Случайный урожай

Мы обменялись приветствиями, а затем, как только дверь закрылась, с некоторой тревогой посмотрели друг на друга. «Я не слышал, как он вошел», — сказал Вобурн после паузы. «Он не стучал».

«Хорошие слуги так не поступают — разве что у дверей спален».

«О? Я таких вещей не знаю. У моей матери никогда не было служанки».

«А кто тут проявляет снобизм наоборот? У моей матери была ОДНА служанка, которую мы называли прислугой. С точки зрения Стуртона, это ставит нас обоих практически в равное положение».

«Вероятно, ты учился в хорошей школе».

Я упомянул название своей школы и согласился, что она в целом считается довольно хорошей. «Такой же хорошей, как Нетертон, где учился Райнер. В любом случае, с точки зрения общения, главное — это акцент, который, кажется, есть и у нас с тобой. Никто не будет спрашивать, где мы его подхватили».

«Я не против, если они так делают. До двенадцати лет я училась в частной школе, а потом получила стипендию в пригородной гимназии. В прошлом году я получила диплом в Лондоне, работая по вечерам. Я никогда не пытаюсь скрывать правду».

«Скрывать это? Я бы, наверное, похвастался этим».

«Полагаю, именно этим я и занимаюсь. Не хотите ли выпить?»

«Да, пожалуйста».

Он начал их смешивать и вскоре, пытаясь скрыть некоторое смущение, добавил: «Как вам этот Шелдон?»

Я сказал, что, по-моему, он из тех людей, в отношении которых можно избежать принятия решения, назвав его чудаком. «Может быть, хранителем семейного скелета», — добавил я.

«Нет, потому что если бы он существовал, Райниер с извращенным удовольствием вытащил бы его из шкафа, чтобы все на него смотрели».

Мы рассмеялись и согласились, что это вполне может быть правдой.

Было уже за одиннадцать, когда мы, зевая, поднялись наверх. Добравшись до своей комнаты, я обнаружила, что она наполнена прохладным воздухом и лунным светом; в блуждающей игре теней от занавесок я сначала не увидела Райнера, сидящего у окна в кресле. Когда я подошла, он сказал: «Не пугайся — я просто любуюсь твоим видом. Он точно такой же, как у меня, так что это не очень-то оправдание… Как вы ладили с Уобурном?»

«Вполне хорошо. Он мне нравится. Умный молодой человек».

«Сказано с таким же высокомерием, как у тридцати-двадцатилетних?»

«Нет, я так не думаю. Во всяком случае, он мне нравится».

«Он протеже моей жены. Она хочет, чтобы он добился успеха в жизни — заставила меня выследить его в муниципальной библиотеке, чтобы он занимался этой работой по картотеке... Да, он может многого добиться, как говорится, если в наше время есть куда стремиться».

«В этом-то и проблема, и он, вероятно, понимает это не меньше, чем мы».

«Ну, мы не можем изменить мир ради него, но приятно, что он рядом — хотя бы для Хелен он компания. Он мне тоже нравится. Мне нравятся большинство парней его возраста — и твоего возраста тоже. Хотела бы я иметь целую армию таких».

»Что бы вы сделали с целой армией таких людей?«

«Надеюсь, это будет что-то получше, чем каталогизация книг или написание биографий моих предков». Он достаточно понял мои мысли, чтобы продолжить: «Смею предположить, вы несколько удивлены моим отсутствием энтузиазма по поводу родословного древа. Возможно, это потому, что у меня не было очень благополучной семейной жизни. Когда я был маленьким мальчиком, мой отец был чем-то отстраненным, громогласным и олимпийским — немного задирой в доме, или, по крайней мере, немного властным (если вы помните Vice-Versa) — и все это сделало счастливым для семьи то, что его почти не было дома. Моя мать умерла, когда мне было десять лет».

»Но она тебе нравилась?«

«Я очень сильно любила её. Она была нежной, с мягким голосом, добросердечной, жизнерадостной, но довольно беспомощной женщиной — хотя большинство женщин были бы беспомощны перед моим отцом. Он любил её, я не сомневаюсь, по-своему, собственнически. Возможно, менее любящий и более внимательный муж отправил бы её на зиму в более тёплый климат, но мой отец не был внимательным — в лучшем случае его беспечность стала товарищеской, как, например, когда он настаивал на бодрых прогулках по холмам в январские дни. Он очень любил поговорку о том, что свежий воздух выдувает пыль из лёгких. Он также выдувал жизнь из лёгких моей матери, потому что именно после одной из таких ужасных прогулок, во время которой она задыхалась и тяжело дышала, а мой отец выкрикивал ободряющие слова в духе Уитмена, она позвала Сандерстеда, нашего местного врача, который диагностировал у неё туберкулёз. Мой отец был в ужасе с того момента и потратил целое состояние на всевозможные лекарства, но было уже слишком поздно — она умерла в течение…» В течение года мой отец, как я впоследствии понял, незамедлительно предпринял в отношении нее какие-то действия, которые, по его мнению, соответствовали ликвидации, списанию или какой-либо другой операции, которая происходит даже в самых лучших финансовых кругах.

Он внезапно встал и подошел к открытому окну, уставившись в него так, словно столкнулся с чем-то, что бросило ему вызов. «Это те холмы, по которым он заставлял ее ходить. Вы видите их линию на фоне неба». Затем он резко повернулся и сказал, что уверен, что я устал и захочу лечь спать.

Я заверила его, что совсем не хочу спать.

«Но ты вошла, зевая».

«Возможно, но я сейчас бодрствую. Такой свежий ветерок… Наверное, ты ненавидел своего отца».

Он медленно ответил: «Да, полагаю, так и было. Во всяком случае, так бы сказал Фрейд. Но, конечно, когда я был мальчиком и даже в студенческие годы, люди признавали только более вежливые эмоции».

«Война всё изменила».

«Да, конечно, и многое другое тоже».

Он помолчал немного, а затем я продолжил: «Вы как-то рассказывали мне об одном дне, спустя некоторое время после окончания войны, когда вы оказались на скамейке в парке в Ливерпуле».

«Когда я вам это рассказывал?» Он подавил мимолетное беспокойство, а затем с улыбкой добавил: «Ах да, помню — в ваших комнатах в Сент-Свитинсе. Я всегда болтлив после публичных выступлений… Ну, если я вам рассказал, то вы понимаете. Так было. И не спрашивайте меня ни о чем ДО того, как я займу место в парке, потому что я не смогу ответить».

«А что, если после того, как вы сядете на скамейку в парке?»

Он, казалось, почувствовал облегчение. «ПОСЛЕ? О, я выдержу любой перекрестный допрос — я в безопасности примерно с полудня 27 декабря 1919 года».

«Хотелось бы, чтобы вы начали свой рассказ с этого момента и довели его до наших дней».

«Но никакой истории нет — кроме истории моей жизни».

«Вот что я хотел бы услышать».

«Как я добился успеха? От места в парке до парламента?»

«Если вам так угодно».

Он рассмеялся. «В основном это сплошные грязные деловые подробности и семейные ссоры. И вы ведь не знаете эту семью».

«Тем не менее, я бы хотел, чтобы вы мне рассказали. Попытка всё это изложить может даже помочь вам приблизиться к другому воспоминанию — если вы всё ещё испытываете к нему тревогу».

Я видела реакцию в его глазах, когда он снова вышел на свет.

«Так ты действительно думаешь, что память — это как у спортсмена: нужно постоянно тренировать её, брать на пробежки по пересеченной местности? Хм, в этом есть смысл. Когда начнём?»

«Теперь, если вы не слишком сонливы. Я не сонлив… Вернитесь на ту скамейку в парке в Ливерпуле».

«Но я же тебе об этом уже рассказывал».

«Скажите мне ещё раз. А потом продолжайте».

Так он и начал, и поскольку это довольно длинная история, лучше рассказывать её от третьего лица.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Он обнаружил себя лежащим на скамейке в парке. Открыв глаза, он увидел облака и промокшие деревья, а также почувствовал, как капли воды падают ему на лицо. Через некоторое время его положение стало казаться все более странным, поэтому он приподнялся, приняв сидячее положение, и тут же осознал промокшую одежду, окоченевшие конечности, ужасную головную боль и человека, склонившегося над ним. Первой мыслью было, что он, должно быть, был пьян накануне вечером, но вскоре он отбросил эту мысль, отчасти потому, что совсем не помнил прошедшую ночь, отчасти потому, что почему-то не считал себя подходящим молодым человеком для такой ночи, но главным образом из-за растущего интереса к тому, что говорил человек, склонившийся над ним. Это был какой-то бормотатый хор: «Верно, мистер, успокойтесь. Я вас почти не задел — вы поскользнулись на мокрой дороге. Не расстраивайтесь, мистер, кости не сломаны — с вами все будет в порядке — я бы не оставил вас здесь, не оставил бы, если бы не знал, что с вами все будет хорошо…»

Вскоре, услышав бормотание хора и убедившись в том, что его одежда была не только насквозь мокрой, но и испачканной грязью и порванной, ему пришла в голову другая гипотеза — что его сбила машина, водитель которой привёз его в парк и теперь оставляет там.

Но ГДЕ? Его мозг отказывался отвечать, и при настойчивых попытках выдал мешанину воспоминаний, связанных только с войной: артиллерийский обстрел вызывал головную боль, сломанная нога — скованность движений, ничейная земля — всю грязь и дождь на свете.

Он поднялся, чувствуя головокружение, покачнулся и чуть не упал. Мужчина исчез, его нигде не было видно. Затем он заметил, что лежал на листах газеты. Он наклонился, чтобы снять один лист с сиденья, надеясь, что это даст какую- нибудь подсказку, но верхняя часть страницы, где должны были быть имя и дата, превратилась в неразборчивую кашу, а остальная часть быстро размягчалась под проливным дождем. Тем не менее, он вгляделся в нее, ища какое-нибудь полезное слово или фразу, прежде чем она окончательно распадется. Большая часть газеты, судя по всему, содержала новости о наводнениях и ущербе от них — спасение из вышедших из берегов рек, люди, застрявшие на верхних этажах, лодки на улицах и так далее.

Внезапно его взгляд упал на абзац под заголовком «В Германии по-прежнему царит эйфория» — один из тех шутливо-веселых пунктов, которые уставшие редакторы вставляют, чтобы заполнить странный уголок, — что-то о промокших насквозь праздничных толпах, находящих утешение в мысли, что где-то кому-то живется еще хуже.

Любопытно, как собственное имя, или название дома, или такое слово, как «рак», порой словно выпрыгивают со страницы, напечатанные красными чернилами. Так было и с молодым человеком, когда он, шатаясь, шел по пустынному парку к воротам, которые он видел вдалеке. Райнир Стилл в Германии — Райнир Стилл в Германии. Это был вызов, что-то, на что он должен был ответить; и ответ пришел. «НЕВОЗМОЖНО — я ЗДЕСЬ, читаю газету, и газета на английском — следовательно, это не может быть Германия».

Вскоре он прошел через ворота парка на оживленную улицу. По дороге проехал трамвай, забрызганный грязью на верхние окна и сметающий потоки воды с рельсов в водостоки. Сквозь брызги грязи и дождя было трудно что-либо разглядеть, но на борту проезжавшего трамвая он едва смог прочитать надпись: «Liverpool City Corporation».

Он шел вдоль высоких перил, пока парк не закончился и не начались магазины. Тем временем он шарил по карманам и находил деньги — монеты и несколько казначейских банкнот, всего более четырех фунтов. Дойдя до газетного киоска, он зашел внутрь и попросил газету.

»Почтой или курьером, сэр?«

«Это не имеет значения».

Передали бумагу. «Похоже, вы упали, сэр? Ужасно скользко после всего этого дождя... Хотите, чтобы я вас немного почистил?»

»Э-э... спасибо.«

»Да ты же весь промок — на твоем месте я бы как можно быстрее добрался до дома и лег спать. Хочешь, я вызову тебе такси?«

«Нет, это не поможет. Я здесь не живу. Но если поблизости есть портной…»

«Две двери впереди, сэр. Он вам поможет. Скажите, что я вас послал».

»Спасибо.«

Он вышел, по пути мельком взглянув на газету. Он увидел, что дата — 27 декабря 1919 года.

Теперь он знал три важных вещи: кто, где и когда.

Два часа спустя Чарльз Райнер уже ехал на поезде в Лондон. Он принял горячую ванну и поел; одежда ему не очень подходила по размеру, но была сухой; и после того, как он быстро избавился от головной боли у прилавка аптеки, он почувствовал некоторое сонливое облегчение.

Рядом с ним лежало еще несколько газет и журналов. Поскольку был конец декабря, в некоторых из них содержались краткие изложения событий 1919 года; и поначалу они его очень удивили. Самым большим сюрпризом стало то, что война закончилась более года назад и завершилась полной победой союзников; это было удивительно, потому что последнее, что он помнил по этому поводу, заключалось в том, что союзники с такой же вероятностью могли проиграть. Но это воспоминание восходит к одной ночи 1917 года, когда он лежал в воронке от снаряда под Аррасом, полубред от боли в раздробленной ноге, наблюдая, как снаряд за снарядом пробивает вокруг него другие воронки, пока наконец не появился снаряд, который, казалось, соединялся длинным темным пульсирующим коридором с его головной болью тем утром.

Чарльз прибыл в Лондон ближе к закату, как раз вовремя, чтобы успеть на последний поезд, который должен был доставить его в Стуртон той же ночью. Поезд опоздал на станцию Файвоукс, которая является станцией для Стуртона и находится в трех милях от него, как известно любому, кто когда-либо получал письмо на бумаге, наклеенной на Стуртон. От Файвоукса он пошел пешком, потому что все такси были заняты еще до того, как он добрался до вокзала, а также потому, что он надеялся, что холодный воздух поможет избавиться от все еще не прошедшей головной боли. Он был рад, что, когда он сдавал билет на турникете, гасили лампы, чтобы кондуктор его не узнал.

Он понимал, что его возвращение неизбежно станет шоком, и едва ли знал, какое объяснение своему долгому и необычному отсутствию он мог бы дать кому-либо; он едва ли знал, какое объяснение мог бы дать самому себе. Его также смущало отсутствие радости в сердце при мысли о доме и знакомых лицах; больше, чем какое-либо волнение, его охватывало глубокое и невыразимое оцепенение души, оцепенение, пока еще безболезненное, но наполненное оттенком боли, скрытой и ожидающей.

Вскоре он свернул с главной дороги. Он помнил этот поворот и изгиб второстепенной дороги, ведущей через холм к тому месту, где внезапно, при дневном свете, посетитель впервые увидел дом. Часто, будучи мальчиком, он встречал таких посетителей в Файвоуксе, надеясь, что, доехав до этого места, они не будут настолько поглощены разговором, чтобы пропустить этот вид.

Когда он наконец увидел это место, там не было ничего, что можно было бы увидеть, ничего, что можно было бы услышать, кроме уханья совы, ничего, что можно было бы почувствовать, кроме пронизывающего воздуха, дующего с возвышенностей.

Он был рад, что не отправил телеграмму, чтобы сообщить им о своем прибытии. Он воздержался, потому что чувствовал, что таким образом потрясение может быть сильнее, чем если бы он сначала увидел Шелдона, а также потому, что едва ли знал, сколько сказать в телеграмме; но теперь он увидел еще одно преимущество в том, что не отправил никакого сообщения — это на несколько дополнительных минут сохранило странное полукомфортное ощущение жизни только в первом лице единственного числа.

Ближе к полуночи он подошел к кованым воротам главного входа; они, конечно же, были закрыты и заперты, но в одном из соседних окон светилось свечение, и, приблизившись к небольшому квадратному домику, он увидел щель в занавеске, зажженную рождественскую елку. Странно, потому что он помнил Парслоу как скупого холостяка, который вряд ли стал бы тратить деньги на подобные вещи — если, конечно, он не женился за это время; но еще более странной была мысль о том, что Парслоу женился!

Однако дверь для его настойчивых звонков открыл не Парслоу, а полураздетый незнакомец — средних лет, подозрительный, вызывающий.

«Ну что, молодой человек?»

«Я хотел бы подняться к дому, если вы меня пропустите».

«Мы никого не пускаем, пока вы не назовёте своё имя и название организации».

«Знаю, но понимаешь…» Он замялся, осознавая предстоящие трудности — его история, рассказанная холодно и без каких-либо подтверждений, прозвучит совершенно невероятно. Наконец он добавил довольно слабо: «Если бы Парслоу был здесь, он бы меня знал».

«Может быть, он бы и смог, но его здесь нет — он мертв уже пятнадцать месяцев. Вам лучше поторопиться, сэр, и вытаскивать людей из постели в это время».

Обращение «сэр» в любом случае было некоторым прогрессом; социальным признанием того, что, пьяный или трезвый, честный или мошенник, по крайней мере, у человека правильный акцент.

«Возможно, тогда я смогу увидеть Шелдона…»

«Вы не можете беспокоить и мистера Шелдона — особенно сейчас».

»Вы имеете в виду, что будет вечеринка?« (Конечно, будет — в Стуртоне всегда устраивались большие вечеринки на Рождество и Новый год.)

Внезапно прозвучал вопрос: «Вы случайно не доктор Эстли?»

Чарльз уже собирался спросить, кто такой доктор Эстли, но передумал и поспешно, возможно, даже слишком поспешно ответил: «Да, это я».

Но хозяин гостиницы всё ещё подозревал неладное. Подойдя к телефону у самой двери, он завёл трубку, прислушался, а затем начал что-то неразборчиво бормотать. После этого он повернулся, чтобы позвать Чарльза войти. «Мистер Шелдон говорит, что хотел бы сначала поговорить с вами, сэр».

«Конечно. Я тоже буду рада провести время с ним».

Старый добрый Шелдон — не рискует. Голос на другом конце провода звучал безлично и настороженно. «Доктор Эстли? Вы пришли одни?»

Достаточно сказать лишь: «Шелдон, это не доктор Эстли — кто бы он ни был. Это Чарльз — ну, ты же знаешь, Чарльз».

«ЧАРЛЬЗ?»

«Чарльз, который был… О, Боже, я не хочу вдаваться во все эти подробности, но помните комнату для левшей?… ТОТ самый Чарльз».

»Мистер Чарльз?«

«Да-да!»

Долгая пауза. Затем: »Я... я приду... немедленно... если... если вы подождёте меня там.«

«Хорошо, но прежде всего скажи что-нибудь этому парню — он думает, что я притворяюсь. Ничего ему не говори — просто скажи, что все в порядке».

Он передал трубку смотрителю гостиницы, тот взял её, немного послушал, а затем повесил трубку, выразив скорее недоумение, чем удовлетворение. «Что ж, сэр, вам лучше подождать здесь, раз уж так сказал мистер Шелдон».

«Спасибо. И, пожалуйста, поймите, что я вас нисколько не виню. Лучше перестраховаться».

Несколько успокоившись, мужчина пододвинул стул, а затем взял сигарету, которую ему предложил Чарльз. «Меня зовут Марш, сэр. Если вы друг семьи, то, конечно, знаете, что в этом году вечеринок не будет из-за болезни старого мистера Райнера».

»Болен? Нет, я... э-э... я этого не знал.«

«Поэтому я и подумал, что вы можете быть доктором Эстли. Это лондонский врач, которого они ждут».

«А что насчет Сандерстеда?»

«Доктор Сандерстед хотел проконсультироваться с доктором Эстли, сэр».

«Звучит серьёзно».

«Да, сэр, боюсь, что так. Конечно, он уже старик, уже немолод. Дело в его сердце».

«Где семья?»

«Все они здесь, сэр, кроме миссис Джилл и мистера Джулиана».

»Где они?«

«По-моему, они возвращаются из-за границы, сэр».

Странно, что я постепенно прихожу к таким осознаниям. Больной был моим отцом, и всё же, каким-то образом, силы его эмоций иссякли, он не мог ответить на эту новость ничем, кроме усиления чувства оцепенения. Он продолжал задумчиво курить. Честно говоря, если подумать, Шелдон был тем человеком, которого он больше всего хотел увидеть… Марш продолжил после паузы: «Я мог бы угостить вас чем-нибудь, сэр, если хотите. Мистеру Шелдону потребуется как минимум двадцать минут, чтобы прийти в себя — все машины заперты, и идти пешком целую милю».

(Как будто он не знал, что это хорошая миля для пешей прогулки!) Он ответил: «Неплохая идея».

Марш сходил в соседнюю комнату и вернулся с двумя крепкими напитками. «Мне показалось, что вы немного бледноваты, сэр, поэтому я и предложил».

»Я что, бледная?«

«Совсем чуть-чуть, сэр. Или, может быть, дело в свете».

Чарльз подошёл к зеркалу неподалеку и на мгновение остановился, рассматривая себя. Да, у него был какой-то странный вид; можно было бы назвать его бледностью, если можно так выразиться. На самом деле, он чувствовал себя ужасно уставшим: уставшим после долгой и трудной поездки, уставшим после того удара по голове ранним утром, уставшим после чего-то ещё, что было трудно — невозможно — проанализировать. Он отпил виски и расслабился, почувствовав, как он его согревает. «Кстати, Марш, прошло уже некоторое время с тех пор, как я был здесь в последний раз... есть какие-нибудь изменения? Ты только что рассказал мне об одном из них, например, — смерть Парслоу. Что-нибудь ещё?»

«Вы имеете в виду сотрудников, сэр? Я здесь всего пятнадцать месяцев».

«Ну, персонал или… да что угодно». Он почти не любил задавать прямые вопросы.

«В доме произошли некоторые изменения, сэр, — возможно, вы это заметите. Мистер Райнер снёс старую бильярдную и построил две новые».

«Две новые бильярдные комнаты? Боже мой!»

«Ну, одна из них почти не используется. Там просто стоит стол, на случай, если кто-то захочет поиграть. И, конечно же, с тех пор, как мистер Райниер заболел…»

«Он болеет уже давно?»

«Шесть месяцев, сэр, примерно. Всё происходило постепенно…»

И так далее; так что, когда, наконец, раздался стук в дверь и Марш открыл ее, узнавание осталось безмолвным, сжатым в груди, почти без слов, пока они не остались наедине. Просто «Привет, Шелдон» — и «Добрый вечер!»

Оставив Марша в еще большем недоумении, они свернули в темноту длинной извилистой подъездной дороги. Чарльз, находясь вне зоны слышимости, на мгновение остановился, нащупал руку другого и довольно неуклюже пожал ее.

«Прости, Шелдон, что я такой сентиментальный, но я так рад тебя видеть. На самом деле, сейчас слишком темно, чтобы тебя разглядеть, но у меня такое чувство, что ты выглядишь точно так же».

«Я… я пока не могу прийти в себя, мистер Чарльз, но… я… я хотел бы первым… поздравить вас!»

«Спасибо, хотя я не уверен, что слово „поздравление“ здесь уместно».

«Это так… невероятно… что ты снова с нами. Я с трудом в это верю…»

«Я тоже не могу, Шелдон, так что не расспрашивай меня подробностей. Всё, что я могу сказать, это то, что сегодня утром я был в Ливерпуле — и не спрашивай, почему именно Ливерпуль, потому что я знаю не больше, чем ты. Но у меня были деньги, а ещё ужасная головная боль от того, что меня сбила машина, может быть… это всё, что есть, да поможет мне Бог. До этого я ничего не помню с тех пор — с тех пор, как произошло много всего, чего я НЕ ХОЧУ помнить — война — лежать между линиями фронта под разрывающимися снарядами… много лет назад, я понимаю. Между тем и сегодняшним утром есть какой-то тёмный коридор — не спрашивай меня и об этом. Теперь нам с тобой нужно решить, как, так сказать, заново представить меня… Есть какие-нибудь идеи?»

«Если вы дадите мне немного времени, мистер Чарльз, я все еще довольно…»

«Знаю — »обманули« — так обычно говорила старая Сара».

«Как же необычно, что вы это помните».

«Что с ней случилось?»

«Она всё ещё живёт в деревне. Конечно, она очень слаба».

»Бедная старушка... И очень жаль, что случилось с парслоу — как это произошло?«

«Пневмония после гриппа. Очень внезапно. Примерно год назад у нас была довольно сильная эпидемия».

«Новый сотрудник, кажется, в порядке».

«Марш? Ах да. Раньше я был одним из садовников».

»Я его не помню... Боже, зачем мы все так сплетничаем?«

«Именно об этом я и думал, сэр, потому что есть вещи поважнее, о которых я должен вам рассказать. Боюсь, вы застанете дом в довольно плачевном состоянии…»

«Знаю. Понимаю, что не мог появиться в более неловкий момент — в каком-то смысле. Гораздо лучше бы пришел, когда тихо — никого нет…»

«Вы имеете в виду семью?»

«Ну да, есть небольшая проблема: как им об этом сообщить».

«Нам придётся с этим смириться, сэр».