Случайный урожай

«Я много читал на берегу реки, а также в «Орчарде» в Гранчестере — помните стихотворение Руперта Брука? Бруку сегодня исполнилось бы пятьдесят, если бы он был жив — только подумайте… Часы по-прежнему показывают без десяти три, но Руперт Брук опаздывает на чай — прикован к постели ревматизмом или чем-то подобным — вот что бывает с поэтами, когда они не умирают молодыми. Женщина в «Орчарде», которая подавала чай, помнила Брука — она была великолепной старой болтушкой, и, познакомившись с ней поближе, она бесконечно рассказывала о студентах и профессорах прошлого и настоящего — немало историй, смею сказать, я уже забыл, и никто даже тогда не помнил… Мелочи — такие же мелочи, как и то, как я сейчас с вами разговариваю. Это был 1920 год — Кембридж был полон демобилизованных стариков, все еще носивших крашеные офицерские шинели — британские теплые штаны, отправленные в Перт и возвращенные шоколадно- коричневыми — полные…» Среди мужчин все еще встречаются те, кто способен внезапно взбеситься посреди разговора и устроить бунт, или начать хныкать во время грозы — последствия контузии, понимаете. Многие из нас это переживали, включая меня самого.

«В результате травмы головы, о которой вы упомянули вчера?»

«Полагаю, да».

«У тебя были не очень хорошие времена?»

«Нет, мне повезло — по сравнению с другими, конечно. Но когда тебя взрывают, даже если тебя физически не разносит вдребезги…» Он неловко оборвал себя на полуслове. «Простите. Сегодня уже не День перемирия. Эти признания неуместны».

«Вовсе нет. Мне интересно. Моему поколению так трудно представить, каково это было».

«Не волнуйтесь, вы скоро всему научитесь».

«Сколько времени прошло до вашего спасения?»

«Понятия не имею. Полагаю, я был без сознания».

«Но вы ведь, должно быть, позже пришли в себя?»

«По всей видимости. Я не помню, когда, где и каких-либо подробностей. Но у меня есть основания полагать, что меня взяли в плен».

«Есть основания верить? Это довольно осторожная формулировка».

«Я знаю, но это практически всё, что я могу сказать. Видите ли, я буквально ничего не помню. С того момента, как меня оглушили, моя память совершенно пуста, и так продолжается до тех пор, пока много лет спустя я не оказался лежащим на скамейке в парке в Ливерпуле».

«Спустя годы?»

«Прошло уже почти три года, но, конечно, я сначала этого не знал. И, как назло, день был дождливый». Он улыбнулся. «Вы не считаете мою историю очень правдоподобной?»

«Возможно, если вы расскажете мне всё до конца — без пробелов».

«Но пробелы ЕСТЬ — в этом-то и проблема».

«Что вы делали в Ливерпуле?»

«Повторюсь, понятия не имею. Сначала я даже не знал, что это Ливерпуль. Главное было понять, КТО я — где и когда я был, выяснилось позже довольно легко».

«Вы имеете в виду, что до этого вы использовали другое имя?»

«Возможно. Полагаю, да. Это еще одна вещь, которую я не знаю. Как будто… ну, я иногда так это представлял — в моем сознании были разные комнаты, и как только в одной загорался свет, он тут же гас в другой».

«А что ты сделал, когда понял, кто ты есть?»

«Как поступил бы любой другой человек. Я пошёл домой. Пошарил в карманах и обнаружил небольшую сумму наличными, поэтому купил новый наряд, принял ванну в отеле, а затем отправился на железнодорожную станцию. Всё было так просто, потому что, помимо моего имени, мне без видимых усилий пришло в голову, что я живу в Стуртоне, что мой отец владеет сталелитейным заводом «Райнер» и всеми остальными предприятиями, что у нас есть дворецкий по имени Шелдон, и любые другие подробности, которые я мог вспомнить. На самом деле, я знал о себе всё совершенно нормально до момента взрыва снаряда под Аррасом в 1917 году».

«Ваш отец, должно быть, испытал очень приятный шок».

«Он был слишком болен, чтобы ему это разрешили, но семье все-таки разрешили. Конечно, поскольку меня внесли в списки пропавших без вести, меня давно уже сочли погибшим».

«Это очень примечательная история».

«Слово „замечательный“ выбрано очень удачно. Оно ничего не выдаёт».

Я немного подумал, а затем сказал: «Но ведь у армейских властей наверняка были какие-то записи о вашем возвращении в Англию?»

«Никаких — не под именем Райниер».

«Но разве во время службы не нужно было постоянно носить какой-нибудь диск или что-то подобное?»

«Да, был, но если бы вы когда-нибудь испытали левитацию от мощной взрывчатки, вы бы не стали слишком доверять куску металла, привязанному к шее. Вполне возможно, что немцы не смогли опознать меня, когда взяли в плен».

«Откуда у вас взялось ваше предположение, что вы вообще когда-либо были в Германии?»

«Неужели, если бы меня привели мои собственные люди, они бы точно знали, кто я?»

«Хм, да, полагаю, так и есть».

После паузы он продолжил: «Я вас нисколько не виню, если вы ни единому слову из всего этого не верите. И хорошо, что вы первый человек, которому я доверился за эти годы — и хорошо для моей репутации трезвого человека». Он рассмеялся с самозащитным цинизмом. «Это был заговор событий, заставивший меня так говорить — День перемирия — наша встреча в поезде — и то, что сказал сегодня вечером дантист, когда я вышел из-под его закиси азота».

«Дантист? Какое он к этому отношение?»

«Он вел вежливую беседу, пока я сплевывал кровь. Среди прочего он спросил: „Значит, вы были пленником в Германии?“ Я спросил, откуда у него такая мысль, и он ответил: „Потому что я заметил, что у вас зуб запломбирован металлическим заменителем, который немецким дантистам приходилось использовать в конце войны“ — видимо, он сталкивался и с другими подобными случаями».

Мы помолчали немного. Я услышал первые шаги утреннего транспорта на Кингс- Парад. Райнер тоже это услышал и, как по сигналу, встал, чтобы ехать. «Странное дело, война. Англичане точно сказали немцам, где я нахожусь, чтобы те могли меня убить… потом немцы почти убили меня, перевязали и позаботились о моих зубах… после чего англичане наградили меня медалью за проявленную, как они это называли, «выдающуюся храбрость на поле боя». Он потрогал ее за лацкан и добавил: «Я ношу ее на таких мероприятиях, как это, вместе с самым благородным орденом чего-то там, который греки наградили меня за организацию займа под залог их урожая смородины в 1928 году». Он начал надевать пальто, не обращая внимания на мои заверения, что спешить некуда и что я сам часто не сплю до рассвета. «Пожалуйста, не беспокойтесь о том, чтобы провожать меня — я приму ванну в отеле и успею на первый поезд».

По пути через всю комнату он остановился у моих книжных полок и спросил, какие трипо я собираюсь использовать.

«Экономика. Первую часть курса истории я изучал в прошлом году».

«Правда? Я делал то же самое, когда был здесь. Но при чем тут психоанализ?»

«А, это всего лишь побочный бизнес».

«Понятно. Есть какие-нибудь планы на время вашего отъезда?»

«Я бы хотел стать журналистом».

Он кивнул, пожимая руку у двери. «Что ж, у меня есть несколько контактов на Флит-стрит. Напишите мне, когда будете готовы к работе — возможно, я смогу вам чем-нибудь помочь».

* * *

В начале следующего года я получил докторскую степень и начал искать должность, которая, как мне тогда казалось, должна была легко достаться любому талантливому молодому человеку, написавшему двухсотстраничную диссертацию на тему «Влияние Вольтера на английских экономистов, придерживающихся принципа невмешательства государства в экономику». Кембридж счел это достойным докторской степени; однако никто на Флит-стрит не считал это достойной постоянной работы. У меня был очень скромный личный доход, и поэтому я мог позволить себе выпрашивать отрывки высокоинтеллектуальных рецензий в некоторых из самых известных и бедных еженедельников, считая себя хорошо оплачиваемым, если сами книги были дорогими и могли быть проданы за большие деньги мистеру Ривзу со Стрэнда; но газетный мир в то время был полон журналистов, оставшихся без работы из-за слияний, и шансы попасть в штат какой-либо из крупных ежедневных газет были невелики. Конечно, я помнил предложение Райнера, но, помимо моего нежелания беспокоить его, он был за границей — в Южной Америке по каким-то финансовым делам. Но к тому времени, как он вернулся, я уже достаточно часто разочаровывался, чтобы почувствовать, что должен поверить ему на слово. Он мгновенно ответил на мое письмо, пригласив меня на обед на следующий день.

Так я совершил свою первую поездку в Кенмор. «Рядом с пабом «Конец света»», — говорила Райнер, и среди некоторых гостей было модно представлять, что это находится на самом краю света, если не за его пределами — под этим сверхъестественным смыслом понималась та часть Лондона, до которой можно добраться на обычном такси. Я поехал на автобусе, который довез меня до угла улицы, и до него оставалось всего около ста метров пешком. Я понятия не имел, насколько примечательными, если не сказать скандальными, были эти обеды в Кенморе; действительно, поскольку приглашение пришло так быстро, я очаровал себя видениями уютной компании из четырех человек, состоящей из хозяина и хозяйки, возможно, с каким-нибудь магнатом прессы, специально вызванным на встречу со мной. Тогда я не знал, что миссис Райнер устраивала обеды для десяти или двенадцати человек два или три раза в неделю, заманивая каждую временную или постоянную знаменитость на встречи с другими временными или постоянными знаменитостями в своем доме, и что об этих мероприятиях так же часто шутили, как и редко отказывались. По сути, она выполняла роль своего рода связующего звена между обществом и богемой, бросая меценатские взгляды на безденежных, но обаятельных молодых людей; и хотя нет такой социальной службы, за которую я бы с меньшей готовностью взялась сама, мало какие я уважаю больше, когда их компетентно выполняет кто-то другой.

Пытаясь вспомнить впечатления от первого приезда, я никак не могу вспомнить миссис Райнер. Она там была, должно быть, была; но она была так занята знакомством, что не смогла сказать мне больше нескольких слов, и то совершенно неважных. Я немного опоздал и оказался в гостиной, полной посвященных, все они оживленно разговаривали и, как мне показалось (совершенно безосновательно, конечно), были недовольны вторжением незнакомца, который не написал ни одного запрещенного романа и не совершил невероятно короткий перелет. Я говорю это потому, что один из гостей НАПИСАЛ такой роман, а другой СОВЕРШИЛ такой перелет, и мне выпала судьба сидеть между ними, пока они разговаривали либо со своими соседями, либо друг с другом через меня. Во главе стола было свободное место, и вскоре из общего разговора я понял, что Райнер часто опаздывал, а иногда и вовсе не приезжал, так что его никогда и не ждали. Я уже списал всё это дело со счетов как довольно бесполезную и скучную затею, когда гости встали, поспешно попрощались и бросились к ожидающим машинам и такси. (Обеды у миссис Райнер всегда были такими — ровно в час пятнадцатого до часа двух пятнадцатого, и не слишком много напитков, чтобы не тратить весь день впустую.) Как раз когда я следовал за толпой, чьё-то прикосновение к моей руке сопровождалось шёпотом: «Останьтесь на минутку, если вы никуда не спешите».

После того, как остальные ушли, миссис Райнер провела меня на несколько шагов обратно по коридору. «Я не совсем расслышала ваше имя…»

«Харрисон».

«О да... Вы друг Чарльза — жаль, что он не смог приехать, сейчас он очень занят.»

Я пробормотал что-то невнятное, вежливое и призванное успокоить.

«Жаль, что у людей, способных пролететь полмира, нет никаких манер», — продолжила она, а я ответил: «Ну, я полагаю, немало людей обладают манерами, но не смогли бы пролететь полмира».

«Но хорошие манеры гораздо важнее», — возразила она. «Скажите мне… что… э-э… то есть, вы… дайте подумать… ХАРРИСОН…»

Я улыбнулся — внезапно и довольно непонятно, почувствовав себя с ней непринужденно. «Вы пытаетесь вспомнить Харрисона, который что-то написал, женился на ком-то или где-то побывал», — сказала я. «Но это пустая трата времени — я не ТОТ Харрисон, даже если он существует. Я просто — если я вообще могу так себя назвать — журналист».

«О... тогда вы обязательно должны прийти снова, когда у нас будут по- настоящему ЛИТЕРАТУРНЫЕ вечеринки», — ответила она с таким рвением, которое показалось мне очаровательным, хотя, вероятно, и неискренним. Я пообещал, что приду, с таким же рвением, и с твердым намерением избегать ее по-настоящему ЛИТЕРАТУРНЫХ вечеринок как чумы. Затем я пожал ей руку, вышел из дома и в автобусе, возвращавшемся на Флит-стрит, вдруг осознал, что с одной стороны, это был очень хороший обед. Я никогда не пробовал яиц Морне лучше.

На следующий день после обеда позвонил Райнер, принося множество извинений за свое отсутствие на обеде, и хотя этот вопрос вряд ли был для него важен, мне показалось, что в его словах прозвучала искренность. «Полагаю, вы не очень хорошо провели время», — сказал он, и прежде чем я успел ответить, продолжил: «Я тоже не в восторге от мафии, но Хелен — прирожденная хозяйка, почти такая же хорошая, как американка, она может запомнить двадцать новых имен подряд и никогда не ошибется».

«Она меня не приняла. На самом деле было совершенно очевидно, что она меня совсем не знает».

«Полагаю, это моя вина. Наверное, я забыл ей сказать».

«Значит, совершенно незнакомый человек может зайти к вам домой и бесплатно пообедать?»

«Они постоянно так делают — хотя большинство из них получают приглашения... Послушайте, если вы сейчас не заняты, почему бы вам не зайти к нам в дом на чай?»

Я сказал, что соглашусь, и снова сел на автобус до Челси. Но в Кенморе горничная сказала мне, что Райнер не был дома с утра и, случайно, никогда не пил чай дома; и как раз в этот момент, пока мы спорили на пороге (я настаивал, что меня пригласили меньше двадцати минут назад), миссис Райнер подошла сзади и начала смеяться. «Он имел в виду Палату общин», — сказала она, проходя в холл. «Лучше пусть меня отвезут туда на машине».

Удивительно, насколько глупым можно быть, когда хочешь произвести впечатление своими знаниями. Я прекрасно знал, что Палата общин, наряду с фондовой биржей и Крайст-Черч в Оксфорде, называется «Палатой», и всё же, когда Райнер произнёс это слово по телефону, я подумал только о Кенморе. Большую часть пути до Вестминстера на почти агрессивно-неброском Daimler (настолько безликом, что можно было поверить, будто он входит в автопарк похоронного бюро) я проклинал свою ошибку как плохую рекомендацию для любой работы. Я боялся, что меня может ждать Райнер, и обрадовался, когда, отправив своё имя, мне пришлось полчаса коротать время, пока полицейский не провёл меня по извилистым коридорам на террасу, где Райнер тепло меня поприветствовал. Но его внешний вид был несколько смущающим; во время разговора у него дёргались губы и глаза, и создавалось общее впечатление сильной нервной энергии, отчаянно нуждающейся в расслаблении. За чаем он рассказывал о своей поездке в Южную Америку, слишком скромно предполагая, что я ничего об этом не читал в газетах. Вскоре прозвенел звонок, и только когда мы поспешили через Куриную комнату, он затронул вопрос, о котором я на самом деле узнал. «Я расспрашивал многих людей после того, как получил ваше письмо, Харрисон, но, похоже, сейчас на Флит- стрит ничего не происходит».

«У меня тоже был подобный опыт».

«Поэтому я подумал, не возьмёте ли вы на себя работу секретаря, пока не найдёте другую работу?»

Я об этом раньше не задумывался, и, возможно, моя нерешительность выдала мое разочарование.

Он, похлопав меня по руке, сказал: «Ну, в любом случае, подумай. До этого у меня была девушка, но через несколько недель она выходит замуж — времени достаточно, чтобы показать тебе все тонкости... если, конечно, тебе вообще понравится эта работа...»

* * *

Так я стала секретарем Райнера, и мисс Хоббс показала мне все тонкости дела. Называть ее девушкой было лестно. Она была худой, краснолицей, средних лет, и так боготворила Райнера, что ни один муж не мог надеяться получить от нее хоть какие-то эмоции; на самом деле, мне казалось, что возможность выйти замуж соблазняла ее скорее потому, что она боялась, что это может быть ее последний брак, чем потому, что она была уверена, что хочет его. Она намекнула на это во время нашей первой встречи. «Я почти чувствую, что бросаю ЕГО», — сказала она, и ударение на слове «его» было показательным. Затем, показывая мне, как она сортирует его корреспонденцию, она добавила: «Я так рада, что у него не будет другой леди-секретаря. Я бы боялась, что сюда придет какой-нибудь ужасный человек и — возможно — повлияет на него».

Я сказала, что не представляла себе Райниер как женщину, на которую могла бы повлиять подобная личность.

«О, но никогда не знаешь, какая женщина может повлиять на мужчину».

Мы продолжили осмотр системы хранения документов. «Главное — убедиться, что он не забывает о своих встречах. Он не ведет большую часть своей переписки здесь — у него есть еще один секретарь в его городском офисе. Так что не будет иметь большого значения, если вы не знаете стенографии и машинописи».

Я сказала, что знаю стенографию и машинопись.

«Ну, тем лучше, конечно. С ним будет замечательно работать — по крайней мере, мне всегда было так, хотя, конечно, мы скорее старые друзья, чем работодатель и секретарь. Я называю его Чарльзом, когда мы наедине. А он всегда называет меня Элси, независимо от того, одни мы или нет. Мы вместе уже почти пятнадцать лет, так что это вполне естественно, не правда ли?»

В течение следующих нескольких часов она рассказала мне свою версию всего «райского треугольника» на горе Райнер. «Конечно, брак никогда не был таким, каким должен быть — осмелюсь предположить, вы можете себе это представить. Миссис Райнер — не та жена, которая подошла бы такому мужчине, как Чарльз. Он так устал от всех этих вечеринок, которые она устраивает, особенно от домашних вечеринок в Стуртоне — это их большая загородная усадьба, понимаете… у них нет детей — это еще один момент, потому что он очень хотел бы детей, и я не знаю, почему у них их нет, может быть, есть какая-то причина. Когда вы какое- то время поработаете с ним, вы почувствуете, насколько он беспокойный — я виню ее в ЭТОМ — она не дает ему нормального дома — Кенмор — это просто отель с разными постояльцами каждый день. Я думаю, есть только одна комната, в которой он чувствует себя по-настоящему комфортно, и это вот эта — с его бедной маленькой секретаршей, которая вкалывает, пока он курит — и ему тоже не следует курить, так ему сказали… Знаете, он часто запирается в комнате, когда хочет работать, потому что остальная часть дома так заполнена». Там выставлены работы Гойи, Эпштейна и тому подобное, так что люди свободно заходят и выходят из всех комнат, словно из музея. Конечно, там действительно есть бесценные вещи — почему бы и нет? — он дает ей деньги, чтобы она их тратила, и я полагаю, у нее есть вкус — если, конечно, вам НРАВИТСЯ дом, похожий на музей. Иногда я думаю, нравится ли он Чарльзу.

После паузы, во время которой я ничего не сказала, она повернулась к письменному столу. «Чарльз получает сотни писем от совершенно незнакомых людей — о том и о другом, понимаете. Если они оскорбительные, мы не обращаем на них внимания — на самом деле, что бы это ни было, ОН не особо обращает на них внимание, но я открою вам секрет — то, чего он не подозревает и никогда не заподозрит, если вы ему не расскажете, а я уверена, что вы не расскажете — я всегда пишу небольшую благодарственную записку каждому, кто присылает ХОРОШЕЕ письмо... конечно, я пишу так, как будто он его продиктовал... Я действительно думаю, что хорошая секретарша ДОЛЖНА делать такие мелочи сама, не так ли?»

Я ничего не сказал.

«Честно говоря, если бы он попросил меня остаться, я бы, наверное, согласилась, независимо от того, замужем я или нет — я имею в виду, было бы так трудно ему отказать, — но он слишком хороший и великодушный, чтобы просить. Как только он узнал об этом, он настоятельно попросил меня не откладывать свое счастье ради него, как будто его собственный брак принес ЕМУ счастье... Не то чтобы Чарльза было легко осчастливить, даже если бы у него была подходящая женщина. Но сейчас он не счастлив — это я точно знаю — в его глазах всегда какой-то взгляд, как будто он что-то ищет и не может найти».

В течение двух или трех дней мисс Хоббс продолжала обучать меня премудростям дела; Райнер был в отъезде, в Ланкашире. За это время миссис Райнер несколько раз устраивала обеды, на которые меня не приглашали, хотя я в это время находился в доме, и даже имела честь помочь иностранному уполномоченному лицу, которое плохо говорило по-английски и забрело в кабинет в поисках более скромной квартиры. После этого я лучше понял, почему Райнер иногда запирал дверь.

Затем он вернулся, предварительно отправив мне телеграмму, чтобы я встретила его поезд на вокзале Юстон. Как только мы нашли такси и выезжали со станции, он спросил, как у меня дела, и добавил, не дожидаясь ответа: «Думаю, вам не составит труда быть таким же хорошим, как ваш предшественник».

Я сказала, что мне, безусловно, следует надеяться на это.

«Значит, вы уже узнали кое-что из того, что мне приходилось терпеть?»

«Да, но не почему вы терпели их столько лет».

«Чисто сентиментально, плюс тот факт, что я всегда испытывал скрытую симпатию к сумасшедшим, да и Элси и так достаточно сумасшедшая. Она работала в Стуртоне во времена моего отца, потом у моего брата, и когда он, естественно, захотел от нее избавиться, никто не смог взять ее на работу, кроме меня. Я сделал ее своим секретарем по светской жизни — потому что в те дни у меня не было никакой личной жизни, и это не имело значения. Но после женитьбы у нее появились светские дела, и она выполняла их с какой-то странной и завораживающей глупостью. Знаете, я узнал, что она пишет длинные письма людям, о которых я никогда не слышал, и подписывает их моим именем?... И кстати, она вам говорила, что я недоволен своей женой?»

«Ну- ...

«Не верьте. Мы с женой лучшие друзья. Полагаю, она также намекнула, что это брак по расчету?»

Мне показалось, что это слишком сильно компрометирует мисс Хоббс, и я уже собирался дать уклончивый ответ, когда он перебил меня: «Ну, это правда. Я женился на ней, потому что мне казалось, что она как раз тот человек, который сможет превратить уставшего бизнесмена в ошеломляющего победителя. Так и случилось, и она это сделала… Можете ли вы придумать лучшую причину?»

«Как правило, считается, что существует ОДНА более веская причина».

Он внезапно сменил тему, указав в окно на рекламный плакат, на котором буквами высотой в фут было написано: «Крах Англии». В тот момент я почувствовал, что одно из слов мисс Хоббс о нем было правдой — этот взгляд, словно он что-то искал и не мог найти. Он начал говорить быстро и нервно, обращаясь к плакату: «Странно думать, что какой-то иностранец переводит, не зная, что речь идёт только о крикете… именно ваши слова в поезде заставили меня захотеть узнать вас поближе — но на самом деле, в каком-то смысле, это вообще не относится к крикету, а к тому, насколько чертовски мы уверены в себе — вы не можете представить себе ту же фразу на улицах Парижа или Берлина — она бы вызвала панику, беспорядки или что-то подобное… Только подумайте — «Провал Франции» или «Подрыв Германии»… Невозможно… но здесь это ничего не значит, потому что мы не верим, что это когда-либо может произойти — и это не пустые мечты — это не мечта и не мысль, а своего рода вдыхаемая иллюзия… Напоминает мне последнее пленарное заседание Лондонской конференции, когда было совершенно ясно, что эффективного разоружения не будет ни у кого, и мы все усердно работали над тем, чтобы скрыть провал… Последняя надежда цивилизации, окутанная мешаниной размазанных банальностей… Боже, как я устал, слушая набор слов, которые ничего не значили ни на одном языке, а тем более, когда приходилось ждать переводчика, чтобы он перевел их на два других… и все это время пыльный солнечный свет падал сплошными струями на розовые лысые головы — божества от доверенной им власти и горгульи от того, как я их ненавидел… и все то утро, наполненное застывшим солнечным светом и далеким гулом машин мимо Кенотафа, произошло только одно чистое, но волнующее событие — молодой Дрексел прошептал мне во время вялых аплодисментов: «Видишь того парня в третьем ряду — пятого с конца — Армения или Ирак или где-то еще… но ты когда-нибудь видел кого- нибудь, более похожего на Гарри Тейта?»… И, ей-богу, он БЫЛ похож на Гарри Тейта, и мы с Дрекселом жили этой мыслью до конца сессии — жили ею и жили ею снова и снова. «Наша собственная жалкая фантазия о том, что иностранцы — странные и в лучшем случае забавные существа, вроде комиков из мюзик-холла или учителя французского языка в школе — терпимые, если они музыканты, танцоры или продавцы мороженого, — но определенно заслуживающие пренебрежения, если они осмеливаются заняться действительно серьезным делом — управлением миром… Смотрите — вот еще один!» Это был более поздний плакат, провозглашавший столь же крупными буквами: «Англия теперь без надежды». Райнер рассмеялся. «Может быть, какой-нибудь придирчивый археолог двадцать пятого века — родственник новозеландца, писавшего зарисовки Маколея, — выкопает это из мусорной кучи и скажет, что это неопровержимое доказательство того, что нас всех заранее хорошо предупредили…»У моей жены сегодня вечеринка?