кокон на землю, и плетение рассыпалось фиолетовыми искрами.

Эльтуран пошатнулся, вставая, но устоял. Он оперся на калитку, и смотрел на сестру. В свете луны его лицо казалось бледным, а глаза слишком большими и тёмными.

— Аля…

— Завтра, — сказала она твёрдо.

— Завтра всё обсудим. Иди спать.

— А ты?

— Я посижу ещё. Подышу.

Он кивнул, толкнул калитку и пошёл к дому, чуть покачиваясь. На крыльце обернулся, хотел что-то добавить, но передумал и скрылся за дверью.

Он рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Сапоги скинул и на том спасибо. Мир вокруг качался, но теперь это было даже приятно. Как будто он всё ещё плыл в магическом коконе сестры.

Странно, что она вообще его потащила. Могла бы оставить досыпать в таверне. Наёмники бы приглядели. А она пришла. Забрала. Домой доставила, как... как ребёнка.

Он усмехнулся в подушку. Ребёнок. Семьсот лет, а ведёт себя как мальчишка.

Мысли путались. Круг, Рэм, Торсон... классный гном. Надо будет с ним ещё выпить, когда всё это... когда всё это закончится. А вдруг не закончится? Вдруг магистры всерьёз?

Он перевернулся на спину и уставился в тот же потолок, что и сестра этажом выше. Только трещин не считал. Просто смотрел в темноту. Рун бедовый друг. Вечно лезет куда не надо, вечно находит приключения, вечно выходит сухим из воды. Но сейчас... сейчас пахнет чем-то серьёзным.

Эльтуран вспомнил, как Круг смотрел на него перед уходом. Взгляд у тифлинга был странный, будто он знал что-то, чего не договаривал. Или догадывался. С наёмниками всегда так: они видят больше, чем говорят, потому что иначе не выжить.

— Эх, Рун... — выдохнул он в потолок.

— Ну зачем тебе эти люди? Сидел бы дома, писал отчёты... Альвейн бы не злилась... и магистры бы не... — Он замолчал, потому что даже пьяным понимал: Рун без своих друзей - не Рун.

Где-то внизу скрипнула дверь. Сестра зашла в дом. Эльтуран прислушался: шаги, пауза, снова шаги — к лестнице. Она поднималась медленно, тяжело, будто несла на плечах невидимый груз. Он хотел встать, пойти к ней, спросить... но тело не слушалось. Алкоголь взял своё.

— Завтра, — подумал он, проваливаясь в сон.

— Завтра всё обсудим. Завтра...

Последнее, что он услышал перед тем, как забыться, — тихий скрип половиц этажом выше и приглушённый вздох. Потом тишина.

***

Альвейн осталась одна. Она стояла у калитки, прислонившись плечом к покосившемуся столбу, и смотрела на город. Отсюда, с их тихой улочки, Мэнетиль казался спящим — тёмные окна, пустые мостовые, лишь изредка где-то вдалеке мелькал одинокий фонарщик с лестницей на плече, проверяющий кристаллы.

Но Альвейн знала: город не спит. Где-то там, за крышами, в портовых тавернах всё ещё горел свет, и моряки спорили о цене на грузы, которые никто не спрашивал. В лавках Ассоциации торговцы пересчитывали дневную выручку и прикидывали, сколько можно содрать с завтрашних покупателей. В подвалах Гильдии дежурные архивариусы листали старые отчёты, выискивая закономерности, которые могли бы объяснить новые аномалии. А в Башне… В Башне жизнь не затихала никогда. Лаборатории факультетов работали круглосуточно, где-то сейчас варили зелья, где-то плели вириалы, где-то ученики мучили формулы, которые у них никак не получались.

Город дышал. Медленно, ровно, как огромный зверь, притворившийся спящим. Но Альвейн слишком долго жила в Мэнетиле, чтобы верить в эту иллюзию покоя.

Она перевела взгляд дальше — туда, где за стенами угадывалась темнеющая громада Хрустального леса. Где сейчас бродил Рун со своим дурацким любопытством и верой в чудеса. Где, если верить слухам, творилось что-то странное, что-то, что уже заставило магистров шевелиться раньше времени.

— Глупый город, — тихо сказала она в пустоту.

— Вечно ты таишь что-то в темноте.

Ветер качнул ветки сирени, осыпав её плечи лепестками. Альвейн машинально стряхнула их, но не двинулась с места. Она смотрела на огни дальних кварталов, на тёмные провалы узких улочек, на крыши, за которыми угадывалась громада Башни — и думала о том, что знает этот город слишком хорошо.

Она знала, какие сделки заключаются в тех домах, где окна наглухо зашторены. Знала, какие грузы проходят через ночные ворота, минуя досмотр. Знала, что в канализации живут не только крысы и что иногда оттуда доносятся звуки, которые не может издавать ни один зверь. Знала, что мирная жизнь Мэнетиля - это тонкая корка, под которой бурлит настоящая, тёмная, опасная жизнь. И сейчас эта корка начинала трещать по швам.

— Талмирион, — пробормотала она. — Лоратиэль. Все эти слухи. — Она покачала головой.

— И Рун со своими открытиями в самый неподходящий момент.

Где-то вдалеке завыла собака. Ей ответила другая, ближе. Город переговаривался на своём языке, и Альвейн понимала его лучше, чем хотела бы.

Она вздохнула, оттолкнулась от столба и поправила мантию. Ноги немного затекли от долгого стояния, но внутри появилась странная ясность. Страх не ушёл, он просто перестал быть липким и тягучим, превратившись в холодную решимость.

— Завтра, — пообещала она городу, себе, брату, спящему за стеной, и Руну, который даже не подозревал, что на него готовится охота.

— Завтра будем разбираться.

Она толкнула калитку и пошла к дому. На крыльце задержалась на секунду, бросив последний взгляд на ночной Мэнетиль. Город молчал, притворяясь спящим.

Но Альвейн знала правду. И эта правда не давала ей уснуть уже много лет.

Тихо, стараясь не разбудить брата, она прокралась до своей комнаты. Скинув верхнюю одежду и обувь, аккуратно сложив все на свои места, она ополоснула лицо в небольшом тазике у окна и легла в кровать.

Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины в штукатурке. Их было ровно семь. Она знала это уже много лет, но считать почему-то помогало. Мысли всё равно лезли. Талмирион. Лоратиэль. Поездка в столицу. Рун.

Она представила, как они сидят где-то там, в палатке или в походном шатре, и обсуждают его. Холодно, методично, без злобы — просто как проблему, которую нужно решить. Талмирион наверняка уже подготовил список нарушений за последние лет пятьдесят. Лоратиэль, скорее всего, кивал и предлагал варианты изоляции.

Глупости. Руна нельзя изолировать. Он как вода. Всегда найдёт щель, просочится, вытечет. Если его запереть в клетку, он просто сбежит. Если понизить, то продолжит делать то же самое, но без официального статуса. А если... она не хотела думать, что «если».

Рядом с кроватью, на тумбочке, лежала стопка свежих пергаментов. Чистых, готовых к работе. Альвейн мельком глянула на них и усмехнулась в темноте. Рун, наверное, уже спит где-то в лесу и видит сны о своих белках и говорящих цветах. А она тут лежит, сверлит взглядом потолок и пытается придумать, как защитить друга от него самого.

— Дурак, — шепнула она в пустоту.

— И я дура. И Эл дурак. Отряд дураков.

Ответа не последовало. Только ветер за окном качнул ветку, и та скрипнула по стеклу.

Где-то в глубине души она знала, что завтра ничего не решится. И послезавтра, скорее всего, тоже. Но хотя бы спать перестанет хотеться. Она закрыла глаза. Мысли всё равно никуда не делись.

Город за окном постепенно затихал. Последние пьяные выкрики из порта стихли, стражники сменились на посту и теперь шагали молча, лишь изредка позвякивая амуницией. Луна поднялась высоко, заливая улицы серебром, и даже вечно гудящая Башня приглушила свои огни. Маги всё-таки тоже иногда спали.

Эльфийка уже почти провалилась в тревожную дремоту, когда порыв ветра качнул ветку за окном и в приоткрытую створку ворвался свежий, влажный запах.

Запах леса.

Он пришёл из-за стен. Терпкий, смолистый, с нотками прелой листвы и утренней росы, которой ещё только предстояло выпасть. Хрустальный лес дышал, жил своей ночной жизнью, и ветер, верный слуга Валенсии, принёс его дыхание в самый центр каменного города.

Альвейн глубоко вдохнула, и на мгновение ей показалось, что она снова маленькая девочка, бегущая босиком по траве где-то в предгорьях, где их семья проводила летние месяцы. Мать учила её слушать ветер, чувствовать в нём голоса предков, искать ответы в шелесте листвы. Тогда мир был простым: деревья, небо, запах леса и тёплая рука в ладони. Ветер стих так же внезапно, как и налетел. Запах растаял, оставив лишь лёгкую, едва уловимую свежесть. Но тревога в груди чуть ослабла. Словно сама Валенсия коснулась своим крылом встревоженной души, напоминая: даже в самые тёмные ночи лес помнит своих детей.

Словно убаюканная великой матерью лесов, Альвейн провалилась в сон, такой спокойный и размеренный.

Она открыла глаза за мгновение до того, как первый солнечный луч коснулся подушки. Она всегда просыпалась так, будто внутри сидел идеально настроенный магический будильник. Никакой дрёмы, никакого "ещё пять минут". Просто щелчок и сознание включилось, холодное и ясное, готовое к новому дню.

В комнате пахло утром. Деревом, выветрившейся за ночь пыльцой из открытого окна и... едой? Альвейн приподнялась на локте и принюхалась. Точно. Яичница, поджаренный хлеб и что-то ещё, сладковатое. Кажется, блины.

Она невольно улыбнулась. Эл готовил блины только в двух случаях: когда хотел что-то отпраздновать или когда чувствовал себя чудовищно виноватым. Судя по вчерашнему, сегодня работал второй вариант.Альвейн откинула одеяло и села. Тело слушалось отлично. Магическая усталость после ночного плетения ушла бесследно. Она провела рукой по волосам, собирая их в хвост, и встала.

Ванная комната встретила её привычной прохладой. Альвейн пустила воду, позволив себе минуту просто постоять под струями, чувствуя, как остатки ночных тревог стекают вместе с водой. Вода была теплой. Мистические нагреватели работали исправно. Она на мгновение задумалась, сколько ещё магических систем в Мэнетиле работает благодаря таким же магам, как она. И сколько из них могут встать, если Совет примет неправильное решение.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Сначала завтрак. Через десять минут, одетая в простую домашнюю рубашку и удобные штаны, благо, сегодня она никуда официально не собиралась, Альвейн спустилась вниз. Кухня встретила её теплом и ароматами.

Эльтуран стоял у плиты, сосредоточенно переворачивая лопаткой румяные блины. На нём был старый фартук с пятнами от прошлых кулинарных экспериментов, а волосы растрепались ещё сильнее, чем вчера. Он даже не обернулся на скрип лестницы. Видимо, так увлёкся процессом, что ничего не слышал.

На столе уже дымилась тарелка с яичницей, стояла стопка готовых блинов, маслёнка и кувшин с морсом. Рядом сиротливо примостилась вазочка с вареньем. Любимым, вишнёвым. Альвейн его обожала, и Эл, конечно, помнил.

— Ты чего встала так рано? — спросил он, наконец заметив её присутствие. Голос звучал виновато, но в глазах плясали чертики.

— Я думал, ты ещё поспишь. Я тут... ну, решил приготовить. В качестве... извинения.

— За что именно? — Альвейн села за стол, потянулась к блину и отломила кусочек.

— За то, что вчера напился как орк? За то, что заставил меня тащить тебя через полгорода? Или за то, что теперь пытаешься откормить меня до размеров Бурхана?

— Эй, — обиженно отозвался Эл.

— Блины отличные! И вообще, я не напился. Я просто... расслабился.

— Ага. Расслабился настолько, что висел в магическом коконе и разговаривал с ветром.

— Я с тобой разговаривал!

— Ты разговаривал сам с собой. Я просто была рядом.

Эльтуран фыркнул, но спорить не стал. Он снял с плиты последний блин, водрузил его на стопку и плюхнулся напротив сестры. Несколько секунд они молча ели. Солнце уже вовсю заливало кухню, играло на гранях стеклянной посуды, делало деревянный стол почти золотым.

— Слушай, — начал Эл, не поднимая глаз от тарелки.

— Я помню, что вчера нёс какую-то чушь. Но кое-что помню точно. Круг говорил про магистров. Про то, что они... — он запнулся.

— Что они хотят Руна убрать. Это правда?

Альвейн отложила вилку. Секунду она смотрела на брата, взвешивая, сколько можно сказать. Потом решила — врать бесполезно. Эл не дурак и сам всё узнает.

— Правда. Талмирион и Лоратиэль уехали в столицу. Вместе. А перед этим Талмирион собирал досье на Руна. Старые отчёты, нарушения, всё, что можно притянуть.

— Вот же... — Эл выдохнул и откинулся на спинку стула.

— И что делать?

— Не знаю. — Альвейн взяла кружку с морсом, сделала глоток.

— Сначала дождемся Руна. Потом разберемся, что он там нашёл в этом лесу. Потом... потом решать по ситуации.

— А если они уже всё решили? Если вернутся и сразу объявят?

— Тогда будем думать на ходу.

Эльтуран хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он подвинул к сестре вазочку с вареньем.

— Ешь давай. Мозгам нужен сахар.

— С каких это пор ты в этом разбираешься?

— С тех пор, как понял, что с тобой бесполезно спорить.

Альвейн усмехнулась и взяла ещё блин. На кухне снова повисло молчание, но теперь оно было другим — не тягостным, а почти уютным. Солнце поднималось выше, заливая комнату светом. За окном зачирикали птицы. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответил петух. Город просыпался.

— Знаешь, — сказал Эл, намазывая варенье на блин.

— А ведь могло быть хуже.

— Куда уж хуже?

— Ну... мог бы вчера не Круг рассказать, а стражники прийти и арестовать Руна прямо в лесу. Или мог бы Талмирион сам приехать с утра пораньше. Или мог бы…