Развод уже не моя проблема

Немолодой мужчина, уверенно движущийся к своему пятидесятилетию. Сильный, состоявшийся и уже чувствующий, как на горизонте маячит старость.

Я со своими борщами, аптекой и десятилетиями верности была для него лишь одним из символов прожитых лет. Прошлым. А Инга — молодая, яркая, устремлённая вперёд — давала ему иллюзию, что он всё ещё молод и всё ещё может. «Много общего», ну конечно!

В принципе, всё понятно. Только от этого не легче.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. И ответила тоже по-деловому, хотя всё во мне горело.

— Поняла, Паша. Сейчас у меня нет ни сил, ни ресурсов затевать с тобой раздел имущества. Но не исключаю, что судебный процесс ещё будет. А развестись мы можем в ближайшее время — с твоими-то связями это не проблема.

— Ресурсов? — Павел рассмеялся некрасиво, с каким-то злым весельем. — Я твой единственный ресурс, Соня. Или ты уже ощутила себя жительницей столицы? Хочешь туда вернуться? Ну-ну, — он откинулся на спинку кресла, прищурился. — Хочешь лишить родную сестру дохода от аренды твоей квартиры? Подумай хорошенько. Даю тебе три дня. Столица — город больших возможностей, не спорю. Но тебе уже сорок четыре. Кому ты там нужна?

— Себе нужна, Снежин.

Я сама не поняла, почему назвала его по фамилии, так, как называла в первые годы нашего знакомства. Тогда он был младшим сотрудником захудалого НИИ, а я — перспективной выпускницей университета с горящими глазами и целым миром впереди.

Потом Иван Петрович смог-таки вытянуть сына из Москвы, обеспечив ему безбедную жизнь в родном городе. А я поехала за ним. Как жена декабриста. По любви, не раздумывая, поначалу даже без штампа о регистрации брака в паспорте.

Какой же я была дурой.

Пока я сидела, погруженная в воспоминания, Павел набирал чей-то номер. Вышел в коридор, говорил тихо. Через несколько минут вернулся собранный, почти оживленный.

— Соня, я сегодня не буду ночевать дома. Раз ты всё знаешь, нет смысла скрываться. Побудь одна, подумай.

Он даже потянулся ко мне по привычке, чтобы поцеловать в щёчку на прощание. Но вовремя остановился. Убрал руку. И вышел.

Я долго сидела в тишине пустой гостиной, глядя в никуда.

«Завтра позвоню сестре и дочке. Надо придумать, как всё объяснить Алисе. Утро вечера мудренее», — решила я, в конце концов, и побрела в ванную смывать макияж и всё остальное, что смыть было уже невозможно.

Но утро оказалось ничуть не лучше.

***

Дочка позвонила часов в десять утра. Я уже давно была на ногах, но для Алисы в выходной это еще время сна.

— Мама, мама! — в трубке звенело от возбуждения. — Ты не представляешь!

— Ты выиграла миллион в спортлото? — попыталась я улыбнуться.

— Нет, мам, круче! Я иду на просмотр в наш Театр молодёжи! Слушай, мне сегодня утром позвонила... — голос дочки на секунду осёкся от торжественности момента, — Инга Геннадьевна Колокольцева! Начальник городского управления по делам молодёжи. Лично! Представляешь?

— Не-е-ет, — вырвалось у меня. Голос куда-то подевался.

— Ну вот! Она сказала, что я попала на отбор в студенческую театральную группу. Сегодня просмотр, но это уже, считай, формальность — меня рекомендовали преподаватели. Мама, это же мечта!

— Дочь... я тебя поздравляю. Это... это прекрасно.

Слова выходили правильные, но голос предательски не слушался.

— Да, ма, всё, целую! По итогам позвоню!

— Алиса! — крикнула я, не давая ей отбиться.

— Да, мам?

— Дочка, ты можешь приехать ко мне… к нам после просмотра? Попьем чайку, поболтаем, все расскажешь

— Хорошо, заеду. Только ненадолго, ладно? Надо же это все будет с девчонками обсудить! Все, чмоки! Жди!

Гудки. Тишина.

Итак, ответные действия начались. Враг не гнушается ничем, не побрезговал использовать даже ребёнка. Театр и сцена — это мечта Алисы с десяти лет. Если я сейчас начну отговаривать её, то просто потеряю дочь. Объясню ей всё при встрече. Потом.

Я набрала номер сестры. Лена — старшая, между нами девять лет, и мы никогда не были особенно близки. Созваниваемся по случаям: дни памяти родителей, дни рождения, редкие праздники.

Поэтому голос сестры звучал настороженно — она сразу почувствовала неладное.

— Софа? Что случилось?

— Случилось, Лена. Я развожусь с Павлом.

Пауза.

— С чего это вдруг?

— У него другая женщина, любовница. На двадцать лет моложе и при должности.

— И что, разводиться теперь из-за этого?

Я стиснула телефон. Глубоко вдохнула.

— Лена, мой муж мне изменяет. Открыто. Не скрывает.

— Он тебя из дома гонит?

— Нет, — горько усмехнулась я. — Наоборот. Предлагает оставить всё как есть. Говорит, его на нас обеих хватит.

— Соня, тебе что — шестнадцать лет? Не налюбилась? Дочь взрослая, квартира, дача, машина. Всё при тебе. Ну, заведи и ты себе любовника! Живите и радуйтесь. Что людям вообще надо?

— Лен, я так не могу. И потом — ты думаешь, Павел спокойно отнесётся к моему любовнику? Нет. Ему можно жить на две семьи. А я должна дома сидеть с пирожками и ждать, когда соизволит заехать.

— Ладно, Сонь, — вздохнула Лена. — Ты приезжай на недельке. Посидим, винца возьмём, всё обсудим.

— Сестра, я не на посиделки приеду. Возвращаюсь. Насовсем. Пожалуйста, реши вопрос с квартирантами.

Молчание. Потом — другой голос. Серьёзный.

— Когда планируешь приехать?

Вот и всё. Сестра меня поняла.

— Тебе недели хватит всё порешать?

— Ты как в воду глядела, — помолчав, ответила Лена. — У меня как раз супружеская пара съезжает, купили жильё в Подмосковье. Через три дня квартира будет свободна.

— Спасибо, Лена. Жди меня.

Я нажала отбой и ещё долго держала телефон в руках.

Что бы между нами ни было — всё же родная кровь.

Оставалось поговорить с Алисой. Я чувствовала, что разговор будет нелегким.

Но не представляла — насколько.

Глава 4. Шарлотка

Алиса влетела в прихожую в радостном возбуждении. Пальто нараспашку, щёки горят румянцем, в глазах — сияние. У меня на секунду сжалось сердце. Она была такой же, как в детстве, когда прибегала из школы с пятеркой: вся в радостном порыве.

— Мама, меня взяли! Это просто... я как в сказку попала!

Ее легкие фруктовые духи смешались с теплым духом яблочного пирога, который ещё остывал на решётке. Я стояла в дверях кухни и улыбалась:

— Раздевайся, пойдём на кухню, расскажешь всё по порядку. Я шарлотку испекла твою любимую, с творогом.

— Ма-а-а! — Алиса прижала ладони к щекам с видом человека, которому предлагают невозможное. — Ну мне теперь худеть же надо будет! Актриса, между прочим! А ты с шарлоткой...

Но уже через мгновение она сидела за кухонным столом и с несчастным выражением лица смотрела на тарелку с щедрым золотистым куском.

— Ладно. Последний раз и всё! Больше никаких шарлоток.

— Ни за что, — согласилась я абсолютно серьёзно.

Я налила нам чаю — крепкого, с бергамотом — и устроилась напротив, наблюдая, как дочка уминает пирог, не в силах остановить ни вилку, ни язык.

— Ну, в общем, мам, там был отбор в студенческий состав для участия в массовых сценах, ну и мини-роли возможны. В настоящих спектаклях, — она делала паузы только для того, чтобы откусить следующий кусок. — Почувствовать сцену, атмосферу, живой зал... Мам, ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю. И как проходил отбор?

— Нас было пятеро. Все по рекомендации с факультета, а взять должны были троих. Надо было с ходу играть отрывок, с листа — один раз дали прочитать, и вперёд! — она округлила глаза. — Мам, реплики нам давал сам Громов Борис!

— Это...

— Это ведущий актёр! Герой-любовник, самый главный! Ух! — Алиса мечтательно закатила глаза к потолку.

— И ты не растерялась на сцене?

— Мам, ну я сцену вообще не боюсь, наши даже завидуют, — она чуть порозовела от удовольствия. — А потом пришла в зал сама Инга Геннадьевна! И папа пришёл, ты ему сказала, да? Когда объявили, кто прошёл отбор, артисты устроили маленький концерт. И, мам, Колокольцева сама пела! Представляешь?

— Сама пела? — я старательно изобразила восторг. — И что же?

— «Бесаме мучо», у неё голос настоящий оперный!

Целуй меня крепче, значит.

Я держала кружку обеими руками и чувствовала, как горячий фаянс согревает пальцы. Еще минуту назад мне казалось, что сумею улыбаться вечно. Теперь — нет.

— Алиса. Мне нужно поговорить с тобой серьёзно.

Что-то в моём голосе — интонация или пауза, или просто то, как я поставила кружку на стол — заставило дочку замереть. Улыбка медленно сошла с её лица.

— Мам... что-то случилось?

— Да. Алиса, мы с твоим отцом разводимся.

Тишина. Чайник на плите тихо щелкнул остывая. За окном прошелестел ветер в зеленеющих ветках.

— Это шутка?

— Нет. И я уезжаю жить в Москву. Если хочешь — давай со мной.

Алиса молчала секунду. Потом откинулась на спинку стула и сказала деловито, совсем не так, как я ожидала:

— Нет, мам. Ну как я сейчас поеду? У меня конкретная возможность: театр, где каждый спектакль — аншлаги, сценический опыт... Вот закончу театральный и тогда рвану к тебе, столицу покорять, — она на секунду помолчала. — Слушай, а зачем вы разводитесь? Чтобы московскую квартиру не потерять?

Я смотрела на неё и думала: вот откуда в девятнадцатилетней девочке этот прагматизм? Когда она успела стать такой?

— Квартира ни при чём. Разводимся не «зачем», а «почему», — я выдохнула. — Алиса, прости, что говорю тебе это. Но ты уже взрослая. Твой отец полюбил другую женщину.

Все во мне сжалось, когда я произнесла это вслух. Имею ли право вот так, в лоб, обрушить это на неё?

Но Алиса смотрела на меня с такой снисходительной, почти ласковой усмешкой, что я на мгновение почувствовала себя растерянной матерью при мудрой дочери.

— Ма, да он всегда только тебя и любил! Седина в бороду — бес в ребро, слышала такое? Перебесится и вернется. Никуда не денется. Потерпи немного, и все пройдет!

Слушала и не верила ушам. Откуда у неё эти житейские прописные истины? Из театрального? Из интернета? Из жизни, которую она ещё толком не жила?

Я опустила голову, собираясь с мыслями, заговорила медленно и чётко, как умеют говорить только очень усталые люди:

— Алиса. Я не прошу у тебя совета. И разрешения на развод тоже не прошу. Просто ставлю тебя перед фактом: мы расстаёмся.

— То есть я как бы ни при чём? — хмыкнула она.

— Ты причём. Но я не хочу перекладывать на тебя ответственность за это решение. Поэтому просто говорю, что происходит.

— Ладно. А кто она?

— Ты о ком?

— Кто эта женщина, которую папа «полюбил», как ты выражаешься.

Я помедлила. Один удар, самый неприятный.

— Это Колокольцева. Инга Геннадьевна.

Алиса дёрнулась назад так резко, что стул скрипнул по плитке.

— Вау! — она не смеялась, смотрела на меня с изумлением: — Ну вы даёте...

— Алиса. Ты взрослый человек. «Посмотри на сегодняшний отбор другим взглядом», —я говорила тихо, но каждое слово падало словно камень в воду. — Она позвонила тебе утром, а я сказала отцу о разводе только вчера поздно вечером. Тебе не кажется, что твоё устройство в театр — это просто... способ тебя удержать, подкупить? Или наказать меня? Тебя используют, дочка.

Что-то изменилось в её лице. Не сразу. Сначала она продолжала смотреть на меня с той же спокойной внимательностью. Потом взгляд стал жестче.

— Подожди. Правильно я понимаю: это не он с тобой разводится, а ты с ним?

— Какая разница...

— Есть разница. Отец не подавал на развод?

— Никто ещё не подавал. Я подам заявление и уеду.

— Понятно, — Алиса встала. Аккуратно положила вилку на тарелку. Этот маленький жест аккуратности на фоне всего остального резанул меня острее, чем крик. — Спасибо за шарлотку. Больше мучного не ем.

Она отправилась в прихожую. Я вышла следом и прислонилась к дверному косяку наблюдая.

Алиса одевалась быстро, зло: рывком накинула пальто, намотала шарф слишком туго, не так, как обычно, когда она подолгу разглядывала себя в зеркале. Щёки снова горели, но теперь уже не от радости.

Я молчала.

Она должна была принять произошедшее сама. Решить: остаться рядом с нами обоими или выбрать сторону. Я не имела права торопить её.

Алиса схватила сумку — резко, шумно — и уже у двери обернулась. Смотрела на меня секунду, и в этом взгляде было столько всего: обида, растерянность, злость. А под всем этим беспомощное, совсем детское.

— И знаешь, что я поняла? — ее руки крепко сжимали ремень сумки. — Ты считаешь меня бездарной. Не веришь, что меня могли взять без знакомств. Ну что же. Если папа и другие люди ценят меня больше, то я остаюсь с ним.

— Пока.

Дверь захлопнулась.

Не просто громко, а с той силой, с которой человек вкладывает в удар всё, что не смог сказать словами.

Я стояла в прихожей и слушала, как затихают ее шаги на лестнице. Из кухни тянуло остывающей шарлоткой. На вешалке осиротело качался забытый дочкой пояс от пальто.

Хлопок двери отдавался в груди ещё долго тупой, гулкой болью. Как бывает после удара, когда боль приходит не сразу, а после.

Больно.

Очень больно.

Я и не ждала, что будет легко. Но почему-то думала, что дочь — это другое.

Глава 5. Расставания

На работе меня уволили в два счёта. И, сказать честно, это было неприятно.

Да что там — стало для меня потрясением.

Собираясь на прием к директору филиала, я прокручивала в голове заготовленные возражения. Полагала, что Антонина Петровна начнёт уговаривать остаться, взывать к совести и нашей многолетней совместной работе.

Может, напомнит про сложный квартал, про новую инвентаризацию, про то, что замену мне так просто не найти. Я морально готовилась держать оборону. Репетировала, как буду стоять на своём, не позволю разжалобить себя.

Антонину Петровну за глаза мы звали просто Петровной. Мне она всегда нравилась: из тех женщин, что и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут, и врагов придавят если не словом, то собственным весом.

Надежная. Непробиваемая. Своя.

Она напоминала мне маму, которая возглавляла крупное предприятие и вот так же была для всех надежным тылом до последнего дня своей жизни…

За долгие годы мы с Петровной разрулили не один десяток проблем. И чего греха таить, выпили за всё это время, пожалуй, несколько бочек её любимого красного сухого. После особенно тяжелых дней на столе у неё появлялся штопор и два бокала, и она говорила своим фирменным хрипловатым голосом: «Ну, Соня, давай разберемся по-взрослому».

Я заранее смирилась с тем, что придётся отрабатывать две недели, и была к этому готова. К тому, что так просто меня не отпустят.

Но не к тому, что произошло на самом деле.

В кабинете Петровны, как всегда, витал аромат чуть горьковатых духов. Жалюзи были полуприкрыты, и сквозь них пробивалось уходящее солнце, полосами ложилось на стол.

— Жаль терять такого перспективного сотрудника, — ровным, почти скучным голосом произнесла Антонина Петровна, едва я успела выговорить своё «мне нужно уволиться, и желательно поскорее». — Но, конечно, мы пойдём навстречу. Трех дней хватит, чтобы дела передать? Раньше не получится, нужно тебя рассчитать по бухгалтерии до увольнения.

Она неспешно крутила в пальцах очки — тонкие, в роговой оправе, которые надевала исключительно для чтения вблизи. Этот жест я знала наизусть.

Пятнадцать лет мы работали бок о бок, сначала в муниципальной сети, потом здесь. Все эти годы я слышала, как она поскрипывает оправой во время трудных разговоров. Обычно это означало, что она думает. Сейчас — что разговор для нее уже закончен.

Я считала наши отношения почти дружескими. И именно поэтому её спокойствие — безмятежное, почти равнодушное — резануло меня острее, чем ожидала. Директор не спросила, почему я ухожу. Не поинтересовалась, всё ли в порядке, не предложила подумать.

Просто кивнула и всё. Как будто я сообщила ей о переносе совещания, а не о конце многих лет совместной работы.

— Ну хорошо, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно, и почти справилась. — Кому передать дела?

— Давай Лерочке. Побудет исполняющей пока.

— Лерочке? — я невольно запнулась. — Она же... не самая опытная. У нас — без малого год, Антонина Петровна. Она ещё квартальный отчёт ни разу не сдавала самостоятельно.

— Соня, надо давать дорогу молодым, — Петровна впервые за весь разговор посмотрела на меня, а не сквозь меня. Взгляд чуть снисходительный, как у человека, которому давно всё ясно, и он немного устал от того, что остальные ещё не успели догнать. — Пусть попробует. Ты согласна?

— Антонина Петровна, — я слышала собственный голос как будто издалека, — вам с ней работать...

— Ну вот и славно, — Петровна мягко, но непреклонно прикрыла этот разговор, как закрывают папку с делом. — Иди в приемную, пиши заявление. Расчет по зарплате завтра получишь, я бухгалтерию подгоню. Может, даже сегодня.

То есть меня попросту выпроваживали. Мягко, культурно, почти заботливо, но выпроваживали. Дверь за мной никто не захлопнул, нет — просто придержали, пока я выхожу, и закрыли с тихим щелчком.

Я поднялась со стула и вдруг вспомнила о бутылке. Дорогущее красное — я принесла его с собой в сумке-шопере, тайно надеясь на душевное прощание. На то, что посидим вот так, вдвоём, как бывало. Она нальет в те самые бокалы, и мы поговорим по-человечески: не как директор и сотрудник, а как две женщины, которые вместе прошли через многое.

Именно поэтому я пришла к концу рабочего дня, когда суета утихает и коридоры пустеют.

— Антонина Петровна, спасибо вам за всё, — голос мой всё-таки дрогнул совсем чуть-чуть. Я неловко вытащила бутылку из шопера и выставила на стол между нами. — Это вам.

Петровна привстала в кресле. На секунду — только на секунду — что-то изменилось в её лице. В глазах мелькнуло живое и настоящее: то ли сожаление, то ли облегчение, то ли и то и другое сразу.

Но она была мастером — через мгновение взгляд снова стал ничего не выражающим.

— Соня, мне искренне жаль с тобой прощаться, — директор вышла из-за стола и, к моему удивлению, обняла меня коротко, по-деловому, но всё же. — Ты хороший профессионал. С тобой легко работать. Желаю тебе успеха.

На том и расстались. Тёплые слова, правильные слова и ни одного лишнего. Я шла по коридору с комом невысказанного в горле и никак не могла понять, что именно в нашем разговоре меня удивило. Какая-то заноза. Слово, интонация, взгляд — что-то было, и я крутила это в голове так же, как Петровна крутила свои очки, но не могла нащупать.

В приёмной гудел принтер. Таня, молоденькая секретарша с неизменной кружкой в руке, протянула мне бланк заявления и тактично уткнулась в монитор.

Заявление об увольнении я писала с тупой болью, ныло где-то под рёбрами. Стержень скользил по бумаге легко, буквы выходили ровными, а в душе всё ощущалось смятым, как скомканный черновик.

Я прощалась с тем, что составляло добрую половину моей взрослой жизни. Со знакомым запахом аптеки — резковатым и насквозь родным. С моими девчонками, с вечным вопросом «Соня, ты в обед?» и ощущением нужности, которое давала работа — надёжным, как фундамент. С собой прежней.

Прощалась навсегда.

А можно ведь поступить по-другому?

Оставить все как было?

Ответ на этот вопрос Павел дал мне буквально через пару часов.

Глава 6. Одна навсегда

Дома я разбирала вещи.

Не хотелось брать много, только самое необходимое, то, что точно моё. Но огромный чемодан на колёсиках уже был набит до половины. Я понимала, что в конечном счёте возьму больше, чем планировала. Так бывает, когда уходишь из прошлой жизни без понимания будущей.

Павла я не ждала. Думала, что он уже переселился к своей Инге.

Но почему, собственно, я так решила? Нашу квартиру он посчитал своей. Скорее всего, его любовница со временем займёт моё место и здесь. Станет ходить по этому паркету, варить кофе на этой кухне, смотреть в это окно.

Услышала, как повернулся ключ во входной двери, потом звякнула связка о стеклянную вазочку на полке в прихожей. Жест мужа, привычный до рефлекса.

Я не вышла его встречать. Впервые за долгие годы осталась стоять у кровати, держа в руках стопку сложенных свитеров.

— Чем занимаешься?

Павел заглянул в мою комнату, где полным ходом шли сборы. Вещи я разложила на три кучи: «точно беру», «пригодится» и «хотелось бы». Последняя была самой маленькой. Я отвыкала от желаний постепенно, словно от дурной привычки.

— Павел, я сегодня подала заявление об увольнении.

Он стоял в дверях, белая рубашка сверху расстегнута. От него тянуло дорогим одеколоном с горьковатой ноткой. Тем самым, который я ему подарила на мужской праздник.

А еще я почувствовала легкий запах алкоголя.

— Соня, брось эти глупости. Ты мне нужна, и ты это знаешь, — в его голосе звучала уверенность человека, который никогда не слышал слова «нет».

Он двинулся ко мне, и я не сразу поняла его намерения. А когда поняла, вспомнила, что на мне лишь легкий бирюзовый халатик — тонкий, почти невесомый, недавно из ванны, кожа еще хранила тепло воды и запах жасминового мыла.

— Ты с ума сошёл?!

Я попыталась сопротивляться, выставила руки, почти кричала, но он будто не слышал.

Павел с силой бросил меня на постель — пружины отозвались протяжным скрипом — и придавил сверху своим тяжёлым, отточенным в тренажёрном зале телом. Я чувствовала запах пота и этого ненавистного теперь парфюма.

Чем сильнее я сопротивлялась, тем больше он распалялся. И впервые за все эти годы мой собственный муж вызвал у меня только отвращение.

Острое, физическое, до тошноты.

Тогда я сменила тактику.

Перестала сопротивляться. Расслабила каждую мышцу, обмякла, как тряпичная кукла в его руках. И сказала громко, отчётливо, с подчеркнутым спокойствием человека, которому это всё глубоко безразлично:

— Постарайся не пыхтеть так сильно. Мне, конечно, всё равно, но это немного неприятно.

Он не сразу понял, что произошло.

Несколько секунд тишины.

Только его прерывистое дыхание и где-то за окном — капли дождя по жестяному карнизу.

Я была уже без халатика, он валялся на полу, смятый бирюзовый лоскут.

Павел в расстегнутой рубашке и спущенных брюках тяжело дышал. Вдруг он остановился, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Сел на край постели. Тяжело мотнул головой.

Посмотрел на меня — глаза налитые, тёмные, почти чёрные.

— Ты...

— Я не хочу тебя, — ответила я спокойно, свесила ноги с кровати и потянулась к халатику. — Просто чтобы ты знал.

— Ах ты...

Он вскочил, и кулак с глухим треском врезался в деревянную дверцу шкафа. Потом муж выбежал из комнаты. Я слышала, как хлопнула дверь в коридоре, как загремела посуда на кухне.

С мрачным удовлетворением отметила, что крепкий шкаф выдержал удар. Четырнадцать лет он стоял в этой комнате, переживёт и это.

Потом мы сидели на кухне.

Флуоресцентная лампа над столом привычно чуть гудела. На столе стояли две кружки с остывшим чаем. Он налил их автоматически, по привычке, и мы оба не прикоснулись. Говорили, как два чужих взрослых человека, которым выпало вместе решить скучный юридический вопрос.

— Ты можешь подать на развод, но в этом городе тебя не разведут. Обещаю.

В его голосе больше не было прежней ленивой снисходительности. Только холод.

— Если ты не согласен на добровольный, то придётся через суд. Я к этому пока не готова, по деньгам. Но знаешь, штамп в паспорте мне сейчас не мешает. Может, даже в плюс пойдёт при новом трудоустройстве, — я сделала маленький глоток холодного чая. — У меня к тебе только один вопрос.