Я гарантирую тебе счастье

Сергей Иванович прошёл мимо, взглянул на её экран мельком, но ничего не сказал. Только качнул головой — то ли осуждающе, то ли сочувственно. Ада не поняла.

Катя подошла снова, на этот раз с планшетом.

— Ада Константиновна, у нас через час планерка. Вы будете докладывать по проекту?

— Буду, — сказала Ада, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала.

Она открыла файл с презентацией. Чистый лист. Надо было готовиться. Но она не знала, с чего начать. Руки помнили пипетку, но не помнили, как собирать данные в структуру, которая убедит других.

Она смотрела на пустой экран. Шестилетняя пауза сидела внутри — огромная, холодная. Надо было работать и догонять.

ГЛАВА 5

Свет над городом начал оседать, теряя цвет, становясь ровным. Воздух был влажным, но уже не холодным, и в нём чувствовалась терпкость, которая бывает, когда земля ещё не прогрелась. Город пах мокрой корой, сырым асфальтом и весенней сыростью.

Ада вышла из Сколтеха и не поехала домой — свернула в маленькое кафе с витражными окнами. Внутри было тепло, пахло кофе и выпечкой. За столиками говорили.

Зоя уже сидела у окна, за дальним столиком, с бокалом красного вина и видом человека, который ждал не меньше часа. Её взгляд был того оттенка, который трудно удержать: то синий, то серый, с тёмной каймой по краю, которая делала его прозрачным в центре. Свет от лампы ложился на её волосы — светлые, с рыжеватым отливом, — и они меняли цвет: то теплели до золота, то бледнели до цвета старой соломы.

— Опоздала, — сказала Зоя, когда Ада села напротив.

— На десять минут.

— На двенадцать.

Ада не стала спорить. Заказала чай.

— Я думала, ты скажешь, что «опоздание обусловлено транспортной ситуацией, длительность — 12 минут»!

Ада подняла на неё глаза. Помедлила. Потом рассмеялась — негромко, одними плечами, как будто это была не реакция, а разрешение.

Зоя смотрела на неё долго, прищурившись.

— Ты выглядишь... пурпурно. Не как Ковалёва.

— Я и не Ковалёва, — сказала Ада. — Вернула фамилию.

Зоя моргнула, потом улыбнулась коротко, с облегчением.

— Наконец-то. Я всегда говорила, что эта фамилия тебе не шла.

Официант принёс чай. Ада поднесла чашку к лицу, вдохнула пар — пахло мятой и чем-то сухим, травяным. Зоя отпила вино, поставила бокал.

— Ковалёв — козёл, — сказала она. Без предисловий, без подготовки. Как факт.

— Зоя...

— Нет, я серьёзно. Шесть лет. Шесть лет он держал тебя в золотой клетке.

Ада молчала.

— Он не стоил тебя, — закончила Зоя.

— Я знаю, — тихо сказала Ада. — Теперь знаю.

За окном зажглись фонари. Ада кивнула, не отрывая взгляда от улицы.

— Ладно, — Зоя допила вино, поставила бокал на стол. — Хватит о бывшем. Что с личной жизнью? Ты кого-то встретила уже?

— Нет.

— Тогда зарегистрируйся на сайте знакомств. Серьёзно. Это не стыдно. Все так делают.

— Я уже там.

Зоя остановилась на полудвижении, бокал застыл в сантиметре от губ.

— Что?

— Я зарегистрировалась. Неделю назад.

— Покажи.

Ада открыла приложение, протянула телефон. Зоя взяла, провела пальцем по экрану, остановилась на середине. На её лице появилось выражение, которое трудно было назвать одобрением.

— Ада, ты сошла с ума.

— Что?

— Ты написала в анкете, что тебе тридцать пять?

— Это правда.

— В интернете нет места правде, — Зоя вернула телефон. — Ты что, не знаешь? Никто не пишет правду. Мужчины пишут, что им тридцать, хотя на самом деле сорок. Женщины пишут, что им двадцать пять, хотя на самом деле тридцать пять.

— Я не буду врать.

— Это не ложь. Это маркетинг.

Ада молчала, сжимая кружку.

— Занизь возраст. Напиши двадцать пять.

— Нет.

Зоя вздохнула, покачала головой.

— Ты как маленькая.

Ада ничего не ответила.

— И ещё, — сказала Зоя, подзывая официанта, чтобы заказать ещё вина. — Не пиши, что ты нейробиолог.

— Почему?

— Потому что мужчины этого боятся. Ты умная — это угроза. А нейробиолог — это приговор.

Ада усмехнулась.

— Ты должна быть доступной. Хотя бы на первом этапе. Потом они узнают, что ты нейробиолог, и уже не смогут сбежать.

Ада хотела возразить, но Зоя подняла руку, останавливая её.

— И последнее. Убери фразу «не трачу время зря». Это звучит как угроза.

— А если я действительно так думаю?

— Тогда не говори этого вслух.

За соседним столиком кто-то громко смеялся.

— Ладно, — сказала Зоя, откидываясь на спинку стула. — Я знаю, что ты не послушаешь. Ты всегда делаешь по-своему. Но хотя бы подумай.

— Подумаю, — сказала Ада.

— Врёшь.

— Подумаю, — повторила она, и в голосе проскользнула усмешка.

Зоя снова взяла телефон Ады, пролистала анкету до конца.

— «Ищу человека, с которым можно говорить о сложном», — прочитала она вслух. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то клюнет на это?

— А что я должна была написать? «Люблю долгие прогулки и котиков»?

— Хотя бы «люблю путешествовать». Это безопасно.

— Я не люблю путешествовать. Я люблю лабораторию.

— Ладно. Дело твоё. — сказала Зоя. — Знаешь… Уже весна… Любовь уже в воздухе... Может, и твоя скоро появится.

Ада посмотрела на неё, и уголки её губ дрогнули.

— Любовь в воздухе? В воздухе азот, кислород и углекислый газ.

Зоя засмеялась — громко, открыто, как умела только она. Глаза, синие, с тёмной каймой, стали светлее.

— Знаешь, — сказала она, — у меня другой подход.

— Знаю. Всегда удивлялась.

— Никакого списка требований. Умный? Красивый? Хочет детей? Я не спрашиваю. Понравился — значит, встречаемся. Пока нам хорошо вместе — мы вместе. Если всё сложится — значит, суждено. Если нет — значит, не суждено.

— И ты не боишься, что потратишь время?

— А чего бояться? — Зоя пожала плечами. — У меня есть родители, братья, сёстры, племянники. Подруги. Коллеги. Пациенты. Животные. Я никогда не буду одна. Даже если очередной мужчина уйдёт — я не останусь в пустоте. У меня есть к кому вернуться.

Ада смотрела на неё. Внутри зашевелилось что-то неуютное — не зависть, скорее недоумение. Зоя жила без плана. Без контрольных точек. И при этом не боялась.

Они дружили с детства — с тех самых пор, когда Ада ещё была Волконской, а Зоя — девчонкой с вечно расцарапанными коленками, которая приносила в школу котят в рюкзаке.

— Знаешь, — сказала Ада, глядя на неё, — я тут на днях смотрела данные по мышам. У тех, кто живёт в группе, нейрогенез выше на сорок процентов, чем у изолированных. Социальная связь буквально перестраивает мозг. — Она помолчала. — Это научно подтверждённый факт. А социальная изоляция, наоборот, его подавляет. Даже короткий контакт с сородичем снижает уровень стресса и запускает восстановление нейронов.

Зоя выслушала, не перебивая.

— И что это значит? — спросила она.

— Это значит, что если мыши могут восстановить нейрогенез через социальную связь, то и человек, наверное, может. Если сознательно создавать условия, которые запускают этот процесс.

— Ты хочешь сказать, что счастье можно вырастить, как нейроны?

— Возможно. — Ада усмехнулась. — Я хочу это проверить. На себе.

Зоя подняла бровь.

— На себе? Это как?

— Я хочу провести эксперимент. Увеличить свои социальные контакты. Сознательно выстраивать связи. И смотреть, что изменится. Почувствовать это не на графиках, а внутри.

— Это называется «начать жить», — сказала Зоя. — Без научного обоснования.

— Нужно собрать всех. Всю старую компанию.

— Ты хочешь собрать подруг, чтобы проверить, повысится ли у тебя уровень окситоцина?

— Да.

— Ада, это называется «встреча с подругами».

— Знаю.

— Тогда давай сделаем это не как эксперимент. Просто: мы соскучились, мы хотим быть вместе.

Ада улыбнулась.

— Ладно.

Зоя потянулась через стол и накрыла ладонь Ады своей. Ада посмотрела на эту руку поверх своей и на тонкие серебряные кольца с руническими знаками на пальцах Зои.

— Только когда мы соберёмся, ты не будешь рассказывать про нейрогенез. Ну, разве что если кто-то прямо попросит. А лучше расскажи, как ты в детстве пыталась научить кота решать примеры. Или про тот случай, когда мы с тобой заблудились в ботаническом саду и думали, что нас съедят белки.

Ада рассмеялась.

— Про белок — обязательно.

— Вот и договорились.

Они посидели ещё немного, слушая, как за соседним столиком кто-то смеётся, как звякает посуда, как официант переставляет стулья за барной стойкой. За окном окончательно стемнело.

На улице Зоя встала. Плечи поднялись, локти прижались к бокам.

— О, — сказала она.

Ада проследила за её взглядом. На краю тротуара, под тусклым светом фонаря, сидела сова. Она не двигалась, только повернула голову, провожая их жёлтым, немигающим взглядом. Ада знала о фобии Зои, знала, как сильно та боится птиц.

— Ладно, — сказала она, шагнув вперёд и вставая между Зоей и совой. — Иди. Я прикрою.

Зоя быстро прошла мимо, и Ада услышала её выдох.

— Ты знаешь, — сказала Зоя, когда они отошли, — птицы — носители смерти. Во многих культурах они ассоциируются с душами умерших.

Ада посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то между улыбкой и недоумением.

— Вот бы взглянуть в твою очаровательную головку, — сказала она.

— Там такой хаос, что даже птицы боятся туда залетать.

— Твои страхи красивы, но иррациональны.

— Твои факты точны, но холодны. — парировала Зоя.

— Ты лечишь животных, а боишься птиц. Это как если бы стоматолог боялся зубов.

— Тогда мы с тобой — идеальная пара. Ты боишься людей, я — птиц. Вместе мы боимся всего мира.

Ада фыркнула, не сдержав улыбку:

— Значит, я прикрываю тебя от птиц, а ты меня — от людей. Договорились.

ГЛАВА 6

Свидание началось неплохо. Они сидели в кафе с низким потолком и тусклым светом. В углу играла музыка, но её не было слышно за звоном посуды и голосами. За окнами зажглись фонари.

Павел с сайта знакомств говорил о сыне. Хороший голос, правильные интонации. Он рассказывал, как водит его на футбол по субботам, как они вместе смотрели финал прошлого сезона. Всё складывалось гладко — слишком гладко. Ада слушала, кивала, изредка вставляла слова, которые должны были означать участие: «здорово», «понятно», «да, это важно». Фразы‑заглушки. Пустые, как пробирки без реактивов.

Руки — чистые, ногти коротко острижены, без заусенцев. Плечи не ссутулены, живот плоский. Она отмечала это сразу — как отклонение от нормы, когда привыкла видеть другое.

«Пуза нет, лысин нет, — отметила про себя. — Уже неплохо». Ковалёв был красавцем — факт, не требующий пояснений. Шесть лет брака приучили к этому. Теперь, глядя на Павла, понимала: он не урод, но он не Ковалёв. И не знала, может ли вообще хотеть кого‑то, кто не будет таким же.

Её раздражало. Почему это вообще критерий? Почему радоваться, что мужчина в сорок лет не выглядит на пятьдесят? Анкеты на сайте вспомнились сами собой: мужчины после тридцати — с пивными животами, мешками под глазами, в растянутых футболках. И пишут «встречусь с красивой девушкой», будто это само собой разумеется. Она оценивала его как образец, а не как человека. От этой мысли стало противно.

«У нас нет культуры тела. И культуры ума. Мужчины после тридцати или разваливаются. А я хочу человека, который следит за собой и способен поддержать разговор сложнее, чем о футболе и курсе доллара».

Все говорили, что у неё завышенные требования. Но она не понимала, почему должна их снижать. Не хотела «как у всех». Хотела, как надо ей.

Павел был приятным. Не красавчик, но ухоженный, работал в нефтяной компании. «Могла бы попробовать… Но если он не совпадёт по планам и по кошельку — не буду тратить время. Ни на одну встречу больше».

Глоток чая. Чашка на блюдце. Взгляд на его улыбку, на его руки, на то, как он поправляет манжету. Она решила не откладывать.

— Павел, прости, я сразу — у тебя планы на будущее? Долгосрочные отношения — да, нет? Дети — хочешь или нет? Если хочешь, сколько? И где ты планируешь жить — у тебя или у меня?

Павел поставил чашку. Секунду смотрел на неё. Потом засмеялся — нервно, громко.

— Ты серьёзно? Мы даже кофе не допили.

— Я серьёзно, — сказала она. — Я не трачу время. Мне тридцать пять. Я хочу ребёнка. Мне нужно понимать, совпадают ли наши планы, чтобы не тратить ни свои, ни твои ресурсы.

Ада заметила, как расширились его зрачки — реакция на стресс, — но она не собиралась отступать:

— И ещё один вопрос. Если у нас будет ребёнок, как ты видишь его воспитание? Ты хочешь принимать участие в ежедневных делах или считаешь, что это женская обязанность?

Павел допил чай, положил деньги на стол и сказал:

— Ты красивая, но ты слишком… странная. Я не хочу ребёнка. И я не знаю, где буду жить через год.

— Тогда мы не подходим, — сказала Ада.

Он встал и вышел, а она осталась одна за столом. Подошла официантка, убрала чашку Павла. Ада смотрела в окно. «Ну вот. Я проверила гипотезу. Она не подтвердилась. Но хотя бы я не потеряла время».

Она вышла из кафе, села в машину и записала голосовое напоминание:

— Для будущих свиданий: включить в список вопросов наследственные заболевания партнёра.

«Выходной прошёл впустую, — подумала она, паркуясь у дома. — Лучше бы работала. В лаборатории хотя бы результаты есть. Даже отрицательные — это данные. А здесь — ничего».

Она поднялась в квартиру. Коты встретили её у двери, потёрлись о ноги. Она насыпала им корм, не глядя. Чернышевский сел рядом, тяжёлый, неподвижный, и смотрел на неё так, словно знал, что сейчас не надо тереться, не надо мурчать. Герцен, наоборот, кружил, задевая лапы о щиколотки, пытался вернуть её в комнату, в тепло, в обычное.

Но она уже ушла.

Прошла в гостиную, села за ноутбук, открыла файл с данными. Пальцы легли на клавиатуру ровно, без дрожи, как в начале эксперимента, когда ещё веришь, что всё можно исправить одним точным действием.

На экране — таблица с метками: «группа изоляции», «группа обогащения среды», «контроль». Ада создала новый лист и подписала: «Эксперимент. Серия 1. Свидание с П.».

Ниже она выстроила колонки:

«Цель встречи» — «проверка совпадения долгосрочных планов».

«Критерии отбора» — «наличие желания иметь детей, готовность к ежедневной вовлечённости в воспитание, совпадение по жилищному вопросу, финансовая совместимость».

«Условия проведения» — «кафе, вечер, 1,5 часа».

«Результат» — «несовпадение по ключевым критериям».

Она напечатала это сухо, без сокращений, без эмоциональных пометок. Так, как писала бы для отчёта по гранту.

Внизу добавила примечание: «Ввести дополнительный критерий: наследственные заболевания. Уточнить на этапе предварительного общения».

Потом открыла данные по группе изоляции. Строки побежали перед глазами: кортизол, нейрогенез, поведенческие тесты. Она начала перечитывать, делать пометки, искать отклонения, микроаномалии. Ей нужно было не просто отвлечься — ей нужно было вернуть себе ощущение, что мир поддаётся анализу. Что если ты задаёшь правильные вопросы, ты получаешь правильные ответы.

«Завтра встану пораньше. Приеду в лабораторию до восьми. Пересчитаю выборку. Проверю данные по группе изоляции. Может, там есть что‑то, что я пропустила».

Она смотрела на экран, по строчкам. «Может, стоит изменить методику?» — спросила она себя. Но ответ знала заранее. Нет, её подход верен. Просто нужно больше данных.

Она сохранила файл, закрыла крышку ноутбука. В комнате стало темнее — свет из кухни едва дотягивался сюда. Коты устроились на диване, свернулись в два тёплых комка. Ада села рядом, не прижимаясь, просто чтобы чувствовать, что в комнате есть ещё кто‑то живой.

И только тогда, на секунду, позволила себе не быть учёным.

«Я просто устала», — прошептала она в тишину. И тут же мысленно поправила себя, как поправляет ассистент в черновике: «Не "устала". "Испытываю снижение когнитивной эффективности на фоне эмоционального напряжения".»

Уголок губ дёрнулся. Почти улыбка. Почти.

ГЛАВА 7

Она заметила его в первую же неделю после возвращения. Он появился из серой массы планерки — спросил о корреляции между окситоцином и социальной памятью. Вопрос был точный, не для галочки. Она запомнила.

С тех пор она замечала его руки, когда он говорил. Пальцы на столе — согнутые, расслабленные. То, как он поправлял очки — двумя пальцами, левой рукой, не снимая, подталкивая к переносице. Когда он проходил мимо, её взгляд задерживался дольше, чем следовало — не на лице, а на том, как он двигается: ровно, без лишних жестов.

Она замечала его раньше, чем успевала подумать. Когда он проходил мимо, она смотрела в его сторону без всякой причины.

Теперь он сидел напротив. Они встретились в «Кофемании» на первом этаже «Сколково Парка» — светлом, просторном зале с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми виднелось озеро. Свет был мягким, ровным, без резких теней. Пахло кофе и ванилью, из открытой кухни доносился запах выпечки. Барная стойка, чёрно-белая, с голубым мраморным верхом, тянулась вдоль дальней стены, за ней стояли стеклянные банки с зёрнами, на каждой — надпись от руки. Биокамины в углах горели живым огнём, отражения плясали на светлых стенах, на тёмной поверхности столов, на металлических ножках стульев.

За окнами тянулся парк — голые деревья, гладкая тёмная вода, фонари, которые только начинали зажигаться.

Виктор пил чай — без сахара, она запомнила это. Они говорили о работе. Она слушала и думала: «Умный — значит сексуальный». Улыбнулась, когда он снова поправил очки.

Он говорил на её языке — не переводя, не упрощая, не боясь сложных терминов. Задавал вопросы, которые она сама себе задавала. Она привыкла быть единственной, кто задаёт такие вопросы. Здесь оказался кто-то ещё.

— Ты знаешь, — сказала она, отпивая чай, — я давно не встречала человека, с которым можно говорить о науке просто так. Не по работе, а… по интересу.

Виктор улыбнулся.

— Ну, наука — это моя жизнь, — сказал он.

— Да, — сказала она. — Но хочется, чтобы жизнь была не только наукой.

Она замолчала, подбирая слова. Хотелось быть прямой, как на прошлом свидании, и не спугнуть. Она выбрала середину.

— Может быть, — сказала она, стараясь говорить легко, — мы могли бы провести вечер и за пределами кафе. У меня дома.

Он смотрел без понимания.

— Если ты хочешь обсудить дизайн эксперимента, я могу заехать. У меня есть несколько идей по твоей модели окситоцина.

Ада не сразу ответила. Шутит он или говорит серьёзно? Его лицо было серьёзным.

— Я говорю не про эксперимент, — сказала она медленно. — Я говорю про нас. Про то, что мы могли бы… ну… узнать друг друга ближе.

Он нахмурился, как будто решал сложную задачу.

— Ты имеешь в виду… интимные отношения? — спросил он, и в голосе была чистая научная заинтересованность.

— Да, — сказала она. — Именно.

Он замолчал. Потом сказал:

— Ах. Ты говоришь о романтическом свидании. А я думал, мы обсуждаем сотрудничество.

Ада чуть не рассмеялась.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Совершенно, — сказал он. — Я не очень разбираюсь в невербальных сигналах. Ты, кстати, очень хороший собеседник. Но если ты хотела перейти к личным отношениям, тебе нужно было сказать это прямо.

— Хорошо, — сказала она. — Я скажу прямо. Ты мне нравишься. Ты умный. Ты понимаешь мою работу. Ты следишь за собой. Я хочу продолжения. Понятно?

Он кивнул.

— Понятно. Но меня не интересуют интимные отношения.

Ада не ответила сразу. Она ожидала неловкости, паузы, даже согласия — но не этого. Он сказал это так спокойно, будто сообщал, что не пьёт кофе после шести.

— То есть... — начала она, подбирая слова. — Ты вообще не хочешь отношений? Или просто не со мной?

— Я не хочу интимных отношений в принципе, — ответил он. — Мне это не нужно. У меня есть работа, наука, книги. Это наполняет меня. Я не вижу смысла в том, чтобы тратить время на физическую близость. Она мешает мыслительному процессу.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

Она смотрела на него и думала: «Я искала умного мужчину. Я нашла. Но он не хочет меня. Ирония. Чистая научная ирония».

Она уже хотела сказать что-то о дружбе, как он заговорил снова — ровно, без эмоций:

— Но если ты хочешь детей, я не против зачатия.

Ада поставила чашку.

— Что?

— Я говорю, что могу быть донором. Биологическим отцом. Если ты решишь родить, я готов участвовать в создании потомства.

— Ты предлагаешь мне... сделать ребёнка? От тебя? — переспросила она.

— Да. Ты умная, я умный. У нас хорошие гены. Вероятность получить здорового и интеллектуально развитого ребёнка выше среднего. Я не буду претендовать на воспитание, но могу предоставить генетический материал.

Ада молчала. ЭКО, донор, неизвестный мужчина... А тут — живой, реальный, знакомый человек, который предлагает ровно то, что ей нужно. Ребёнка. Без отношений.

Но он предлагал это так, будто речь шла о дизайне эксперимента.

— Ты серьёзно? — спросила она снова, уже с интересом

— Я никогда не шучу, — ответил он. — Это не шутка. Это решение. Я подумал, что это может быть тебе полезно.

Ада откинулась на спинку стула. Он ждал, не торопил. Её взгляд прошёл по залу — витрина, стойка, официант, протирающий край стола, — и остановился на соседнем столике.

Там сидел молодой блондин. Лет тридцати. Листал телефон, прихлёбывал кофе. Ничего примечательного. Ада перевела взгляд к окну, к фонарям, и снова вернулась к Виктору.

— Тогда давай сразу проясним, — сказала Ада громче, чем следовало. — Наследственные заболевания. У тебя есть что-то в семье? Сердечно-сосудистые, диабет, психические расстройства?

За соседним столиком блондин поперхнулся кофе. Ада перевела взгляд на него. Уши у него налились краснотой. Он сидел с телефоном, делая вид, что читает. Она вернулась к Виктору.

— Ничего из перечисленного, — ответил Виктор спокойно. — Сердце — здоровое. Диабета не было. По психиатрии — чисто.

— Аутизм? Шизофрения?

— Нет.

— Аллергии?

— Сезонные. На берёзу.

Ада кивнула, мысленно ставила галочки.

— Хорошо. Дальше. Принципы воспитания. Если я рожаю, я воспитываю одна.

— Принимается.

— Но ты имеешь право знать, как растёт ребёнок. Я присылаю фото, отчёты, если хочешь — встречаешься раз в год.

— Логично, — кивнул он. — Я не претендую на отцовство. Только на генетический вклад.

— И ещё. Если у ребёнка обнаружатся генетические отклонения — ты несёшь ответственность за половину. Я должна знать, что ты не исчезнешь, если что-то пойдёт не так.

Он помолчал секунду.

— Я не исчезну. Я человек слова.

— Я подумаю, — сказала она.

— Хорошо.

— Ладно, — сказала она. — Я позвоню.

Они допили чай. Он встал, подал ей руку.

— Всего хорошего, Ада. Жду твоего решения.

Ада осталась одна. За соседним столиком блондин всё ещё делал вид, что читает новости.

— Спасибо за компанию, — бросила она, не глядя на него, и направилась к выходу.

На улице её задело не присутствие слушателя, а собственная оплошность — она заговорила о личном в общественном месте.

«Идиотка. Надо было молчать. Теперь этот тип будет рассказывать всем, как женщина обсуждала донорство спермы в кафе».

Она уже взялась за ручку машины, когда краем глаза заметила движение за стеклом кафе. Блондин поднял голову. Смотрел на неё. Не через телефон, не через кофе — просто смотрел, как смотрят на человека, которого уже запомнили.

Она села в машину. Мысли крутились вокруг предложения Виктора. Рациональный, безэмоциональный способ получить то, чего она хотела. Ребёнок от умного, здорового мужчины, который не будет мешать её работе.

«Нужно время, — решила она. — Время, чтобы разобраться в себе и понять, какой путь будет правильным».

Она завела двигатель, но не тронулась с места. Сидела, глядя на стеклянные двери кафе.

«Я больше никогда не буду обсуждать это в публичном месте, — сказала она себе. — Даже если собеседник — самый умный человек на свете».

Она нажала на газ и выехала с парковки.

ГЛАВА 8

Ада стояла у лабораторного стола и надевала перчатки. На столе, в пластиковых клетках, сидели мыши. Одни — в изоляции, поодиночке, без контакта — их движения были редкими, настороженными. Другие — в обогащённой среде, с туннелями, игрушками, поглаживаниями, — жили густо, насыщенно. Третьи — контрольные, в стандартных клетках, без сюрпризов.

Сегодня начиналась финальная фаза. Ада должна была ввести всем мышам вещество, которое встраивается в ДНК делящихся клеток, оставляя в них метку, которая останется видимой даже после того, как всё остальное исчезнет. Через две недели она умертвит животных, извлечёт мозг, нарежет гиппокамп на тонкие срезы — прозрачные, невесомые, как плёнка, которую нельзя взять руками, — окрасит, и под микроскопом увидит, сколько клеток выжило. Сколько осталось от жизни, когда из неё убрали всё, кроме голого существования.