Случайный урожай

«Некоторые говорят, что это сыграло решающую роль в карьере Райниера».

«Я тоже это слышал — от людей, которым он не нравится. Те, кому не нравится ОНА, скажут вам, что её методы на самом деле мешали ему. Тем не менее, я не отрицаю, что она хорошая спутница для делового человека. Главный вопрос в том, стоит ли вообще Райниеру загромождать свою жизнь бизнесом и политикой».

»Что ты имеешь в виду?«

«Просто я всегда считал его — в общих чертах — одной из редких личностей нашего времени, поэтому успех, которого он достиг и еще может достичь, становится отвратительным самопредательством».

«Значит, вы считаете, что брак был ошибкой?»

«Вовсе нет, если он считал, что ему необходимо вести такой образ жизни».

«Какую ещё жизнь он мог бы прожить?»

«Это выходит за рамки моей компетенции. Я говорю о качествах человека, а не о его возможностях. Полагаю, это не его вина, что отец оставил ему в наследство небольшую промышленную империю — металлургические заводы, газеты, взаимосвязанные холдинговые компании и тому подобное — все это более или менее обанкротилось, хотя тогда об этом никто не знал. Даже место в парламенте было своего рода семейным наследством, которое ему пришлось принять».

«Как мисс Хоббс?»

«Да, как и ОНА — такая же идиотка, но не такая преданная. В прошлый раз он едва прошел, перешагнув порог в двенадцать голосов… Но раз уж вы упомянули женщину из семьи Хоббс, уверяю вас, она — настоящая жемчужина современности по сравнению со старым дворецким, которого держат в Стуртоне… Шелдон, кажется, так его зовут».

»Он тебе тоже не нравится?«

Фриман пожал плечами. «Дело не в том, что меня раздражают его эксцентричные дерзости — шотландские слуги такие, и это можно от них терпеть, — даже королева Виктория так делала. Меня действительно смущает то же самое чувство, которое я испытываю по отношению к миссис Райнер — ощущение, что он что-то скрывает».

«Может, они что-то скрывают вместе?»

Его улыбка была совсем другой и не ответила на мою. «Вы ведь ещё не были в Стуртоне, правда? Это удивительное место, где можно спрятать всё, что угодно».

Мисс Хоббс уехала на следующей неделе, и я принялся за дело, став её преемником. Это оказалось не так просто, как она меня убеждала. Интересы Райнера были многогранны; помимо руководящих должностей в крупных компаниях, он был членом многих обществ и организаций — и всё это, конечно, в дополнение к его политической деятельности. У меня было много дел, и он ожидал, что всё будет сделано быстро и эффективно. У нас было мало возможностей поговорить о чём-либо, кроме деловых вопросов, и на какое-то время он, казалось, полностью отложил то увлечение, которое начало меня интересовать. Произошло то, чего я не ожидал после замечаний Фримена: миссис Райнер пригласила меня на ещё один свой обед. На этот раз он был действительно ЛИТЕРАТУРНЫМ, как она и обещала (Морис Баринг, Чарльз Морган, Луис Бромфилд, Генри Бернштейн, миссис Беллок Лоундес, Герберт Уэллс и бледный молодой человек, имя которого я забыл, писавший высокоинтеллектуальные детективные романы, имена которых я тоже забыл), и, несмотря на первоначальные опасения, всё это показалось мне довольно приятным. И снова для Райнье было свободное кресло, на случай, если он появится, но он не появился, и никто, кажется, не удивился. Госпожа Райнье снова попросила меня остаться на минутку после того, как остальные ушли, но на этот раз просьба была менее примечательной, поскольку у меня была работа в этом же доме. «Не могли бы вы уделить время и посмотреть мой сад?» — сказала она, провожая меня в заднюю часть холла, где были открыты французские окна.

Мы неспешно прошли через лужайку к двери в высокой окружающей стене; отперев ее, она наблюдала за моим удивленным лицом, ведь внутри находился второй сад, ненамного больше большой комнаты, но настолько окруженный деревьями и утопающий в цветах, что трудно было поверить в его существование посреди лондонского района. «Это секрет, — призналась она. — Я показываю его только близким друзьям — или тем, с кем, я надеюсь, они станут».

Я вежливо пробормотал что-то, что с одинаковым успехом могло относиться как к ее последнему замечанию, так и к самому саду.

«Видите ли, — продолжила она, — мне никогда не нравилась мисс Хоббс. Думаю, Чарльзу она тоже, но он был слишком добр, чтобы от нее избавиться. Если она говорила вам что-то против меня, а я уверена, что говорила, просто воздержитесь от суждений, пока не узнаете меня лучше».

Я продолжал говорить вежливые вещи.

«Вы с Чарльзом впервые встретились в поезде, не так ли?» — Она наклонилась к вазе. — «Одна из тех случайных встреч — у меня самой такие были — когда рассказываешь все свои секреты совершенно незнакомому человеку, потому что уверена, что больше никогда его не встретишь… Что-то вроде этого?»

Я осторожно ответил: «Не знаю насчет секретов, но нам определенно было легко разговаривать».

«И вам нравится ваша работа здесь?»

»Очень.«

«Я рада. Будет замечательно, если вы действительно сможете помочь Чарльзу — помимо офисной работы. Ему иногда нужно правильное общение — у него бывают сложные настроения, знаете ли. Или, может быть, вы не знаете — ПОКА. В любом случае, нужно не воспринимать его слишком серьезно, когда у него бывают такие моменты». Я ждала, что она продолжит, зная, что она тоже ждет меня; даже если я была готова воздержаться от осуждения, я, как и Фримен, не хотела полностью ей доверять. Она вдруг улыбнулась. «Что ж, теперь вы знаете МОЙ секрет. Сохраните его для меня». И она добавила, провожая меня обратно в дверной проем: «ЭТО, я имею в виду. Раньше здесь садовник выбрасывал весь мусор. Я сама это спланировала — я до сих пор делаю здесь большую часть работы. Чарльз никогда не заглядывает — у него нет времени. У него нет времени и на мои обеды — не то чтобы меня это сильно расстраивало, но иногда мне бы хотелось застать его сидящим здесь — тихо — в одиночестве — как мужчин, которых иногда видишь возле своих коттеджей в деревне — в покое. Он никогда не бывает в покое, понимаешь?»

Мне показалось, что она хотела бы что-то мне сказать, если бы я уже достаточно знала, чтобы это было целесообразно, но она не была уверена, что я знаю, поэтому колебалась. Я спросила ее, почему, по ее мнению, он никогда не обретал покоя.

«Во-первых, он ужасно перегружен работой».

«Да, я знаю, но кроме этого?»

»Ну, в наше время трудно обрести душевный покой. Вам так не кажется?«

«А как насчет мужчин, которых вы иногда видите возле их дач в деревне?»

Она улыбнулась, внезапно заняв оборонительную позицию, теперь уверенная, что я знаю не так много, как она предполагала, и поэтому стремясь не давать мне дальнейших поводов для разговора. «Вероятно, они совсем не спокойны — просто слишком стары и устали, чтобы больше о чем-либо беспокоиться». Когда мы вошли в дом, ее манера поведения окутала ее, словно опустившийся занавес. «Теперь, когда мы подружились, ты должен приезжать в Стуртон на выходные, как только мы откроем его. Там есть настоящий тайный сад — я имею в виду, такой, о котором все знают».

* * *

Я никак не ожидал, что Стуртон окажется настолько впечатляющим. Несколько недель спустя мы доехали туда на четырех «Даймлерах» — «словно на скоростных похоронах», — сказал Райнер, пребывавший в мрачном настроении; три из них были забиты багажом и слугами из Кенмора, в первом же находились мы и элегантный молодой человек по имени Уоберн, который приехал каталогизировать библиотеку Стуртона. Большинство гостей должны были прибыть на следующий день — человек двадцать с лишним: политики, пэры, актеры, писатели, первоклассные теннисисты, знаменитости всех мастей. Утро было теплым, и когда мы проезжали через Рединг и Ньюбери, солнце пробилось сквозь дымку и осветило все великолепие английского лета с его постоянно меняющейся зеленью под пятнистым небом.

Вскоре мы свернули с главной дороги и петляли милю между высокими живыми изгородями; затем внезапно, в далекой складке холмов, сквозь густые деревья парка промелькнуло нечто из кремового камня. Уоберн, который раньше его не видел, вместе со мной тихонько ахнул от восхищения. «Так и должно было быть», — сказал Райнер. «На самом деле, архитектор и дорожный строитель сговорились об этом двести лет назад. Мой брат Джулиан, который считал себя мастером слова, однажды назвал его «штукатурной примадонной, выходящей на сцену». Теперь же, видите ли, он исчезает из виду». Заросшие возвышенности скрывали дом еще примерно на милю, пока на новом повороте дороги он не появился настолько близко, что оставалось лишь почтительно кивнуть в знак признания. «Но вот мы снова здесь, и до конца пути мы просто обязаны отдать ему все звезды по Бедекеру». Мы выехали на последний полумильный участок, который заканчивался широким палладианским портиком. «Такой дом похож на некоторых женщин — слишком дорогой, чтобы от него отказаться. Конечно, на самом деле ты платишь не за саму вещь, а за иллюзию — чувство собственности, неуловимое Великое Я. В наши дни это обанкротившаяся иллюзия — фермы не приносят дохода, холмы, которые принадлежат мне, так же свободны для всех остальных, вся идея ВЛАДЕНИЯ этим местом — всего лишь юридическая фикция, дающая мне право оплачивать счета. Думаю, оно скорее бы овладело мной, если бы я позволил ему… Привет, Шелдон».

Шелдон ждал нас на верхней ступеньке. Не пухлый и не болезненный, не подобострастный и не высокомерный, он пожал протянутую ему руку Райнер, поклонился миссис Райнер и, пока Райнер не представил нас, слегка оценивающе окинул взглядом Уоберна и меня. Затем он сказал: «Что ж, мистер Харрисон, если это ваш первый визит в Стуртон, то, вероятно, не последний. Мистер Райнер держит своих секретарей очень долго». Это замечание показалось мне несколько фамильярным и несколько неуклюжим напоминанием о прежнем положении миссис Райнер, но раздался общий смех, из которого я понял, что Шелдон пользовался подобными привилегиями, возможно, из-за возраста. Он, безусловно, был хорошо сохранившейся почтенной фигурой, с видом спокойной, но в то же время сдержанной ответственности; в другой одежде он мог бы выглядеть как министр кабинета, в отличие от тех министров кабинета, которые даже в своей одежде похожи на дворецких.

К тому времени, как меня проводили в мою комнату в восточном крыле (Стуртон, как и любой величественный дом той эпохи, должен был иметь крылья), солнце уже почти село за холмы, и начинало разворачиваться медленное волшебство летних сумерек; из моего окна открывался завораживающе прекрасный вид на парадные сады и далекий горизонт. Я любовался им, когда вошел Райнер с Уобурном, которому он показывал библиотеку. «Надеюсь, вы не возражаете против видов», — сказал он. «Я знаю, что это последняя художественная мода — считать их довольно вульгарными. Я сам установил эти большие окна, вопреки всем советам архитекторов, которые говорили, что в домах такого типа их быть не должно. В остальном, за исключением нескольких дополнительных ванных комнат, я ничего не менял».

Позади них двоих стоял Шелдон, объявляя, что наши бани готовы; затем Райнер повернулся и повел нас через коридор в необыкновенную комнату в мавританском стиле, украшенную рифлеными колоннами, арабскими горгульями и высоким купольным потолком. Он наблюдал за нашими лицами и, казалось, испытывал определенное удовлетворение. «Мой отец построил это, — объяснил он, — как то, что он называл дополнительной бильярдной. Он сколотил большую часть своего состояния в эдвардианскую эпоху, когда наличие бильярдной было социальным признаком, а в последний год войны, когда деньги поступали так быстро, что он не знал, что с ними делать, он задумал идею ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ бильярдной как символ абсолютной избыточности… По крайней мере, это единственная теория, которую я могу себе представить. Я не думаю, что в ней когда-либо играли в бильярд, и я превратил ее в баню без всякого чувства нечестия». Мы прошли через комнату, обставленную диванами и лампами, и попали в другую квартиру, где располагался ряд небольших, но довольно современных ванных комнат с душевыми кабинами, три из которых Шелдон уже готовил для нашего пользования. «До того, как я сделал эти ванные комнаты, во всем доме было всего четыре», — продолжил Райнер. «Одна находилась в комнате для прислуги, и Шелдон фактически оплатил ее из собственного кармана. Это дает некоторое представление о том времени, даже в 1919 году». После паузы и еще одного взгляда на наши лица он добавил: «И о моем отце тоже — я знаю, вы так думаете. Но это не было скупостью. При жизни он много жертвовал на более ортодоксальные благотворительные организации. Больше всего он страдал от нескольких вопиюще ошибочных представлений. Одно из них, несомненно, заключалось в том, что слугам не нужны ванные комнаты. Другое — в том, что он был настоящим английским джентльменом. И еще одно — в том, что оставшаяся часть истории человечества будет в основном заключаться в наведении порядка в джунглях и превращении всей земли в хорошо управляемую английскую колонию под либеральным правительством. Думаю, когда война закончилась, он предположил, что именно это будет сделано с Германией».

«Может быть, так и должно было быть», — тихо сказал Вобурн. До этого он лишь улыбался, и я заметил, как Райнер бросил на него взгляд, полный повышенного интереса. Затем мы разошлись по своим кабинкам, но стены были высотой лишь по шею, и разговор легко завязывался под паром. Я слышал, как Райнер и Вобурн перешли к политическому спору, в то время как в моей кабинке Шелдон, раскладывая полотенца, заметил, что я обратил внимание на слегка коричневатый цвет воды, наполнявшей ванну. «Это вам не повредит», — заметил он. «Мы говорим некоторым нашим гостям, что это из-за минеральных источников, полезных при ревматизме, но поскольку вы член нашей семьи, я открою вам семейный секрет — это просто ржавчина в трубах».

Он уже собирался уйти, посмеиваясь, когда я ответила, совершенно без всякого скрытого смысла: «Надеюсь, все семейные тайны так же безобидны».

Смех резко оборвался, когда он повернулся ко мне взглядом, который, очевидно, его успокоил, поскольку его губы расплылись в медленной улыбке, когда он продолжил свой путь. «Надеюсь, вы так и сочтете, мистер Харрисон».

Тем временем Райнер вернулся к теме Стуртона, и я слышал, как он говорил Уоберну: «Мой отец купил его после того, как он разорил Уэстондейлов, а Уэстондейлы унаследовали его от предков, которые построили его на доходы от африканской работорговли. Это делало покупку моего отца почти уместной, поскольку мой прапрадед построил свое состояние на первых паровых хлопчатобумажных фабриках в Ланкашире. Можете себе представить, что Стуртон, таким образом, населен призраками негров и маленьких детей».

Вскоре после этого мы переоделись и пообедали в огромной комнате, которая с легкостью вместила бы пятьдесят человек, вместо нас четверых. Я заметил, что миссис Райнер была особенно любезна с Уобурном, которого, вероятно, она считала застенчивым в обстановке такой непривычной роскоши. Обсуждалось, как он займется каталогизацией библиотеки; большая часть книг, как оказалось, была перевезена от Уэстондейлов вместе с домом. «Мой отец не был большим любителем чтения, но у него был удивительный дар читать то, что нужно. Однажды он прочитал, что некоторые сосновые леса в Хэмпшире считаются пригодными для жизни, и тут же купил несколько сотен акров — на которых сейчас находится часть Борнмута. Довольно интересный человек, мой отец. Он играл на корнете, а также плакал над всеми предсмертными сценами Диккенса — особенно над «Маленькой Нелл» и «Полом Домби». Он предпочитал, чтобы ему их читали, и его любимой чтицей была моя старая гувернантка по имени мисс Понсонби, которая ненавидела его и после одного из своих слезливых сеансов обычно бормотала: «Старый обманщик!» Но он НЕ был совсем уж обманщиком — по крайней мере, не больше, чем большинство из нас. Я не совсем уверен, КЕМ он был на самом деле… Кто-нибудь должен когда-нибудь написать о нем действительно хорошую биографию. Биография была написана незадолго до его смерти, но это был заказной труд, и в ней его изобразили не очень убедительным гипсовым святым — и, конечно, легко было бы написать и другую, представив его как зловещего капиталистического злодея… Но где-то посередине, вероятно, находится правда — если кто-нибудь сочтет нужным провести поиски.

«Почему бы мистеру Уобурну не попробовать?» — спросила миссис Райнер.

«Неплохая идея, если он захочет. Но пусть сначала закончит каталогизацию. Ты вообще что-нибудь пишешь, Уоберн?»

«Несколько рассказов, мистер Райнер. Вы читали один из них — наверное, вы его забыли…»

«Ах да, конечно. Тот, про несчастного русского?»

Уоберн кивнул, и эта несколько загадочная отсылка осталась без объяснения. После кофе миссис Райнер сказала, что устала и пойдет спать; Райнер упомянул письма, которые ему нужно написать; поэтому, казалось, нам с Уоберном ничего не оставалось, кроме как провести вечер вместе, как-нибудь.

Шелдон предложил нам библиотеку, с явной гордостью провожая нас в эту прекрасную, мрачную комнату и любезно включив радиоприемник как раз к началу новостной сводки речи Гитлера, произнесенной в Берлине ранее в тот день. Мы послушали немного, затем Уоберн жестом выключил радио — жалкий остаток протеста, до которого докатился современный человек. «Надеюсь, в этом году войны не будет», — заметил он, словно надеясь на хорошую погоду. «Видите ли, как только я закончу эту работу, у меня будет другая с Куртцмайерами — у них большая коллекция в Ницце, и, смею предположить, я проведу там всю осень, — если только», — добавил он с полуулыбкой, — «планы господина Гитлера не помешают моим». Я улыбнулся в ответ с оттенком неловкости, которая меня охватывает, когда какой-нибудь шутливый комментатор фильмов о путешествиях упоминает «господин и миссис Бегемот» и ждет смеха. Я размышлял об этом и задавался вопросом, как такому молодому человеку, как Уоберн (по меньшей мере на десять лет моложе меня), удалось наладить этот бизнес по каталогизации среди богатых и влиятельных людей, когда он обезоруживающе рассказал мне обо всем. «Именно Райнеры познакомили меня с Куртцмайерами — они довольно хорошо умеют создавать мне препятствия».

Я спросил его, как давно он знаком с семьей Райнер.

«Всего несколько месяцев. А ты?»

«Примерно два года назад. Впервые я встретил его — совершенно случайно — в поезде».

«Впервые я встретил его в публичной библиотеке».

»Случайно?«

«Нет, я там работала, и он пришел ко мне. Его послала госпожа Райнер».

»Миссис Райнер?«

«Да, я познакомилась с ней раньше него. Это была ее идея, что я должна занять место Стуртона — поэтому она и послала его ко мне».

«Я думала, она попросит тебя увидеться с ним».

«Мне тоже следовало бы так поступить, но, похоже, у него была странная идея: он хотел сначала увидеть меня, не зная, кто мы, чтобы, если я ему не понравлюсь, всё можно было бы прекратить».

»Я понимаю.«

«Вы никогда не замечали, что, несмотря на его бойкий стиль речи и непринужденность, он на самом деле очень стесняется знакомиться с новыми людьми — и делает это довольно странным образом?»

Я сказал, что, возможно, так и было, и спросил его, как прошла его встреча.

«Ему не нужно было далеко ехать — библиотека находилась всего лишь через реку, в Ламбете. Конечно, я принял его за обычного посетителя. Сначала он спросил у стойки, есть ли у нас какие-нибудь иллюстрированные книги об английских деревнях. Это довольно расплывчатая просьба, которую часто можно услышать от людей, поэтому я взял несколько книг с полок и оставил его за столиком с ними. Вскоре он вернул их, поблагодарив, и из вежливости я спросил, нашел ли он то, что искал. Он ответил: «Ну, нет, не совсем — он просто подумал, что на картинках и фотографиях в какой-нибудь иллюстрированной книге может быть изображение места, которое он когда-то видел, но название которого забыл». Но их там не было, и это не имело значения».

«Вам это, должно быть, показалось странным».

«Да, но самое любопытное было то, что я только что написал короткий рассказ, основанный на похожей идее. Когда я ему это рассказал, он, казалось, очень заинтересовался, и мы некоторое время разговаривали, а потом, наконец, он рассеянно огляделся и сказал: «Я должен увидеть человека, который здесь работает, по имени Уоберн». Я сказал, что меня зовут Уоберн, и он сделал вид, что удивлен и доволен, но почему-то мне показалось, что он все это время знал, хотя его радость выглядела искренней. Затем он сказал, что его жена рассказывала обо мне и думала, что я мог бы заняться каталогизацией, и, конечно же, он должен был сказать, кто он. Я сказал, что буду очень рад, и он ответил, что все в порядке, он даст мне знать; затем он поспешно пожал мне руку и ушел».

«Он вам сообщил?»

«Не сразу. Через несколько недель я написал ему, потому что очень хотел получить эту работу, если бы смог — я зарабатывал всего три фунта в неделю. Конечно, за это время я узнал о нем все — о его интересах на Флит-стрит — именно поэтому я и отправил ему тот короткий рассказ, который написал, потому что подумал, что, возможно, он передаст его одному из своих редакторов». Уоберн улыбнулся. «Он вернул его через несколько дней без комментариев, но сказал, что я могу начать каталогизацию в любое удобное для меня время».

«Расскажите мне эту историю».

«Ну, ничего особенного — просто довольно слабая история о русском солдате, вернувшемся с фронта после революции».

«Что с ним случилось?»

«Ничего особенного. Он просто скитался по стране, пытаясь найти, где он живет».

«Он… он потерял память?»

«Нет, он был просто обычным парнем — не умел читать и писать — всё, что он мог назвать, это название деревни и её описание, которое с таким же успехом подошло бы десяти тысячам других русских деревень. Государственные чиновники не хотели с ним связываться, потому что он не умел заполнять необходимые формы, поэтому ему оставалось только бесцельно бродить в поисках нужного места».

»И в итоге он это сделал?«

«Его сбил поезд, и он упал в соседнюю деревню, где и умер, так и не узнав, что это была именно та деревня, которую он искал… конечно, вы могли догадаться об этом».

«После прочтения Гоголя и Чехова, думаю, я, возможно, так и сделаю».

«Знаю, это была всего лишь имитация. У меня нет настоящей оригинальности — только техника. Полагаю, Райнер это понимал. Так что мне лучше придерживаться каталогов».

Мне показалось, что это смелое, но в то же время довольно печальное признание для молодого писателя.

«Почему бы не попробовать прочитать биографию, если вам предоставят такую возможность?»

«Возможно, я бы и согласился, но сомневаюсь, что из этого что-то получится. Нельзя быть уверенным, что они действительно ХОТЯТ, чтобы кто-то был беспристрастным. Вот почему Райниер так старается очернить своих предков. Своего рода перевернутый снобизм, призванный произвести впечатление на людей, потому что прямой снобизм уже не в моде... Хотя, надо сказать, он мне ОЧЕНЬ нравится».

«А она?»

«О, она чудесная, не правда ли? Как она запоминает десятки имен, когда представляет людей…» Я вспомнил, что Райнер тоже когда-то это отмечал. Но Уоберн добавил: «В английской жизни это, пожалуй, ошибка — никогда не ошибаться. Например, знать слишком много — как названия всех штатов Америки. Это делает человека немного чужаком».

«Похоже, вы довольно хорошо всё оценили».

«Вероятно, потому что я — чужак».

«Я тоже. И большинство приезжающих сюда людей тоже. И половина имен в Дебретте тоже. Если подумать, это один из здоровых симптомов так называемого английского общества — внутри него полно чужаков».

«Полагаю, в каком-то смысле, »Райнерс« — аутсайдеры».

«Ну, у них нет титула, но это не имеет значения. Владение «Стуртоном» само по себе почти титул».

«Да, это чудесное место. Хотя здесь какая-то странная атмосфера, не правда ли?»

«А вы так думаете?»

«Вы не всё знаете, вы не всё знаете — похоже, именно это подразумевает это место».

«Может быть, это призраки негров и маленьких детей?»

«У них ведь нет детей, правда?»

»Нет.«

А они когда-нибудь это делали?

«Я не знаю. Таких вещей почему-то не узнаешь».

»Как вы думаете, они счастливы?«

Прежде чем я успел ответить, мы оба резко обернулись и увидели Шелдона, несущего поднос с сифоном, стаканами и графином для виски. «Я подумал, может быть, вы двое, джентльмены, захотите угоститься, сейчас или позже». Не предложив нам налить, он поставил поднос на стол и вышел из комнаты, остановившись у двери, чтобы вопросительно пожелать спокойной ночи.