Развод уже не моя проблема

Развод уже не моя проблема

Пролог

— Нет, София! Это не семейная проблема, как ты наивно полагаешь. Глубоко ошибаешься, — свекровь делает паузу, в которой умещаются все двадцать лет моего брака. — Это твоя личная проблема. Я человек честный, уж прости, такой меня воспитали. Юлить не стану, скажу прямо: если муж пошел налево — виновата жена. Всегда.

Свекровь Агриппина Игнатьевна смотрит на меня чуть поверх очков. Зрение у неё и в семьдесят три как у ястреба. Очки носит исключительно для имиджа, чтобы скрыть мешки под глазами. В этом вся Груня: произносит гадости тихим, почти ласковым голосом, а взгляд поверх тонкой оправы тёплый, почти материнский. Будто угостила невестку пирогом.

— Ну что ты, Грунечка, не руби так с плеча, — робко вступается за меня свёкор Иван Петрович. Он сидит на краю дивана, ссутулившись, точно старый гриб, и теребит манжету рубашки. — Сонечка сама расстроена. Может, ещё обойдётся, не обязательно сразу о разводе. Пашка погуляет и домой вернется, к жене. Надо семью сохранить. Сонечка это понимает.

Я молчу. Говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии — давняя традиция старших Снежиных. Вставить слово, конечно, можно. Только меня всё равно не услышат: Агриппина Игнатьевна и Иван Петрович беседуют исключительно друг с другом, сколько бы народу ни находилось в комнате. Полвека совместной жизни сделали их гармоничным дуэтом: слаженным и непроницаемым.

Я оглядываю гостиную их загородного дома. Тяжёлые шторы цвета красного вина. Фарфоровые статуэтки на каминной полке: каждая на своем месте, ни одна не сдвинута от правильной оси.

Кресло, в котором я сижу, такое мягкое, что можно провалиться и остаться в нём навсегда.

Кляну себя за то, что вообще сюда приехала.

А ведь привело меня к Снежиным проклятое чувство долга. Решила, что старшее поколение должно узнать о нашем разводе из первых уст. Просто потому, что это правильно, так как мой муж Павел, судя по всему, сам объясняться не собирается.

Хочет сделать вид, будто ничего не произошло, многоженец хренов.

Ладно. Если тебя не слышат, то нужно спросить что-нибудь.

— Агриппина Игнатьевна, у меня к вам один вопрос. Скажите: чем именно я вас не устраивала в нашем с Павлом браке?

Свекровь не моргает. Ни секунды замешательства. Только лёгкий наклон головы, будто я спросила что-то совершенно очевидное.

— Сонечка, ну это же понятно, — журчит Груня всё тем же теплым голосом. — Похвально, конечно, что ты дослужилась до заведующей аптекой. Но это, согласись, не наш уровень. Мы — известные, уважаемые люди в этом городе. У Павлуши могла быть партия... более подходящая. Но теперь уж что говорить. Постарайся сохранить семью. Скандалы нам совершенно ни к чему.

— Грунечка, ну не надо так с Сонечкой, — снова встревает Иван Петрович. — Девочки, не ссорьтесь.

Девочки.

Смотрю на эту сцену, и что-то во мне вдруг встаёт на место с тихим щелчком. Как последняя деталь пазла, которую давно искала и, наконец, нашла. Двадцать лет я сиживала время от времени в этом кресле. Улыбалась, молчала, старалась соответствовать. Была вежливой, удобной, правильной.

Хватит.

Встаю быстро, как пружина, одергивая пиджак.

— Спасибо за всё хорошее, Агриппина Игнатьевна, Иван Петрович. Я уезжаю. Все вопросы по разводу с Павлом буду решать по возможности дистанционно.

Свекровь и свёкор провожают меня взглядами молча — не вставая с дивана, не говоря ни слова. Только Агриппина Игнатьевна слегка поджимает губы, словно я нарушила какой-то незыблемый протокол.

Выхожу из душной прихожей на улицу в солнечный апрель, в шум молодой листвы и флер только что прошедшего дождя. Порыв ветра срывает с моей головы лёгкий шарфик, едва успеваю его подхватить. Стою на крыльце, зажмурившись, подставив лицо солнцу.

И только когда начинаю дышать полной грудью, понимаю, что там, в доме, мне было страшно. По-настоящему страшно. Всё это время.

Я навсегда попрощалась со всем, с чем прожила почти половину своей жизни.

И совершенно не знала, что ждёт меня впереди.

Глава 1. Чужой запах

У меня с детства острое обоняние. Редкий дар, который приносит столько же неудобств, сколько и удовольствий. Я одинаково хорошо чувствую и легкий аромат цветущей вишни за окном, и застоявшийся запах сырости в чужом подъезде.

Именно поэтому, едва переступив порог нашей спальни, чувствую: пахнет чужими духами.

Запах едва уловим: призрак аромата, тень присутствия. Но я слышу его отчётливо: мандарин, ваниль и пачули. Молодой, дерзкий, совершенно не мой.

Я пришла после ночной смены — моя аптека уже год работает как дежурная. Павел собирается на работу, завтракает на кухне. Оттуда доносится запах свежего кофе и тостов. Привычное, уютное утро.

— Привет, пришла? — он выглянул в прихожую с дежурной улыбкой. Уже выбрит, в костюме, мыслями давно в офисе. — Ты как?

— Нормально. Возьми пакеты, я в супермаркет заехала.

Иду в спальню снять кольца и серьги, там шкатулка. Мечта одна: рухнуть и проспать часов пять до обеда.

Вот только этот запах.

Застываю посреди комнаты. Медленно оглядываюсь. Всё на своих местах, кровать аккуратно застелена. Павел всегда заправляет постель, это его привычка. Я открываю шкаф. Пусто, разумеется.

Опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать.

Там — маленький комок бумаги у самой ножки.

Сажусь на край кровати и медленно разворачиваю листок. Он оказывается сложенным вчетверо глянцевым постером: «Радости измен. Комедия. Премьера сезона» — наш местный драматический театр. А на обратной стороне вижу несколько слов от руки наискосок, торопливым почерком: «Жду в субботу! Твоя И.»

Сижу и смотрю на эту записку.

Странно, но первая мысль не «он изменяет». Первая мысль: я это знала. Всё это время знала, просто не разрешала себе знать.

Открываю смартфон, нахожу афишу театра. «Радости измен» — да, в субботу, начало в семь вечера. Билетов нет.

— Я ухожу! — доносится из коридора.

— Подожди, провожу.

Складываю постер и убираю его в карман кардигана. Интересно посмотреть на изменщика. Мне почему-то казалось, что он будет выглядеть по-другому. Будто это не у меня, образно говоря, рога отросли. А у него должны были появиться.

Но нет. Павел выглядит как обычно: собранный, подтянутый, красивый. При первой нашей встрече в него невозможно было не влюбиться: светлые волосы, ярко-голубые глаза, типаж звезды Голливуда.

В свои сорок семь он по-прежнему мужчина в расцвете сил: седина еще не тронула волосы, а смотреть умеет так, что забываешь, о чём думала. Спортивная фигура, уверенные движения. Завидный трофей для какой-нибудь молодой и амбициозной претендентки на его сердце.

— Ты очень красивая, — говорит он мне, завязывая галстук перед зеркалом. — Даже когда спишь на ходу.

— Спасибо.

Я знаю, что красивая. В свои сорок четыре сохранила фигуру, густые волосы и правильные черты лица. Многое досталось мне от природы без особых усилий. Но сейчас это почему-то совершенно неважно.

С тех пор как у меня появились ночные дежурства, а у Павла — «сложный период в бизнесе», мы всё реже занимаемся любовью. И всё реже разговариваем по-настоящему. Я начала чувствовать себя частью интерьера: красивой, удобной, привычной. Той, которую не замечают.

— Пока, — говорю я. Стою как вкопанная. Совершенно не хочется, как обычно, прижаться к нему на прощание, уткнуться носом в плечо. Просто стою.

— Сонь, приготовь что-нибудь вкусное на вечер, — говорит Павел, легко целуя меня в щёку. — Сегодня поздно приду, надо кое-что разрулить с арендаторами.

Дверь захлопывается. Я остаюсь в пустой прихожей.

«Разрулить с арендаторами». Он часто так говорит последние месяцев шесть — «поздно», «дела», «надо разобраться». Приходит около одиннадцати, голодный. Видимо, «Твоя И.» его особо не кормит.

Достаю телефон и пишу дочери в мессенджер: нужен билет на субботнюю премьеру в драме, срочно. Алиса сейчас на занятиях: она студентка института искусств, актерский факультет.

Два года назад, сразу после поступления, Павел купил ей квартиру недалеко от вуза. Дедушка с бабушкой были против театрального, конечно, — что за профессия, несерьёзно. Но дочь с детства бредила сценой, и в конце концов, все решили: пусть учится, шишек набьет — сама откажется. Пока не отказалась.

Через двадцать минут приходит ответ: «Ма, только балкон, но первый ряд, чмоки!» — и следом электронный билет. Я невольно улыбаюсь. Алиса выполнила просьбу и уже забыла о ней. Спрашивать, зачем маме так срочно понадобилась премьера, она не станет.

Итак, полдела сделано.

Я всё ещё надеюсь, что это ошибка. Что у постера есть другое объяснение, простое и логичное, которое я упускаю из-за усталости.

Набираю номер Оли, моей школьной подруги. Созваниваемся редко, но метко. Оля — психотерапевт, известный и востребованный в столице. К счастью, у нее сейчас находится свободная минута. Рассказываю историю с постером:

— Оль, я просто не в себе! Не знаю, что делать, если все это будет правдой… Самое ужасное, что через двадцать лет брака он для меня — идеал мужчины. Оль, сейчас трудно встретить человека с таким правильным пониманием, что такое семья, ну вообще... А еще он просто для меня как мужчина — единственный.

— Что ты хотела бы сделать?

Подруга «включает» психотерапевта, я это понимаю. Но мне того и надо сейчас.

— Оль, стыдно признаться, но я хочу сходить в этот театр. Увидеть все собственными глазами. У нас город маленький, думаю — неужели он открыто появится со своею любовницей? Хочу это увидеть!

— Хочешь — так сходи туда, посмотри!

Вот что это за терапевт такой!

Нет, чтобы сказать мне: расслабься, прими ванну, успокойся. А Оля считает, что нужно идти своим путем, пока не отработаешь все, как их… гештальты.

— Оль, до субботы я с ума сойду.

— Поэтому сейчас расслабься, прими ванну, успокойся, — говорит Оля, а я начинаю мысленно хихикать. — И выспись. Запомни: в нашей тяжкой женской доле главное — хорошо выспаться. И хорошо выглядеть в трудных ситуациях. Люблю!

Прощаюсь с подругой и иду в ванную. Бросаю в воду шипучий шарик с ароматом лаванды, включаю джаз из телефона, опускаюсь в горячую воду. Впервые за утро чувствую, как плечи немного опускаются.

И вспоминаю кое-что.

Десять лет назад, на юбилее нашего брака — двадцать пять гостей, праздничный стол, тост за тостом, — Агриппина Игнатьевна, между разговором о погоде и просьбой передать салат, заметила: «Паша жену на улице подобрал и в приличный дом привез». Спокойно, почти вскользь. Павел промолчал. Попытался обратить все в шутку, мол, мама Груня у нас с юморком.

Потом, дома, уже поздно ночью, я сказала ему, что забираю Алису и уезжаю. Впервые в жизни видела, как он плачет. «Я не смогу без тебя, — говорил Павел, — без тебя, без Алисы, я просто не смогу».

И я осталась.

А теперь вот лежу в ванне, смотрю в потолок и думаю: интересно, будет ли он также плакать теперь?

Театра в субботу прямо не могу дождаться!

Глава 2. Радости измен

Субботнее утро я встретила в шесть часов — сон был беспокойным. Полежала, глядя в потолок, слушая ровное дыхание Павла, тихо встала, оделась и уехала в тренажёрный зал. Там, под ритмичную музыку и монотонный гул беговой дорожки, мне немного полегчало. Тело устало, голова немного прочистилась.

Вернувшись домой, сварила борщ. Долго, тщательно — тот самый, с говяжьими ребрами и кислой капустой, который Павел обожает. Сама не понимала зачем стараюсь: то ли по привычке, то ли чтобы занять руки.

Он появился на кухне, когда борщ уже стоял на плите. Павел пришел заспанный, в домашних брюках, щурясь от света.

— Ах, какой аромат! — муж втянул воздух носом и улыбнулся. — Мой любимый запах любимого борща, который сварила любимая жена.

Он чмокнул меня в макушку. Этот субботний ритуал — поцелуй в макушку над кастрюлей еды — повторялся столько лет, что превратился в рефлекс. Раньше мне это нравилось. Казалось уютным, тёплым, нашим.

Сейчас я еле удержалась, чтобы не отстраниться.

— Может, выберемся сегодня вечером куда-нибудь? — спросила я, не оборачиваясь от плиты. — В кино. Или в ресторан.

— Сонечка, я бы с удовольствием, но сегодня в семь вечера у меня встреча. Очень важная.

Я обернулась и посмотрела на него. Просто посмотрела: молча, чуть удивлённо, как человек, который ещё не знает.

— В выходные? — произнесла я мягко.

Павел чуть заметно напрягся: признак легкого раздражения, который я научилась читать за годы совместной жизни.

— Да, понимаю, Сонь, выходные. Но так сложилось. Из Москвы приехал представитель крупной сети, там очень перспективный, «вкусный» тендер намечается. Придётся гостя ублажать: поведу в ресторан, то-сё... Бизнес есть бизнес, не всегда бывают выходные. Прости, зайка.

«Зайка». Сорок четыре года этому «зайке».

— Хорошо, медведик, — ответила я ровно. — Тогда я с девчонками нашими потусуюсь. Нина приглашала на день рождения, я хотела отказаться, а теперь съезжу. Вы в какой ресторан идёте?

— М-м, пока не решили.

— Мы, как всегда, в «Лотосе». Ты же знаешь.

— А, ну мы в какое-нибудь более помпезное место гостя поведем.

— Понятно. Тогда на вечер ничего не готовлю, поеду в парикмахерскую.

— Да, зайчонок, а я борщика поем!

Он уже тянулся за тарелкой. Довольный. Спокойный. Абсолютно спокойный.

Я отвернулась к плите.

Сердце сжалось болезненно, туго, как мышца при судороге. Ложь.

Захотелось выйти из кухни, закрыть за собой дверь ванной и разрыдаться. По-настоящему: некрасиво, не сдерживаясь. Но я не могла себе этого позволить. Не сейчас, не здесь, иначе вся моя задумка с театром рассыплется.

Я поставила тарелку перед мужем, налила борщ и сказала себе: потом. Поплачешь потом. А пока — соберись.

Вспомнилось старое, почти забытое. Та девочка, которая брала первые места на олимпиадах по химии, а потом выиграла вузовский конкурс «Краса фармации» и не краснела от победы, потому что заслужила её честно.

Та, что умела идти вперёд не оглядываясь.

Соня, возьми себя в руки, сказала я себе. И не думай, будто что-то ещё можно исправить. Если муж пошел налево — будет идти, пока лоб себе не расшибёт. Не стоит ставить ему подпорки.

Пока Павел с аппетитом поглощал мой борщ, я пошла в спальню.

Из дальнего угла шкафа достала японское платье черничного цвета — давно не надёванное, купленное в один из тех периодов, когда мне ещё хотелось нравиться самой себе. К нему — чёрный кардиган и шведские полусапожки из мягкой кожи на высоком каблуке.

Разложила всё на кровати и посмотрела на этот наряд как на союзника.

Потом — салон красоты «Модерн», куда я, разумеется, записалась ещё вчера. Стрижка, укладка, маникюр, брови. Всё включено.

Из «Модерна» я вышла такой, что впору снова идти на конкурс «Краса фармации». Посмотрела на своё отражение в витрине и подумала: ну, здравствуй.

В театре у меня было скромное место на балконе в первом ряду. Отсюда хорошо видна и сцена, и «директорская» ложа справа, почти над сценой.

Я нашла Павла взглядом сразу, едва вошла.

Он сидел в ложе рядом с темноволосой девушкой лет двадцати семи в платье цвета фуксии, с тонкими запястьями и очень прямой спиной. Они о чём-то говорили, наклонившись друг к другу, и она засмеялась, запрокинув голову, легко, как смеются люди, которым хорошо.

Я смотрела на них и думала, что мне должно быть больно. Именно сейчас надо бы почувствовать что-нибудь острое, рвущее — ревность, отчаяние, ярость. Но вместо этого мои чувства словно замерли. Странно тихо. Как будто все уже случилось раньше. А сейчас я просто смотрю на подтверждение того, что давно знала.

Рядом со мной перешептывались две пожилые дамы, обе смотрели в сторону ложи.

— Это Павел, сын Снежина Ивана Петровича, ну того, что был главой администрации, помнишь? — объясняла одна другой. — А рядом с ним — Колокольцева, Инга Геннадьевна, она сейчас возглавляет молодежное управление. Как голубки сидят!

Начальница управления — это не заведующая аптекой. Груня будет довольна.

Спектакль я смотрела внимательно и даже, как ни странно, с удовольствием. Актёры играли измены легко, с иронией и почти нежной насмешкой над человеческой природой. В зале смеялись. Я тоже, пару раз. Тема была, что называется, близка.

Только к своей жизни я не хотела примерять эту лёгкость. Делить мужа с кем бы то ни было — пусть даже с начальницей управления — я была не готова.

Из зала я выходила в толпе театралов не торопясь, нарочно чуть замедлив шаг у выхода. На лестнице мы столкнулись почти нос к носу.

Павел увидел меня и на долю секунды застыл. Я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить желания сделать вид, будто мы незнакомы.

Я не дала ему этой возможности.

— Привет! — шагнула к нему, как будто именно здесь и ожидала его встретить. Обняла, прижалась на секунду и почувствовала, как он напрягся. — Вот так встреча!

— Привет, — Павел неловко высвободился из объятий, пытаясь одновременно слегка отодвинуться от Инги, которая прижалась к нему справа, и сделать это не слишком явно.

Я взяла его под руку слева и пошла рядом спокойно, будто прогуливаясь. Инга оказалась по другую сторону. Люди вокруг бросали на нас взгляды.

— Как здорово, что мы встретились! — продолжала я тем же тоном светской болтовни.

Внизу Павел, наконец, собрался с духом:

— Инга Геннадьевна, это моя жена София. Соня, это Инга Геннадьевна — начальник управления молодёжной политики.

— Очень приятно, — Инга протянула руку с отработанной светской улыбкой.

Я едва скользнула по этой руке взглядом, слегка кивнула и повернулась к Павлу с выражением легкого недоумения:

— Надо же... А ты говорил про какой-то «вкусный тендер» и московского представителя. Странно...

Инга поджала губы. Секундная пауза — и я почувствовала, что она готова ответить. Что-то резкое и ядовитое.

Я не стала ждать.

— Паша, ты домой?

— Да, конечно, — он отделился от Инги, торопливо с ней попрощался и пошёл за мной.

До дома мы ехали каждый на своей машине. В эти двадцать минут я успела почувствовать всё, что так старательно откладывала весь день: и злость, и настоящее горе, и острое, почти физическое ощущение утраты — не мужа, нет. Другого. Той версии нашей жизни, которую я, оказывается, всё ещё продолжала беречь в душе.

В подъезде Павел догнал меня, взял за плечи и развернул к себе.

— Что за цирк ты устроила, Соня?!

Из лифта вышла соседка. Мы поздоровались, поднялись молча. И уже дома, едва закрылась дверь, Павел сказал:

— Нам нужно серьёзно поговорить.

— Да, — согласилась я. — Скажи сразу: Инга — твоя любовница?

Он усмехнулся коротко, чуть напряженно.

— Не прошло и года, как ты поняла.

Вот и всё. Никаких оправданий. Никакого «ты ошибаешься». Просто усмешка, почти снисходительная.

Я почувствовала, как сердце проваливается вниз глухо, как камень в воду. А потом, через удар, поднялась злость. Чистая и горячая.

— Значит, я готовила тебе борщи, стирала рубашки, следила за домом, дежурила ночами в аптеке... А ты...

— Сонь, не пыли, — он поморщился с таким видом, словно его вынуждают заниматься неприятным делом. — Успокойся и раскинь мозгами. Устраивать скандалы не в твоих интересах. Выпей воды, остынь… Да, я люблю Ингу. Она по-настоящему живая! Как тебе объяснить… с ней я тоже чувствую себя живым. И у нас много общего, так бывает.

— Интересно. Что же общего у тебя с человеком на двадцать лет моложе?

— На девятнадцать с половиной, — он поправил так, словно мы занимались снятием показаний счетчиков. — У нас с ней общий неуемный интерес к жизни во всех её проявлениях. К сексу, в том числе. Прости, но я ещё не готов к пенсионерским удовольствиям, таким как твои картины по номерам...

Вот это было уже точно в цель.

Два года назад картины по номерам увлекли весь наш аптечный коллектив. Мы раскрашивали их вечерами, обсуждали, хвалились друг другу. Павел тогда сказал что-то про «пенсионерское хобби» небрежно, посмеиваясь.

Я не ответила. Просто тихо выбросила все свои картины.

И сейчас поняла: я тогда уже начала уменьшаться. Становиться тише, незаметнее, удобнее. Убирать то, что ему не нравилось. И вот к чему пришла.

Пока я молчала, Павел сделал шаг ближе и мягко обнял меня, почти нежно. Как обнимают того, кого хотят успокоить и одновременно убедить.

Плечи дернулись как от удара током. Я отстранилась.

— Соня, мы прожили вместе двадцать лет. У нас замечательная дочь. Это многого стоит. Я понимаю, что ты расстроена. Но подумай: что ты теряешь? У тебя есть всё: квартира, положение, любимая работа...

— И что ты предлагаешь?

— Я не собираюсь тебя бросать, — голос Павла был почти добрым. — Не бойся. Ты моя жена, ею и останешься. А Инга — это другое. Поздняя любовь. И последняя. Инга ничего не требует, не претендует на наш брак. Мы вполне можем существовать так как будто...

Он продолжал рассказывать, какой прекрасной будет наша жизнь втроем.

Я слушала молча.

Павел говорил обстоятельно, почти деловито, выстраивая конструкцию нашего существования: жена здесь, любовница там, всем хватит места, никто не пострадает. Мне даже, по его расчётам, кое-что перепадало: стабильность, статус, иногда секс. Ну и материально, мол, не теряю.

Я слушала и думала о борще. О том, как вставала в шесть утра. О выброшенных картинах. Как двадцать лет убирала из своей жизни всё, что могло ему, его родителям, не понравиться. И в итоге убрала так много, что почти перестала замечать: вообще все, что дорого мне, исчезло.

Когда он закончил, я сказала:

— Паша, я все хорошо поняла. Ты меня не бросишь. Но дело в том, что брошу тебя я.

Павел смотрел на меня и раздумывал.

Первый раз за весь вечер не знал, что сказать.

А я почувствовала, как в груди то самое, сжатое с утра, наконец отпустило.

Глава 3. Все не мое

Пауза затянулась. Павел молчал, будто собираясь с мыслями. Я стояла посреди гостиной и смотрела на мужчину, с которым жила бок о бок и которого, оказывается, совсем не знала.

— Хорошо, София, — наконец произнёс он ровным, почти скучающим голосом. — Давай только присядем, вот сюда, в кресла. И спокойно всё обсудим.

Спокойно. Я едва не засмеялась.

— Давай, — сказала я и опустилась в кресло, просто ноги уже не держали.

— Я понимаю твоё состояние, — начал Павел, скрестив руки на груди. Тон абсолютно деловой, словно и не было у нас с ним двадцати лет совместной жизни, «и в радости, и в горе». — Ты сейчас на эмоциях. Поэтому для дальнейших размышлений дам тебе весь расклад: с чем останешься после развода.

Я взглянула на него с почти отстраненным интересом. Всегда знала, что мой муж — деловой человек. Но не думала, что однажды окажусь в роли его проштрафившегося партнёра.

— Даже твоя машина записана на меня, — продолжал Павел, определенно получая удовольствие от каждого слова. — Я уже не говорю о квартире, даче и прочем имуществе. Ты приехала в этот город ни с чем. С этим и уйдёшь. Недвижимость, на которой я зарабатываю, досталась мне от отца до регистрации нашего брака. Твоей доли там нет, и претендовать ты не можешь. Можешь, конечно, попробовать посудиться.

Последнее он произнес с такой ленивой усмешкой, что у меня перехватило дыхание. В его глазах было столько уверенности в собственном могуществе, что все слова возмущения вдруг намертво застряли в горле.

Двадцать лет рядом — и ничего? Ни-че-го?

Вспыхнувшее было желание доказать, закричать угасло от одного этого взгляда. Я смотрела на Павла и видела абсолютно чужого человека.