Я гарантирую тебе счастье

Катя подошла с планшетом и пробиркой в руках.

— Я приготовила раствор. Концентрация как вы просили.

— Хорошо.

Ада взяла шприц. Мышь в углу клетки смотрела на неё чёрными бусинками глаз. Ада поймала её, перевернула, ввела иглу в брюшную полость. Мышь пискнула и затихла.

— Готово, — сказала она, отпуская животное.

Катя записала время.

— Третья группа — обогащённая среда. Им тоже вводить?

— Да. Всем одинаково.

Ада работала быстро, без лишних движений. Шприц, игла, метка, отпустить. Шестнадцать мышей. Через сорок минут всё было готово.

Она сняла перчатки, выбросила в контейнер. Подошла к столу, открыла журнал. Ручка легла в пальцы, но не двинулась. Она смотрела на чистую страницу, и мысли, которые набивались в голову во время работы, теперь рассеивались. Она подождала, пока они соберутся снова, и написала:

«Если я хочу проверить, как дофамин и серотонин влияют на нейрогенез, мне нужны измеримые параметры. Не только кровь и срезы. Поведение. Ощущения. Реакции».

Данные по мышам были ясны: социальная связь работает. «Как проверить это на себе?» — спросила она. У неё было её собственное тело, которое не подчинялось правилам.

Физическая нагрузка. Теннис — реакция, скорость, дофаминовая вспышка в момент удара. Танцы — тело, ритм, серотониновая стабильность, когда перестаёшь думать и начинаешь двигаться. Бег — движение, чтобы не думать. Три способа. Три вектора.

«Чем больше будет физической нагрузки, тем лучше… Чтобы не лезли дурные мысли в голову…».

Катя уже сняла халат и стояла у двери, когда заметила, что Ада всё ещё смотрит в клетку с мышами.

— Что-то не так, Ада Константиновна? — спросила она, задерживаясь на пороге.

— Всё так, — ответила Ада. — Просто думаю.

Катя подошла ближе, заглянула в клетку с изолированными мышами.

— Им грустно, да? — спросила она тихо.

— Им не грустно. У них просто нет стимула.

— А если их переселить в обогащённую среду через две недели? Нейрогенез восстановится?

Ада повернулась к ней. Вопрос был не праздным — Катя хотела понять.

— Я не знаю, — сказала Ада. — Проверим.

Катя кивнула.

— Я, наверное, пойду. Спокойной ночи, Ада Константиновна.

— Спокойной ночи, Катя.

Ада осталась одна. Катя вышла. Шаги удалились по коридору. Лаборатория опустела.

Она закрыла журнал. Посмотрела на часы — восемь вечера. Сняла халат, повесила на крючок, проверила приборы. У двери остановилась, обернулась. Мыши в клетках спали: изолированные — поодиночке, в углах; групповые — кучками, прижавшись друг к другу.

ГЛАВА 9

Ада наклонилась над микроскопом, когда зазвонил внутренний телефон. Трубка легла в ладонь, и она услышала голос Ольги Сергеевны — ровный, сухой, без лишних интонаций. Так начальница говорила, когда не собиралась обсуждать, а собиралась сообщать.

— Волконская, зайдите ко мне. Срочно.

— Иду.

Ада отложила препараты. Сняла перчатки — они хлопнули о край контейнера, когда она бросила их туда, не глядя. По коридору прошла к кабинету руководительницы.

Она толкнула дверь, и Ольга Сергеевна подняла голову от бумаг, жестом указала на стул.

— Садитесь.

Ада села. И только тогда заметила, что в углу, у стены, стоит кто-то ещё. Молодой, светловолосый, руки в карманах джинсов. Он не смотрел ни на неё, ни на начальницу, ни на разложенные на столе бумаги.

— Представляю вам нового члена команды, — сказала Ольга Сергеевна. — Константинов Гордей. Биоинформатик. Будет работать с вашими данными.

Ада перевела взгляд на него. Он поднял голову, и их глаза встретились.

Зелёные, те самые, из кафе за соседним столиком. Она узнала их не по лицу — лицо она не запомнила, — а по цвету: зелёные с холодным, почти серым отливом. Такой же оттенок она видела каждое утро в своём отражении: тот редкий случай, когда природа смешала зелень с серым, создав почти монохромный, приглушённый цвет.

— Здравствуйте.

Ада молчала. Она смотрела на него и не понимала, зачем он здесь.

— У нас есть своя статистика, — сказала она, поворачиваясь к Ольге Сергеевне. — Мы сами считаем. Я не вижу необходимости в дополнительном...

— Это не обсуждается, — перебила та. — У вас сложный эксперимент. Много переменных. Гордей поможет вам выявить скрытые корреляции, построить модели. Это сэкономит время.

Ада снова посмотрела на него. Он стоял у стены, руки в карманах. Его поза оставалась статичной, как график — без колебаний, без признаков внутренней динамики. Ждал, когда она закончит, — без улыбки, без напряжения.

— Мне не нужны модели, — сказала она. — Мне нужны данные. Живые. Из клеток.

— Данные — это просто цифры, — сказал Гордей. Голос у него был ровным, почти монотонным. — Без модели они не имеют смысла. Я покажу вам, как они связаны.

Она смотрела на него. Затем повернулась к Ольге Сергеевне.

— Это обязательно?

— Да, — коротко ответила та. — Твой проект сложнее, чем ты думаешь, Ада. У тебя три группы мышей, поведенческие тесты, биохимия, гистология. Ты собираешь сотни переменных. Гордей поможет тебе найти то, что ты пропускаешь. Твой проект привлёк внимание, Ада. На прошлой неделе я отправила твои предварительные результаты в научный совет. Ты единственная в центре, кто изучает нейробиологию счастья. Это амбициозно.

Ада молчала.

— Ты считаешь, что это просто лабораторный проект, — продолжила та. — Но он потенциально прорывной. Если ты докажешь, что социальная связь влияет на нейрогенез на молекулярном уровне, это изменит подход к лечению депрессии, посттравматического расстройства, возрастных когнитивных нарушений. Это не просто отчёт для фармкомпании. Грант. Имидж центра.

— Я не просила о помощи.

— Я знаю, — сказала Ольга Сергеевна. — Поэтому я решила за тебя.

— Ольга Сергеевна, я не знаю, кто провёл его собеседование, но в моём проекте данные — не просто цифры. И если он не понимает разницы между статистической значимостью и биологическим смыслом, мы потратим полгода на красивые графики, которые ничего не объясняют.

— Биоинформатик, — сказала Ольга Сергеевна, — это не программист, который знает биологию. Это человек, который переводит биологию на язык систем. Он видит структуру там, где ты видишь хаос. Ты работаешь с клетками, с белками, с поведением. Он работает с сетями, с зависимостями, с нелинейными связями, которые ты не заметишь, даже если будешь смотреть в микроскоп неделями.

Ада встала.

— Я не буду с ним работать.

— Я не подхожу по вашим параметрам? — спросил он. — У меня нет наследственных заболеваний. Можете проверить.

Пальцы Ады сжали подлокотник стула. Внутри поднялась горячая, разъедающая нестабильность — не гнев, не страх. Что-то, где любая деталь могла стать критической. Он знал. Он слышал. И теперь стоял здесь и делал вид, что это просто шутка.

— Аллергий нет. Сердечно-сосудистых — тоже. Психических расстройств в анамнезе не значится. — Он говорил спокойно, перечисляя, будто зачитывал протокол. — И я не курю. Если это важно… Хронических заболеваний нет. Группа крови — вторая положительная. Если это имеет значение для вашего исследования. Вы же так выбираете… коллег?

Ольга Сергеевна перевела взгляд с одного на другого.

— Я что-то пропустила?

— Нет, — сказала Ада, не сводя глаз с Гордея. — Ничего.

— Тогда вопрос закрыт, — сказала Ольга Сергеевна. — Гордей, покажите Аде свои расчёты. Ада, дайте ему доступ к данным.

Ольга Сергеевна вышла из кабинета. Ада осталась сидеть. Гордей смотрел на неё.

— Вы не имели права, — сказала она тихо. — Это было приватно.

— Это было в кафе. Я сидел за соседним столиком. Это не приватность. Не я выбирал место.

— Вы могли отвернуться. Могли не слушать.

— Я не подслушивал, — сказал он. — Я просто сидел. Вы говорили громко. Я не мог не слышать. Это была открытая лекция. Я просто сидел в первом ряду.

Его зелёные глаза были спокойными.

Ада смотрела на него. Спорить бесполезно. Он уже здесь. Она уже не выгонит его. Осталось только работать.

— Тогда вопрос закрыт, — сказал он.

Гордей наклонил голову. Коротко.

Ада смотрела на него и думала: в отлаженный эксперимент вводят новую переменную. И придётся считать заново.

ГЛАВА 10

Он явился в её лабораторию на следующее же утро. Ада смотрела на него. Её не спросили, хочет ли она работать с ним. Ей сказали: «Это не обсуждается».

«Я только что вернулась в науку. Пытаюсь доказать, что чего-то стою. И мне снова говорят, что я не справлюсь одна».

Ада вздохнула.

«Ему тридцать. А он уже здесь. В моём проекте. В моей лаборатории. В моих данных. Я только вернулась — а он уже устроился. Как будто не я по миллиметру отвоёвывала это место последние недели, не я выгрызала каждый допуск, каждый доступ к базе. Он пришёл — и всё. И бесит не то, что он здесь. Бесит, что держится так естественно. Хотя я его не звала».

Она открыла файл, пробежала начало и перескочила к выводам. Модель работала. Две мыши из группы изоляции, у которых уровень окситоцина остался в норме, действительно отличались от остальных — по одному генетическому маркеру. Разница была крохотной: без машинного анализа её и не разглядеть. Ада перечитала выводы дважды, будто надеялась, что цифры изменятся, станут громче, весомее. Они оставались такими же тихими и упрямыми. Потом закрыла файл. Экран погас.

— Вы видели отчёт? — Гордей сел за соседний стол, развернул ноутбук.

— Видела.

— И?

— И что? — она повернулась к нему. — Вы нашли корреляцию. Это не причинность.

— Я знаю. Но это гипотеза. Дальше можно проверить.

— Дальше — это ещё один эксперимент. Ещё год. Ещё мыши. Ещё деньги.

Он посмотрел на неё.

— Вы боитесь, что не успеете?

— Я боюсь, что потрачу время на то, что не работает, — сказала она.

— Видна общая закономерность, — невозмутимо ответил Гордей, не отрываясь от экрана. — Ваши всплески окситоцина укладываются в чёткую модель.

— Это не «всплески»! — Ада постучала пальцем по графику. — Это живые организмы, у них есть индивидуальные особенности!

— Индивидуальные особенности — это шум в данных, — пожал плечами Гордей. — Их нужно усреднять.

— А если именно в этом шуме и есть ключ к пониманию? — Ада наклонилась к монитору. — Вот эта мышь, видишь? У неё аномально высокий уровень окситоцина при низком социальном взаимодействии.

— Это ошибка измерения, — отмахнулся Гордей. — Или сбой.

— А если нет? — Ада развернулась к своему столу. — Может, у неё просто другая нейрохимия?

— Тогда это погрешность, — спокойно ответил Гордей. — Наука работает с закономерностями, а не с исключениями.

— Именно поэтому я не хочу делиться с вами данными! — не выдержала Ада. — Вы всё сведёте к своим чёртовым формулам!

— А вы всё сведёте к единичным случаям, — парировал Гордей. — Наука — это поиск закономерностей, а не описание исключений.

— Биология не математика! — сказала Ада громче. — У нас нет идеальных систем!

— Зато у нас есть методы анализа данных, — невозмутимо ответил Гордей. — И ваши данные говорят, что социальная связь влияет на нейрогенез предсказуемым образом.

— Предсказуемым для ваших алгоритмов! — Ада сжала кулаки. — А для живых существ всё сложнее!

— Вот именно поэтому нам и нужны модели, — спокойно сказал Гордей. — Чтобы отделить случайность от закономерности.

— Случайность — это тоже часть процесса! — не сдавалась Ада. — Вы с вашими алгоритмами просто отбрасываете всё, что не укладывается в идеальную картину!

— А вы с вашими наблюдениями игнорируете общую закономерность, — парировал он. — Время — ваш самый ценный ресурс, а вы тратите его на поиск несущественных деталей.

Ада не сразу ответила. Он попал точно.

— Мой возраст — не предмет для обсуждения, — холодно произнесла она.

— Я не об этом, — сказал Гордей. — Я о том, что мы можем получить значимые результаты быстрее, если будем работать вместе.

— Работать вместе — это не значит перестраивать мои данные под ваши теории! — Ада отвернулась к своему компьютеру. — У меня есть методология, и я буду ей следовать.

— А у меня есть инструменты, которые могут сделать вашу работу эффективнее, — не отступал Гордей. — Вы же сами говорили о нехватке времени.

— Мои сроки не ваше дело, — отрезала Ада. — Занимайтесь своей частью работы.

— А я считаю, что наша работа взаимосвязана, — Гордей встал из-за стола. — И если вы не хотите видеть общую картину, это не значит, что её нет.

В дверь постучали. Вошла Катя с планшетом.

— Ада Константиновна, я принесла результаты по контрольной группе. — Она перевела взгляд на Гордея и улыбнулась. — О, вы уже здесь. Я думала, вы придёте позже.

— Решил не ждать, — ответил он. — Данные сами себя не обработают.

— А вы всегда такой ответственный?

— Только когда интересно.

Катя рассмеялась. Оглянулась на Аду — можно ли здесь смеяться. Ада смотрела на них. Ей было неловко — и завидно.

«Им легко, — подумала она. — У них нет сроков, нет биологических часов, нет чувства, что мир рухнет, если они ошибутся. Они просто живут. Работают. Флиртуют».

Она отвернулась к монитору.

— Катя, оставьте отчёт на столе.

— Да, конечно, — Катя положила планшет и снова посмотрела на Гордея. — Вы сегодня будете в лаборатории?

— Весь день.

— Тогда, может, кофе? Я угощаю.

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Чай — можно.

Катя улыбнулась.

— Тогда договорились.

Она вышла. Гордей снова уткнулся в ноутбук. Ада сидела, глядя на пустой экран.

«Молодые, — подумала она. — Лёгкие. Никаких обязательств. Никакой тяжести. У них всё впереди. А у меня — только сейчас».

Закрыла журнал, встала. Гордей поднял голову.

— Уходите?

— Да.

— Данные пришлёте?

— Пришлю. Завтра утром.

«Нужно будет сразу обозначить, — подумала она. — Мои мыши. Мои протоколы. Мои выводы. Он делает расчёты и уходит».

ГЛАВА 11

Она бегала семь утр подряд. Сначала задыхалась уже на втором круге, потом — только на последнем километре, когда тело, запоминая новый ритм, перестало сопротивляться. К концу недели шаг, пульс, выдох — всё сложилось в непривычный, но уже свой порядок. Утро — бег. День — лаборатория. Вечер — танцы или теннис. И так каждый день. Таблица росла: сон, настроение, тревожность, энергия — цифры ложились в столбцы, плотно, ровно, без зазоров.

Утро заканчивалось, когда она переступала порог лаборатории, — и начиналось другое время. Ада ставила сумку на полку, включала монитор, и мир сжимался до размера экрана: графики, столбцы, кривые, упрямо не желавшие ложиться в идеальную модель. Она любила эту сжатость — когда всё, что оставалось, были чёткие задачи и понятные препятствия.

Гордей щёлкнул мышкой, приблизил фрагмент графика, нахмурился. Ада заметила этот жест краем глаза и заставила себя не смотреть.

Где-то рядом хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие. Катя вошла с планшетом в руке, не глядя по сторонам. Улыбнулась Гордею — и он поднял голову от экрана.

— Гордей, я вчера пересчитала данные по контрольной группе. Там разброс больше, чем я думала. Твои модели могут это объяснить?

Она задала вопрос деловито, с той уверенностью, что не откажут.

Гордей поднял глаза от экрана. Задержал взгляд на Кате дольше, чем нужно для ответа. Ада это заметила.

— Могут, — сказал он. — Но для этого мне нужно будет посмотреть не только твои расчёты, а весь ход работы. По отдельным точкам, а не по средним.

Катя наклонилась к его столу, кладя планшет перед ним:

— Я могу показать прямо сейчас.

Гордей не взял планшет. Подвинул его обратно к ней, двумя пальцами.

— Сейчас не получится. У меня расчёт на час. Если прервусь на середине — придётся прогонять всё заново. Но если ты пришлёшь ссылку, я посмотрю сегодня вечером. Обещаю.

Он выделил слово «обещаю».

Катя улыбнулась.

— Ладно. Отправлю. И ещё приложу сырые логи — вдруг там что-то зацепит.

— Хорошо, — кивнул Гордей. — Чем больше контекста, тем лучше.

Она подхватила планшет. Бросила Аде короткий взгляд — «Видите? Всё нормально». И повернулась к ней.

— Ада Константиновна, а вы верите в любовь?

Ада подняла глаза от экрана.

— Люди говорят, что нельзя жить без любви, — добавила Катя.

— Неправда, — ответила Ада. — Я думаю, что кислород важнее.

Катя хихикнула. Гордей, не отрываясь от компьютера, усмехнулся.

— Но ведь все эти графики, данные, эксперименты... — Катя указала на экран. — Вы же ищете формулу счастья?

— Я ищу научные доказательства того, как работает мозг, — поправила её Ада. — А счастье — это лишь одна из переменных.

— А если любовь — это не просто химическая реакция? — не унималась Катя.

— Но именно так и есть, — кивнула Ада. — Смесь окситоцина, дофамина и серотонина. Ничего сверхъестественного.

Гордей наконец оторвался от экрана:

— На самом деле, Катя поднимает интересный вопрос. Ваши исследования показывают, что социальные связи влияют на нейрогенез. Может быть, любовь — это просто оптимальный алгоритм выживания?

— Для вас всё — алгоритмы, — фыркнула Ада. — А для меня любовь — это просто набор химических реакций, которые можно измерить и описать.

— Но вы же сами говорите о практике счастья, — не сдавалась Катя. — Разве это не включает в себя и любовь?

— Практика счастья — это научный эксперимент, — отрезала Ада. — А любовь — всего лишь один из факторов, который можно исследовать.

Гордей задумчиво посмотрел на неё:

— Интересно, как бы ваши графики выглядели, если бы вы включили в них параметр любви?

— Они бы превратились в хаос, — ответила Ада. — Потому что любовь, как и любая эмоция, слишком субъективна для точных измерений.

Катя, довольная тем, что втянула всех в дискуссию, улыбнулась:

— А я думаю, что любовь — это то, что делает нас людьми.

— А я думаю, что нас делает людьми способность к рациональному мышлению, — парировала Ада. — И пока мы не научимся измерять любовь так же точно, как измеряем окситоцин, это останется лишь красивой гипотезой.

Катя перевела взгляд на Гордея.

— А вы что думаете?

— Я думаю, что Ада Константиновна права, — сказал он. — Любовь сложно измерить. Но это не значит, что её нельзя моделировать.

— Моделировать любовь? — Катя приподняла бровь.

— Да. Как любой другой процесс. С переменными, с весами, с вероятностями.

— И что, можно предсказать, когда кто-то влюбится?

— Можно попытаться, — сказал он.

Катя рассмеялась.

— Тогда предскажите, когда я влюблюсь.

Гордей посмотрел на неё. Без улыбки. Внимательно.

— Это займёт время, — сказал он. — Нужно собрать данные.

— Данные? — Катя наклонила голову. — Какие?

— Настроение, частота улыбок, уровень дофамина по косвенным признакам. И ещё — готовность тратить время на человека.

Катя помолчала.

— А если я уже трачу время на тебя?

Гордей не моргнул.

— Тогда это уже наблюдение.

Катя засмеялась — звонко, легко.

— Ты невыносим, Гордей.

— Я знаю, — сказал он. — Это тоже данные.

— Тогда давай соберём их за чашкой чая. Сегодня вечером. Ты, я, твои данные и моя готовность тратить время.

Он посмотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Во сколько?

— В восемь.

— Я приду.

— Я буду ждать.

Катя улыбнулась и вышла. В лаборатории стало тише. Ада посмотрела на Гордея. Он сидел, глядя в ноутбук. Пальцы не двигались.

Она написала: «Завтра — теннис. После — танцы. Потом — посмотреть, изменится ли что-то».

ГЛАВА 12

Через десять дней Ада открыла журнал и посмотрела на цифры. Сон — улучшился на двадцать процентов. Тревожность — снизилась на пятнадцать. Энергия — выросла. Она провела пальцем по строчкам, перечитала, закрыла.

«Работает, — подумала она. — Не быстро, но работает».

Она и правда чувствовала разницу. Утром просыпалась легче. Голова была яснее, в ней не крутились разом все задачи. Даже тревожность — та самая, которая сидела в ней годами, — стала тише. Не ушла, но перестала кричать.

Ада открыла ноутбук, занесла данные в таблицу. Строки ложились ровно, без суеты, и от этой аккуратности становилось спокойнее.

Гордей сидел за соседним столом и что-то быстро печатал. Пальцы летали по клавиатуре. На лице — лёгкая улыбка. Он что-то напевал под нос — Ада не разобрала мелодию, но ритм был лёгкий, танцевальный, будто у него вообще не было дедлайнов и аномальных всплесков в данных.

Она терпела минуту. Вторую. На третьей её рука замерла над клавиатурой. Этот ритм пробивался сквозь её тишину и сбивал с настроя.

— Гордей, — сказала она, не поворачивая головы.

— Мм?

— Вы можете перестать?

— Перестать что?

— Напевать.

Он поднял голову, улыбнулся.

— Я мешаю?

— Да. Мне трудно сосредоточиться.

— Хорошо, — сказал он, но через секунду снова запел, тише.

Ада развернулась.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — ответил он, не переставая печатать. — Просто не понимаю, зачем превращать работу в каторгу.

— Это не каторга. Это концентрация.

— Концентрация — это хорошо, — сказал он. — Но знаете, что ещё хорошо? Улыбнуться хотя бы раз за день. Или посмотреть в окно. Или позволить себе думать о чём-то, кроме цифр.

— Улыбка — это мимическое сокращение. К продуктивности отношения не имеет. У меня нет времени улыбаться.

— Тогда хотя бы не мешайте улыбаться мне.

Ада хотела ответить, но не нашла слов. Он был прав. Она не могла требовать от него той же серьёзности, с какой жила сама.

— Просто делайте свою работу, — сказала она и отвернулась к монитору.

Гордей пожал плечами и снова уткнулся в ноутбук. Напевать он перестал. Ада слышала только стук собственных пальцев по клавиатуре.

Через минуту зазвонил телефон. Гордей ответил, и его лицо сразу изменилось — улыбка стала шире, голос мягче.

— Привет, — сказал он. — Нет, не занят. Ты как?

Пауза. Он слушал, кивал, хотя собеседница не видела.

— Вечером? Да, я свободен. Может, в тот же бар?

Он засмеялся — негромко, тепло.

— Хорошо, договорились. В восемь. Позвони, когда будешь выходить.

Положил трубку, снова улыбнулся своим мыслям. Ада сидела неподвижно. Она слышала каждое слово.

— Гордей, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Это рабочее место.

— Я знаю.

— Тогда, может быть, вы будете обсуждать свои личные дела в другом месте?

Он поднял бровь.

— Я не обсуждал личные дела. Я договорился о встрече.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Это разные вещи. Личные дела — это когда жалуются на жизнь. А я просто сказал, что приду. Без драмы.

— Вас не смущает, что я всё слышу?

— А вы не слушайте, — ответил он с той же улыбкой. — Это же просто фоновый шум. Как моё пение.

— Хорошо, что вы сами это понимаете, — сказала Ада. — А то я уже начала думать, что вы любите не только петь, но и слушать чужие разговоры. У вас ведь это хорошо получается. Я имею в виду — слушать. Сидя за соседним столиком.

Гордей усмехнулся, но не отвёл взгляда.

— Ну, если бы я знал, что это будет так интересно, я бы записал, — сказал он. — А так — только самое важное. Например, что у вас нет аллергии на берёзу.

Ада повернулась к нему. Она сцепила пальцы под столом.

— Мне трудно работать, когда рядом кто-то флиртует по телефону.

— Я не флиртовал. Я был вежлив.

— Это была не просто вежливость.

— А что?

— Вы улыбались.

— Я всегда улыбаюсь. Это моё лицо.

Ада сжала челюсть.

Гордей смотрел на неё с лёгкой насмешкой, без злобы.

Катя вошла без стука, с планшетом в руке, и остановилась на пороге. Плечи приподнялись. Она переводила взгляд с Ады на Гордея, потом снова на Аду.

— О, я не вовремя? … Я вижу у вас с Гордеем небольшое недопонимание, — сказала она.

Ада повернулась к ней.

— Небольшое недопонимание? Это у Коперника с церковью было небольшое недопонимание.

Катя моргнула. Потом посмотрела на Гордея. Тот пожал плечами — не то «не знаю», не то «не лезь». Ада взяла ручку и снова уткнулась в журнал. Разговор был закончен.

ГЛАВА 13

Солнце остывало за высотками. Свет, ещё час назад плотный и жёлтый, теперь разжижался, стекая по стёклам, превращаясь в тени, которые ползли по стенам. Ада сидела, прислонившись к спинке стула.

За столом — четыре женщины, которых она знала пятнадцать лет, почти половину своей жизни. Зоя, Марина, Алла, Света. Они когда-то шли по одним траекториям, а потом их маршруты разошлись — не резко, а постепенно, как нейронные связи, которые перестают активироваться от неиспользования. У всех, кроме Зои, на пальцах блестели кольца.